Стратагема Невинности

Зал преисподней искрился ледяным блеском. Фагот щелчком пальцев закручивал гирлянды из спинных хребтов грешников вокруг колонн, напевая песенку, которую Воланд напевал ему в шесть лет, когда мальчишка боялся теней под кроватью. Он изменял пространство не прилагая к этому особых усилий, он плавно, с грацией танцора двигался по залу, возвышая колонны, украшая стены, добавляя новое, убирая старое. Фагот щёлкал пальцами, превращая коридор в лабиринт из зеркал, где каждое отражение показывало грешникам их самые постыдные моменты. Его пальцы машинально потрогали амулет на шее — тот самый камень с гравировкой «Папино сокровище» (банально, конечно, но Фагот сам штыком настоял в семь лет на том, чтобы надпись была именно эта. «Помнишь, как ты привязал его мне на день рождения? — смеялся семилетний Фагот, болтая ногами на краю трона. — Сказал, что это ключ от всех дверей, кроме кладовой Бегемота!» Сейчас «ключ» жёг кожу. Каждый завиток на камне напоминал о годах, когда он был одновременно и актёром, и зрителем в этой странной пьесе. — Лети, лети, мой черный ворон, за мной, за мной, в кромешный сон... — Его голос, теперь низкий и насмешливый, заставлял плавиться витражи с изображением ангельских хоров. На одном из стёкол чудом уцелел детский рисунок — синий дракончик, усердно выцарапанный шестилетним Фаготом. Воланд наблюдал за ним со стороны и в сердце что-то кололо. Его рыцарь, что веками был рядом, вновь понимал его с полуслова, с полувзгляда, он больше не вис у него на плечах, не прижимался ночами, подделывая страх, когда на улицы сотрясали грозы. Регент снова стал собой, но... Дополненным. С детским блеском в тяжёлых, вечных глазах. Фагот знал, что дьявол за ним наблюдает, отчего пел громче, завершая готовить залы к "торжеству". — Отец, — Фагот внезапно материализовался перед ним, держа в руках диадему из слёз предателей. — Сегодняшний бал будет… особенным. Обещаю, ангельские шпионы обзавидуются. Его глаза блестели как в пять лет, когда он подложил жабу в постель кардиналу. Но теперь в этом блеске таилась тень знания, что заставляло Воланда стискивать зубы. Он не решался спросить почему Фагот продолжал называть его «отцом», если все вспомнил. *** Холодные руки Геллы ловко завивали Маргарите волосы, укладывая их в легкие кудри, что волнами спадали на плечи. Рыцарь же, в черном фраке и вновь с привычными светлыми усишками над губой, поправлял ей платье из застывших слез предателей. — Ты уверен, что эти... шипы на корсете не слишком агрессивны? — Вопросил кот, натягивая Маргарите розовые перчатки на руки. (В этот раз кот наконец-то отстоял право розовых перчаток, что не мог выбить с тридцатых годов двадцатого века) — Абсолютно, — Фагот прищелкнул языком, и шипы расцвели черными розами. — Мы же готовим королеву, а не невесту на сельскую свадьбу. Бегемот засмеялся. — Ты что же, больше не ревнуешь? — Промурчал кот, посмеиваясь и застегивая королеве застежки на хрустальных туфлях. В зеркале мелькнуло отражение шестилетнего мальчишки с надутыми щеками, который и на следующий год не смог после первого бала смириться с новой королевой. "Маленький Фагот вцепился в подол мантии Воланда, глядя на стройную даму в серебряном платье: — Пап, а кто это? — Новая королева бала, — Воланд поправлял свои перчатки, не глядя на ребёнка. — А… а моя корона? — Мальчик потянул за рукав, показывая картонную корону с блёстками. (Настоящая была слишком тяжелой.) — Твоя остаётся самой важной, — дьявол машинально погладил его по голове, уже отходя к гостье. Фагот швырнул корону на пол и убежал прятаться в библиотеку, где его через час нашёл Воланд с обгоревшей книгой в руках (юный ревнивец пытался сжечь портрет дамы)". — Просто стал старше. На пару тысячелетий, — он улыбнулся, и в уголках губ заплясали те самые проказливые ямочки, что когда-то выманивали у Воланда лишний кусок торта. Он поправил ей диадему, и