Стратагема Невинности

Семь лет Фаготу ознаменовались Великой Войной за Независимость… от пуговиц. Он объявил, что «эти круглые штуки существуют только чтобы усложнять жизнь великим магам» и в течение недели методично срезал их со всей своей и части чужой одежды. Воланд, обнаружив отсутствие пуговиц на своём церемониальном плаще, лишь поднял бровь. — Объяснись, — потребовал он, глядя на сына, щеголявшего в камзоле, стянутом верёвкой. — Это символ протеста против устаревших форм, папа! — С вызовом заявил Фагот, гордо вскинув подбородок. — Я ввожу новую моду. На завязки. — Твоя новая мода, — парировал Воланд, щёлкая пальцами, — отныне будет заключаться в пришивании этих «устаревших форм» обратно. Вручную. Каждую. И да поможет тебе Сатана, если хоть одна стежка будет кривой. Вечер застал Фаготу за иголкой, под насмешливые комментарии Бегемота, дегустировавшего селёдку неподалёку. — Левее, криворукий! Нет, правее! Ой, да всё равно у тебя получится каракули лапой осла. — А ты помолчи, мешок с перхотью! — Огрызался мальчик, тыча иголкой в напёрсток. Но когда он, засидевшись допоздна, заснул над работой, именно Воланд аккуратно распустил самые уродливые стежки и сделал за него несколько идеальных, невидимой демонической нитью. В восемь лет Фагoт открыл для себя магию музыки. К всеобщему ужасу, его инструментом стал барабан. Не просто барабан, а нечто, созданное им самим из медного таза и натянутой на него шкуры особенно болтливого имперского чертяки. Звук был таким, что у Геллы трескались флаконы с пудрой, а у Азазелло дёргался глаз. — Мессир! — Вломился как-то в кабинет Азазелло, едва не теряя сознание от какофонии, доносившейся из зала. — Он опять! Уже три часа! Это похуже пыток грешников в седьмом рву! Воланд, работавший над картой звёздных скоплений, отложил перо. — Терпение, Азазелло. Он изучает ритм мироздания. — Какое мироздание?! Он выбивает ритм похабной песенки, которую Бегемoт научил его вчера! Воланд вздохнул, поднялся и направился в зал. Фагот, красный от усердия, колотил палками по своему творению. — Папа! Слушай! Это называется «Адская серенада»! — Более чем, — сухо согласился Воланд. Он подошёл, взял у мальчика палочки. — Но любая серенада требует… динамики. Смотри. И князь тьмы, повелитель преисподней, провёл несколько минут, объясняя «сыну» азы музыкального такта. Показывал, как извлекать не только грохот, но и лёгкий, почти невесомый перезвон. Фагот слушал, раскрыв рот. Азазелло, наблюдавший из-за двери, рухнул в обморок. К десяти годам Фагoт уже уверенно управлял простыми стихиями и мог заставить плясать огонь в камине в такт своей воле. Но его главной страстью стали истории. Он мог часами сидеть в библиотеке, устроившись на полу у кресла Воланда, и слушать, как тот читает вслух хроники павших империй, трактаты по алхимии или сатирические стишки Бегемота. Именно в эти вечера их физический контакт изменился, но не исчез. Порой, увлекшись чтением особенно страшной сказки о троллях, Фагот неосознанно отползал ближе к креслу и в конце концов устраивался, прислонившись спиной к его ноге. Воланд никогда не отстранялся. А однажды, после особенно удачного дня, когда Фаготу удалось впервые телепортировать Бегемота прямиком в ванную с ледяной водой (что кот приписал «вероломному нападению водяных духов»), мальчишка ворвался в кабинет отца в припадке безудержной радости. — Получилось! Папа, видел? Я его! Прямо в воду! Не долго думая, он запрыгнул с разбегу на спину кресла, свесил руки Воланду на плечи и принялся трясти его, тыча пальцем в сторону коридора, откуда доносилось яростное ругательство промокшего кота. — Видел, — ответил Воланд, не отрываясь от свитка, но позволив повиснуть на себе этому живому, смеющемуся грузу. — Поздравляю. Теперь готовься к мести. Бегемот злопамятен. — Пусть попробует! — Весело выкрикнул Фагoт и, соскользнув с кресла, устроил победный танец прямо на персидском ковре, пока Воланд прятал улыбку в ладонь. Были и другие моменты. Когда Фагoт, измученный сложным заклинанием, просто падал на диван в кабинете с драматичным стоном: «Умру сейчас. От истощения магических сил. Никто не любит, никто не жалеет». Воланд, не поднимая глаз от работы, протягивал руку и проводил пальцами по его взъерошенным волосам. — Если умрёшь, придётся воскрешать. Лишние хлопоты. — А если я очень-очень тихо умру? — Упрямо бормотал Фагoт, уже засыпая под этими редкими, драгоценными прикосновениями. — Тишина в моих владениях всегда подозрительна. Так что нет. И Фагoт засыпал с улыбкой,чувствуя себя в полной безопасности. На двенадцатилетие Фагoт получил от «отца» не просто подарок, а целый квест. Воланд вручил ему старую, потрёпанную карту с тайником, где был спрятан «ключ от всех дверей» (как выяснилось позже, это была волшебная отмычка, открывавшая всё, кроме двери в кладовую Бегемота с его припасами). Весь день Фагoт носился по апартаментам, заглядывая под ковры и за портьеры, а Воланд с невозмутимым видом наблюдал за этой охотой, изредка подавая загадочные подсказки. — Ищи там, где тень полуденная сливается с полуночной. — Папа, у нас тут вечно полумрак! — Хохотал Фагoт, уже заползая под стол. В итоге «ключ» оказался приклеенным на обратной стороне любимой чаши Бегемота, из которой кот только что ел варенье. Пока Бегемoт с возмущённым мявом оттирал лапу от засохшей сладости, Фагoт висел на шее у «отца», ликуя, а Воланд, кажется, даже на секунду обнял его в ответ, прежде чем снова надеть маску строгости. В тот же возраст Фагoт стал тенью Азазелло. Он научился обращаться с тем самым клинком из кости падшего ангела так, что воздух свистел, рассечённый на атомы. Он уже не тыкал пальцем, а касался руки Воланда, чтобы привлечь внимание. Не обнимал, а просто стоял рядом, их плечи почти соприкасались. Молчаливая близость стала их новым языком. В тринадцать случился первый настоящий бунт. Фагoт, чьё тело начало меняться, а голос ломаться, отказался выполнять одно из заданий — вызвать дождь из лягушек над московским планетарием. — Это бессмысленно! — Заявил он, впервые глядя Воланду прямо в глаза без тени страха, лишь с холодным, юношеским максимализмом. — Это глупо и по-детски. Я не шут. Воздух в кабинете сгустился. Бегемoт замер с полосатой селёдкой на полпути ко рту. Даже Азазелло отвёл взгляд. — Ты — кто я скажу, — тихо, но с такой силой, что задрожали стёкла в витринах, произнёс Воланд. Они смотрели друг на друга — древний повелитель и юный бунтарь. И тогда Фагoт сделал нечто неожиданное. Он не надулся, не ушёл, не стал спорить. Он шагнул вперёд, взял руку Воланда — большую, холодную — и прижал её ко своему лбу в странном, почти рыцарском жесте. Старом жесте верности. — Тогда прикажи, отец, — сказал он, и голос его был твёрд. — И я исполню. Но я протестую. Воланд смотрел на него. Гнев отступил, сменившись чем-то сложным, почти горьким. Он не стал приказывать. — Уходи, — сказал он устало. — Иди… читай. О балансе. О том, что даже глупость имеет свой смысл. Фагoт кивнул и вышел. А Воланд весь вечер просидел в кресле, глядя на свою руку, которая всё ещё помнила тепло его лба. В шестнадцать всё изменилось. Память хлынула, как прорвавшая плотину вода. Это уже не были обрывки — это были целые сцены, диалоги, ощущения. Вкус дешёвого портвейна в устах давно сгнившего грешника. Запах пыли в библиотеке, которой больше не существовало. Боль от потери, о которой он и забыть-то не успел. И именно в этот же период случилось нечто, что Фагот немедленно возвёл в ранг личного величайшего достижения: он перерос «отца». Сначала на палец, затем на ладонь, и, наконец, его макушка уверенно возвышалась над головой Воланда на целую голову. Это открытие Фагот встретил с неподдельным восторгом, который тут же превратил в источник бесконечного, ласкового издевательства — отчаянной попытки вернуть лёгкость в мир, рушившийся под тяжестью возвращающихся воспоминаний. Однажды утром, войдя в столовую, где Воланд с обычной невозмутимостью просматривал утренние сводки из преисподней, Фагот остановился позади его стула, положил подбородок на его макушку и с притворным сочувствием вздохнул: — Папочка, ты не расстраивайся, что все твои демоны скоро будут выше тебя. Главное — величина не физическая, а духовная. Ну, или так говорят те, кто не вырос. Воланд даже не вздрогнул.