в его движении мелькнула тень пятилетнего мальчишки, украдкой примерявшего корону Воланда. Его тонкие пальцы скользнули к вуали. — Сегодня вы прекрасны, моя королева. Как та роза, что выросла на могиле вашего первого мужа. — Вы… знаете? — Она побледнела. — Знаю, что вы задушили его этой самой вуалью. — Фагот подмигнул, завязывая бант на её талии. — Расслабьтесь, сегодня все грехи — в тренде. *** Фагот остановился возле бесконечной лестницы, что поднималась к ним от ворот ада, откуда пошли первые гости. Он невольно откинулся в память, вспоминая, как стоял с Воландом и смотрел на них всех с высока. "Пятилетний мальчишка, уткнувшись лицом в плащ Воланда, дрожал, глядя на ползущих вверх грешников. Его крошечная рука сжимала палец дьявола: — Пап, они... пахнут страхом. — Это аромат их грехов, — Воланд прикрыл ему глаза ладонью и уткнул лицом в свой плащ. — Не вдыхай слишком глубоко." — Кто это? — Спросила Маргарита, вырвав рыцаря из воспоминаний. Фагот даже не посмотрел на поднимающуюся пару. — Эти милашки травили крестьян мышьяком... за то, что те просили хлеба. Поэтично, не правда ли? Его улыбка была слаще яда. Маргарита вздрогнула — в этом смехе звучало эхо детского всхлипа. "Мальчишка в миниатюрном фраке топал лакированным башмачком по мрамору: — Этот врал жене! — тыкал пальцем в дрожащего банкира. — А тот... тот бил собаку! Воланд, сидя на троне, сжимал его плечо — якорь в море детской ярости. Когда Фагот заплакал, увидев насильника, князь закрыл ему глаза ладонью: — Не их страдания достойны твоих слёз." — Видите этого старика с лицом крысы? — Шептал регент, склоняясь к уху королевы, говоря нарочито срывающимся то в шепот, то в какой-то писк голосом. — В прошлой жизни он торговал детьми. А его спутница... О, её грех особенный: она переставляла книги в библиотеке не по алфавиту. Королева поперхнулась водой, которую учтиво подсунул ей же Фагот, чтобы восстановить силы: — Это ужасно! — Нет, это гениально. Мессир до сих пор ищет том Данте с её пометками на полях». *** Когда заиграли скрипки, выточенные из стонов поэтов, Фагот подошёл к трону. Его шаги были легки, как в детстве, когда он воровал печенье у Геллы из-под носа. — Мессир, — Фагот наигранно опустился перед князем на одно колено и протянул к нему руку раскрытой ладонью. — Позвольте украсть вас. Дьявол замер. "Мессир" ударило похлеще его первого "папа" детским, заплаканным голоском. Бегемот подавился виноградиной. Гелла замерла с подносом, где алебастровые черепа служили чашами для пунша. Даже тени перестали извиваться. Было всего два случая, когда кто-то пытался пригласить Воланда на танец, первый был в 1305 году, тот наглец до сих пор горел в озере из собственных слез. Второй: — Ты... — Воланд поднялся, голос его незаметно дрогнул. — Ты помнишь, что произошло в 1521 году, когда ты в первый и последний раз пытался меня "пригласить"? — Вы превратили мою лютню в скворечник. Но сегодня, — Фагот схватил его за руку, и мягко потянул на себя, — я без лютни. Рыцарь мягко, но крепко держал его за руку, тепло его кожи проникало сквозь плотный слой перчатки, разнося по телу дьявола забытые мурашки, что кололи все его существо изнутри. Они встали в позу, Фагот положил руку на спину князя и прижал к себе, склоняясь к его уху. — Помнишь, как ты учил меня вальсировать? — Фагот вёл напористо, заставляя дьявола отступать к краю зала. — Говорил, что каждый шаг — это удар сердца. А я всё наступал тебе на ноги. — Ты раздавил мне два пальца, — Воланд едва успевал парировать. Его мантия цеплялась за ноги Фагота, сплетая их в единую тень. — Зато сейчас... — Фагот резко притянул его ближе, и их дыхание смешалось. — Я веду. Как тогда, когда в семь лет украл твой перстень и заставил гоняться за мной по всей преисподней. Воланд замер. В ушах звенело от близости его голоса, от тепла, которое он помнил даже сквозь века. Фагот коснулся губами его уха: — А помнишь, в пять лет я называл это кружением-пока-не-упадёшь? — Зашептал он, намеренно дыша на шрам от детского укуса. — Ты тогда впервые назвал меня по имени. Они закружились, и Воланд с отвращением осознал — двигается в такт. Рука на талии Фагота чувствовала под кожей два сердцебиения: бешеный ритм юноши и мерный стук древней сущности. — Ты хранишь мои рисунки, — Фагот прижался лбом к его виску. На полу появились тени — взрослый и ребёнок, танцующие в унисон. — "Папины сокровища" в потайном ящичке с печатями. Мило. Воланд попытался отстраниться, но Фагот ловко поймал его запястье, прижимая ладонь к своей груди. Под пальцами пульсировал рубец — след от кинжала, которым он когда-то защитил князя. — Я мог бы стереть твою память, — прошипел Воланд, чувствуя, как горит поцелуй пяти/шестилетнего мальчишки на губах. — Но не стал. — Фагот внезапно остановил танец, его губы в сантиметре от дьявольского уха. — Потому что ты хранил эти годы. Как я хранил твои секреты. Музыка взорвалась вихрем, когда Фагот резко развернул Воланда, заставив его мантию взметнуться, как крылья ворона. Их тени на стенах слились в странный гибрид — взрослый мужчина с силуэтом ребёнка, цепляющегося за полу плаща. — В семь лет я мечтал вот так кружить тебя, — Фагот намеренно наступил на шлейф дьявола, заставив того дёрнуться и нагнуться назад, рыцарь склонил его ниже, крепко придерживая за спину. — Но тогда ты говорил, что «князья не танцуют, они дирижируют хаосом». — А теперь ты дирижируешь мной? — Воланд попытался вырваться из его рук, но регент, воспользовавшись этим, сильнее закружил его в танце, с силой впиваясь пальцами в ладонь князя, напоминающей детские объятия. — Нет. — Рыцарь притянул его так близко, что они чувствовали биение сердец друг друга, что бились в унисон через слои ткани. — Я напоминаю, что даже дьяволу нужен танец… с тем, кто знает все его шаги. Воланд замер. Вдруг он почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от того, как Фагот провёл пальцем по его позвоночнику, точно повторяя движение, которым успокаивал его в детстве, когда мальчишка просыпался от кошмаров. — Помнишь, как я прятался в твоей мантии во время грозы? — Шёпот Фагота обжёг ухо. — Ты тогда впервые обнимал меня всю ночь. Дьявол резко отстранился, но Фагот уже вёл его в новый виток, ловко перехватывая отступление. Где-то слева поддатый Бегемот гонялся за собственной тенью, но Воланд видел только насмешливый блеск в глазах партнёра. — А помнишь мой первый урок огня? — Фагот щёлкнул пальцами, и их танцующие силуэты вспыхнули синим пламенем. — Ты сказал: «Сожги всё, что дорого, чтобы научиться не бояться потерь». Я сжёг плюшевого медведя… и плакал три дня, пока ты не выковырял его из пепла целым. Дьявол невольно зажмурился, чувствуя, как пальцы Фагота вьются в его волосах — точно как тогда, когда десятилетний сорванец пытался заплести ему косичку, пока он спал. — Ты выпросил у меня воскрешение игрушки, — Воланд попытался сохранить ледяной тон, но уголок губы дёрнулся. — Сопливая тряпка с пуговицами вместо глаз. — Которую ты хранишь в том самом ящике с моими рисунками. — Фагот внезапно остановился, его рука скользнула к поясу дьявола, где хранился ключ от потайного отделения стола. Внезапно он остановился, положив голову на плечо Воланда. Его шепот прожёг кожу: — Спасибо. За то, что не стёр мои слёзы тогда. За то, что разрешил бояться. Зал замер. Даже грешники перестали стонать, чувствуя, как воздух наполнился чем-то опасным и хрупким. Никто их не слышал и не видел, Фагот позаботился о "статусе" князя. Воланд медленно обхватил его затылок, впервые за века позволив пальцам запутаться в светлых прядях. — Ты... — начал он, но Фагот приложил палец к его губам. — Ш-ш-ш, папочка. Не порти момент. *** На крыше высотки ветер рвал облака в клочья. Фагот, балансируя на парапете, оглядел Москву — жалкую, суетливую, прекрасную в своём неведении. — Помнишь, как