Он медленно отпил глоток кофе, поставил чашку и ровным голосом, не оборачиваясь, произнёс: — Рост компенсируется, во-первых, умением не ставить локти на голову своему повелителю. А во-вторых, — он щёлкнул пальцами, — знанием заклятий, которые могут уменьшить наглеца до размера садовой улитки. Стул под Фаготом мгновенно съёжился, став на несколько сантиметров ниже. Фагот фыркнул, но отступил, с трудом скрывая смех, который тут же застрял в горле, когда в памяти всплыл образ — он, Коровьев, стоит, согнувшись в почтительном, но насмешливом поклоне перед тем же самым повелителем. Ничего не менялось. Эта игра стала их новым, странным ритуалом, якорем в бушующем море его сознания. Проходя мимо, Фагот мог запросто положить руку Воланду на плечо и снисходительно похлопать: — Не тужи, отец. Я тебя всё равно люблю, даже такого… компактного. — Твоё великодушие не знает границ, — сухо парировал Воланд, но не отстранялся от прикосновения. Казалось, он даже стал чуть чаще позволять себе подобные вольности, как будто проверяя новые границы их изменившихся отношений, пытаясь прочитать в его глазах ответ на не заданный вопрос. Во время уроков по тактической магии, когда они стояли у огромной карты вымышленного сражения, Фагот нагибался к самому уху отца и шёпотом, который был слышен всем в комнате, говорил: — Папочка, тебе не нужно на цыпочки вставать, чтобы увидеть войска на той стороне реки. Я тебе всё перескажу. Или, хочешь, на руках подержу? Воланд в ответ лишь проводил рукой по воздуху,и карта мгновенно поднималась, паря на уровне его глаз. — Спасибо за заботу, — его голос был сладок, как яд. — Но я предпочитаю, чтобы мои стратегические планы не зависели от чьей-то спины, особенно такой долговязой и неустойчивой. — Ой, — делал вид, что обиделся, Фагот, чувствуя, как за этим привычным флиртом кроется бездна. — Это уже личное. Но самая памятная история произошла, когда Фагот, войдя в кабинет, застал «отца» в неловкой позе. Воланд, встав на цыпочки, пытался достать с самой верхней полки массивный фолиант (и не понятно, почему не воспользовался магией). Книга зацепилась за соседний том и не поддавалась. — Позвольте помочь, ваша компактность, — с привычным придыханием проговорил Фагот, легко снимая книгу. Его пальцы коснулись потрёпанного переплёта, и он узнал его. Это была та самая пародийная книга Бегемота — «Как воспитать идеального демона за 7 дней». Но что ей делать здесь, среди серьёзных фолиантов? Прежде чем с лёгким поклоном вручить её Воланду, его взгляд упал на торчащие из-под обложки помятые, пожелтевшие края бумаги. Это были не страницы книги. Мелькнул знакомый кривой рисунок — синий дракон, изрыгающий на котёл с надписью «Каша» зелёное пламя. Его рисунок. Ему было лет шесть. Фагот замер. Воланд, поймав его взгляд, почти выхватил книгу, стараясь прижать её к себе, чтобы скрыть содержимое. На его обычно бесстрастном лице промелькнуло что-то похожее на замешательство, даже на стыд. — Папочка, — голос Фагота внезапно осип. Все шутки про рост мгновенно вылетели из головы, смытые внезапным, горячим валом нежности и понимания. Он понял ВСЁ. Почему книга была тут. Что хранилось внутри вместо глупых глав про воспитание. Это был тайник. Сокровищница. Тщательно скрываемый архив его детства, который князь тьмы не смог выбросить. — Это… забытый трактат, — глухо пробормотал Воланд, отворачиваясь, чтобы убрать книгу в ящик стола. — Не представляет ценности. Но Фагот не дал ему это сделать. Он действовал не думая, на чистом порыве. Он шагнул вперёд, обошёл стол и прежде чем Воланд опомнился, обнял его. Обнял сильно, по-взрослому, чувствуя под руками жёсткую ткань мантии и упругое мышечное напряжение спины. Он прижался щекой к его виску, впервые за долгое время оказавшись физически выше. — Спасибо, — прошептал он ему в ухо, и в его голосе не было ни намёка на издевку, только сдавленная, неподдельная благодарность. — Что сохранил. Воланд застыл. Его руки, сжимавшие книгу, опустились. Он не отвечал на объятие, но и не оттолкнул. Он стоял, позволив этому внезапному, молчаливому проявлению чувств накрыть себя, как волной. В воздухе висела тишина, густая и красноречивая. Через мгновение Фагот отступил, словно спохватившись. На его лице снова появилась привычная лёгкая усмешка, но теперь она была мягкой, без тени язвительности. — Ладно, не смущайся, отец. Твой секрет в безопасности. Я никому не скажу, что у повелителя преисподней под обложкой идиотской книги хранится коллекция… ммм… стратегических карт с драконами. Он повернулся и вышел из кабинета, оставив Воланда одного с книгой в руках и с лицом, на котором всё ещё читалось смятение. Князь тьмы медленно открыл фолиант. На него смотрел улыбающийся желтоволосый демон с рожками — творение семилетнего Фагота. Воланд провёл пальцами по шершавой бумаге, а затем резко захлопнул книгу, запирая её в самом глубоком ящике стола. Но щёки его горели, а в груди что-то сжалось — болезненно и сладко одновременно. Этот момент стал невидимой чертой. После него шутки про рост стали тише, а в прикосновениях Фагота, когда он обычно касался его плеча или спины, проскальзывала уже не только поддразнивающая нежность, но и глубокая, неподдельная благодарность. Они оба понимали, что что-то обнажилось, что-то важное и хрупкое, и теперь его нужно было беречь, прикрывая всё теми же старыми, привычными играми. Фагот завёл тетрадь. Не магический фолиант, а простую, потрёпанную тетрадь в чёрной обложке. Он прятал её под половицей в своей комнате. По ночам, при свете свечи, он записывал всё, что приходило. Сначала беспорядочно, потом — пытаясь выстроить хронологию, найти причинно-следственные связи. «Сегодня вспомнил, как мы с Бегемотом устроили „наводнение“ в канцелярии седьмого круга. Чертихи визжали, бумаги плавали. Воланд… отец… сделал вид, что страшно зол. Но в уголке его глаз пряталась искорка. Он всегда ценил хорошую шутку, даже глупую. Особенно глупую». «Всплыло имя — Абадонна. Кто это? Лицо не помню, только ощущение… холода и тихой, всепоглощающей печали. И уважения. Сильного уважения». «Сегодня во время урока по перемещению в пространстве я чуть не провалился в бездну. Отец схватил меня за руку. Его пальцы впились в запястье так, что останутся синяки. Он не кричал. Он просто смотрел. И в его глазах был не гнев, а… страх. Настоящий, животный страх. Он боится меня потерять. Это самая страшная пытка, которую они могли для него придумать. Не смерть. Не предательство. А привязанность. Они превратили его величайшую силу в уязвимость. И я — оружие. Я — троянский конь в его крепости». Он писал и чувствовал, как сжимается горло. Он был их оружием. Его любовь, его потребность в ласке — всё это было спланированным оружием против того, кого он любил больше жизни. Он плакал. Тихо, чтобы никто не услышал. Слёзы падали на бумагу, размывая чернила. И между строк о боли и предательстве он вклеивал и эти моменты: «Сегодня снова назвал его «папочкой» за рост. Он пригрозил превратить меня в улитку. Азазелло чуть не подавился от смеха. Иногда кажется, он играет в эту игру так же отчаянно, как и я. Как будто мы оба пытаемся ухватиться за что-то простое, пока сложное не разорвало нас на части». А наутро он снова был «сыном». Улыбался, шутил с Бегемотом, тренировался с Азазелло, моментами помогал Гелле в "домашних" делах, спорил с отцом о магических теориях. Эта двойная жизнь выжигала его изнутри. В семнадцать он сложил пазл. Он понял всё. Цель ангелов была не в том, чтобы убить Воланда. Их цель была хуже — обессилить его, сделать человечным, уязвимым, привязанным. Посадить в самое сердце ада семя сомнения, жалости, любви. Чтобы оно проросло и разрушило всё изнутри. И план сработал. Воланд изменился. Он смеялся громче. Молчал задумчивее. Смотрел на него… как... И это было самой изощрённой пыткой для них обоих. И тогда же, в семнадцать, пришло другое осознание. То, что заставляло его сердце биться чаще, когда Воланд входил в комнату. То, что заставляло его искать любой предлог для прикосновения — поправить мантию, передать книгу, просто постоять рядом. Это была не сыновья любовь. Это было то же самое, что он чувствовал и раньше, но тогда это тонуло в слоях иронии, сарказма и игры. Теперь же, лишённое прежних масок, это чувство предстало перед ним во всей своей оглушительной простоте. Он любил его. Так же, как и тогда. Возможно, даже сильнее. Он испугался. Испугался этого чувства, потому что оно делало его идеальным оружием. И он испугался сказать. Потому что если Воланд узнает, что он всё помнил… что он не невинный ребёнок, а расчётливый, пусть и любящий, демон с памятью… что тогда? Рухнет этот хрупкий мир, который они построили? Исчезнет эта нежность в глазах «отца», сменившись холодным расчетом или, что хуже, разочарованием? Он решил молчать. Носить маску дальше. Ради него. Ради этой странной, новой жизни, которая, несмотря на боль, была бесценным даром. Их жизнь тем временем продолжала быть наполненной абсурдом, который стал его единственным спасением. Как-то раз Фагот, экспериментируя с зельем невидимости, переборщил с ингредиентами и сделал невидимым всего Бегемота, кроме усов и полосатого хвоста. Кот носился по апартаментам, крича: «Я — дух Великого Полосатика! Смерть селёдке!», пока Азазелло не поймал его, наступив на хвост. Фагот смеялся до слёз, и этот смех на несколько минут заглушал внутреннюю боль. В другой раз Фагот, дабы развеять скуку, устроил в бальном зале битву оживших доспехов. Воланд, прерванный от составления звёздной карты грохотом, вышел, увидел это безобразие и… присоединился. Они с Фаготом весь вечер командовали армиями рыцарей, пока Гелла с Азазелло делали ставки на победителя. И в эти моменты Фагот забывал обо всём. Он был просто счастливым юношей, играющим с «отцом». Но были и тихие вечера. Когда они вдвоём сидели на балконе, глядя на искусственные звёзды московского неба, и Фагот рассуждал о природе времени, а Воланд слушал, изредка вставляя замечания. Их пальцы иногда лежали на каменном парапете в сантиметре друг от друга. Не соприкасаясь. Но чувствуя близость. И в эти моменты Фаготу хотелось кричать от напряжения. Он видел, как Воланд смотрит на него — в его взгляде читалась догадка, почти уверенность. Но он молчал. К двадцати годам Фагот стал тем, кем должен был стать — могущественным, остроумным, опасным демоном. Его сила была иной, не такой, как у прежнего Коровьева — менее показной, более сконцентрированной и точной. Он больше не искал поводов для прикосновений. Но когда их руки случайно соприкасались, когда Воланд, проходя, клал руку ему на плечо, Фагот замирал, и по его телу пробегала молния. Он всё знал. Он всё помнил. И он молчал. Его страх говорить только усилился. Теперь он боялся разрушить то равновесие, тот странный покой, что установился между ними. Однажды ночью Воланд застал его в библиотеке. Фагот стоял у окна, держа в руках тот самый камень-амулет. Лунный свет падал на его лицо, и в его профиле, в напряжённой линии губ Воланд с абсолютной ясностью увидел не юношу, а своего старого шута. Того, кто следовал за ним сквозь века. — Фагот, — позвал он тихо. Фагот обернулся. И на его лице не было ни тени детской наивности. Только знание. Глубокое, бездонное, горькое и нежное одновременно. Он не сказал «мессир». Он не сказал ничего. Он просто смотрел. Воланд хотел спросить. Хотел узнать правду. «Ты помнишь? Почему молчишь? Что это за игра?» Но он видел этот взгляд. Видел амулет в его руке. Видел лёгкую дрожь в пальцах. И понял, что это не игра. Это что-то большее. Что-то, что даже он, Князь Тьмы, боялся потревожить. — Ничего, — сказал Воланд, и его голос прозвучал непривычно глухо. — Уже поздно. Иди спать. — Хорошо, — так же тихо ответил Фагот. Он надел амулет на шею и прошёл мимо. Их плечи едва коснулись друг друга в дверном проёме. Искра боли и понимания пробежала между ними. Воланд остался один. Он подошёл к окну, на которое только что смотрел его… его Фагот. Его «сын». Его шут. Его боль. Его спасение. Он догадывался. Он почти был уверен. Но он не понимал самого главного — почему тот молчит. Что заставляет его продолжать эту сложную, многолетнюю мимикрию? Страх? Жестокость? Или что-то ещё, чего даже он не мог постичь? И Воланд впервые за долгие века почувствовал себя не просто уставшим. Он почувствовал себя слепцом, который стоит на краю пропасти и чувствует исходящее от неё дыхание, но не видит её глубины. И единственный, кто мог бы быть его поводырём, предпочитал молчать, глядя на него глазами, полными такой всепонимающей любви, что от неё закипала кровь в жилах. Разговор назрел. Он витал в воздухе, тяжелый и неминуемый, как гроза перед дождём. Оставалось только дождаться первой молнии.