мы смотрели на Рим с холма? — Он не обернулся, зная, что Воланд стоит в двух шагах. — Ты тогда сказал: «Города как люди — рождаются в муках, живут в грехе, умирают в забвении». А я… — он прыгнул на край, раскинув руки, — спросил, можно ли сжечь его ещё раз, «чтобы было красиво». — Ты всегда предпочитал огонь созерцанию, — Воланд приблизился, чёрный плащ развевался как знамя. — Даже в пять лет пытался поджечь мои книги. Фагот обернулся. В его глазах горели сразу все возраста — и сорокалетний шут, и пятилетний сорванец, и вечный демон. — Знаешь, что я понял, когда впервые превратил Бегемота в табурет? — Фагот спрыгнул с карниза, подходя к князю. — Что ты всегда смотрел на меня... как на чудо. Даже когда я громил твои библиотеки. Воланд фыркнул, поправляя перчатки. Но в темноте его глаза светились мягче обычного. — Ты был живым воплощением хаоса. Мне было... интересно. — Интересно? — Фагот повернулся, и в его улыбке вспыхнул тот самый пятилетний сорванец. — А я-то думал, ты дрожал от умиления, когда я засыпал у тебя на коленях. Он шагнул вперёд, внезапно серьёзный. Ветер разметал его волосы, обнажив шрам на лбу от короны бала. — Мессир. Воланд. Папа... — Каждое слово било точно в сердце. — Хочешь знать, какой момент был самым дорогим? Дьявол молчал. Фагот коснулся его щеки, где когда-то остался след детского поцелуя и горячих слез, и вдруг наклонился, нарушая дистанцию, и быстро, по-мальчишески, прижался щекой к его виску — точь-в-точь как в детстве, когда он был маленьким и нуждался в защите. Но теперь это был не поиск защиты. Это был осознанный, добровольный жест. Прощение. Принятие. И признание в той единственной форме, которую он мог себе позволить. Он чувствовал под щекой прохладу его кожи и лёгкий запах пепла и старых книг. — Не тот первый поцелуй. А то, как ты покраснел после. Впервые за всю вечность… и только я это видел. — Его пальцы коснулись шрама на мочке уха дьявола. Дьявол резко отстранился, но Фагот уже ловил его взгляд, как когда-то ловил падающие звёзды. — Как думаешь, почему я назвал тебя папой, мессир? И Воланд понял, что чувства "взрослого" Фагота, мальчишка, лишенный памяти, мог интерпретировать именно так. Они замерли, разделённые сантиметром и вечностью. Фагот запрокинул голову, в его глазах вспыхнули созвездия тысячелетних заговоров. Он отшатнулся от князя и махнул на край крыши. Ветер свистел в ушах, завывая старыми, забытыми мелодиями между антеннами и трубами московских крыш. Фагот стоял на самом краю, балансируя над пропастью, его фигура на фоне ночного неба казалась и огромной, и до жути хрупкой. — Почему «папа»? — Он повторил вопрос, и в его голосе зазвучала странная смесь — насмешливого регента и того самого ребёнка. — Это же было так глупо, мессир. До идиотизма. Он рассмеялся, и смех его был сорван ветром и раскидан по крыше. — Они выдрали из меня всё. Всю память. Весь опыт. Все эти тысячи лет... оставили пустую скорлупку. Но они не смогли выдрать то, что было заковано в самой глубине. То, что я всегда прятал даже от себя... Любовь. — Он произнёс это слово без тени иронии, с какой-то детской, оголённой прямотой. — Я заковал её в самой глубине, а они, пернатые идиоты, стёрли всё остальное, оставив только этот сгусток. И он вырвался наружу. А как ребёнок, лишённый прошлого, может объяснить себе такую всепоглощающую, безусловную любовь к взрослому? Только так: «Он мой папа». Самый сильный, самый главный человек в мире. Это была единственная формула, которая подходила. И она... сработала. Как глупо. Как по-детски наивно и... страшно правдиво. Он сделал шаг вдоль парапета, и сердце Воланда сжалось в ледяной ком. Страх был иррационален, абсурден — его регент не упадёт. Но инстинкт, выдолбленный пятнадцатью годами ежесекундной тревоги, кричал внутри. — Они стерли меня. Я так и не понял для чего и как они вообще умудрились обойти нашу защиту. Но факт остается фактом — пятнадцать лет моего детства за плечами. — Голос Фагота звенел, как лезвие, рассекая ветер. — Они превратили твоего рыцаря, твою правую руку, твоего первого помощника, тень за твоим плечом в пятилетнего мальчишку-пустышку. Для чего? Рыцарь сделал шаг вперёд, пятки свесились в пустоту. За спиной у него клокотала огнями ночная Москва. — Либо для того, чтобы ты сам уничтожил то, что построил. Представь: ты находишь у своего порога пятилетнего подкидыша. Чистого, без памяти. Что делает дьявол? Стирает его с лица земли. Это было бы... логично. — Фагот покачал головой, и в его движении была вся изощрённость адского прокурора. — Либо же, у них был расчет на то, что ты примешь меня, что ты будешь растить меня. Будешь кормить, учить, утешать ночами. Будешь любить. И эта любовь, эта твоя слабость, взращённая своими же руками, и должна была всё разрушить. Фагот снова вытворил непонятный кульбит ногами на краю крыши, а дьявол, смотря и слушая его, впился зубами в свою губу, чтобы не сорваться и не стряхнуть этого клетчатого оболдуя с края. — Но суть одна, правда, ведет разными путями, — ты бы позволил уничтожить ад из-за своей слабости. Убей ты меня, мессир, — Фагот тихо засмеялся и плюхнулся задницей на край выступа, свешивая ноги с крыши, — баланс бы, который ты так бережно удерживаешь, пошатнулся и явно не в нашу пользу. Ты бы ослаб, убив меня, и они бы нанесли решающий удар по тебе же, либо же я сам бы убил тебя в самый не подходящий для тебя момент, и выжег бы ад изнутри.., не обхитри я их систему в последние мгновения. — Но знаешь что? — Голос Фагота внезапно смягчился, потеряв язвительность и став почти задумчивым. Он вновь поднялся и балансировал на краю, раскачиваясь на носках, и каждое его движение заставляло сердце Воланда сжиматься в ледяных тисках. — В какой-то степени... я им почти благодарен. Потому что это позволило мне увидеть тебя с другой стороны. Не грозного повелителя, перед которым трепещут миры, а того... кто ночами сидел у моей кровати, когда мне снились кошмары. Кто самолично стирал кровь с моих сбитых коленок после первых уроков фехтования. Кто краснел от моего дурацкого, слюнявого поцелуя. Важнее тебя у меня никого нет. Никогда не было и не будет. И тогда свет вспыхнул. Не ослепительный, а мягкий, золотистый. И на краю парапета, где только что стоял взрослый демон, теперь сидел, свесив ножки, тот самый мальчишка. В пижамке с летучими мышами, с белым вихрем мягких кудряшек на голове и огромными, серьёзными глазами. Пятилетний Фагот. Он болтал ногами над бездной, и его маленькие босые ступни казались такими хрупкими на фоне огней огромного города. Воланда будто ошпарило кипятком. Дыхание перехватило. Весь его дьявольский разум, вся мощь обратились в одну примитивную, животную панику. Ребёнок. На краю. Упадёт. Логика кричала, что даже упав, мальчик не разобьётся — он же демон. Но инстинкт, выдолбленный годами заботы, и пусть такими незначительными по сравнению с вечностью, был сильнее. Перед глазами поплыли пятна. Он видел, как мелкие камушки срываются из-под пяток мальчика и летят вниз, в бесконечность. — Они думали, что смогут сломать нас, — раздался детский голосок, но в нём звучала недетская мудрость. Фагот смотрел на него, и в его взгляде была вся вечность. — Но они не поняли, что дали нам... второй шанс. Шанс начать всё сначала. Без масок. Воланд не мог пошевелиться. Он был парализован этим зрелищем. Его малец. Его сорванец. На краю гибели, в которую он же, наверное, и не мог упасть, но... а вдруг? Вдруг проклятие ангелов всё ещё действует? Вдруг он сейчас действительно упадёт и разобьётся, как самый обычный человеческий ребёнок? — Пап, — вдруг сказал Фагот, и его голос прозвучал совсем тихо, почти неслышно из-за ветра. — Хочешь подержать меня на руках? Язык Воланда онемел. Горло сжалось. Он не мог издать ни звука, лишь кивнул, коротко, судорожно. Его рука, тяжёлая и непослушная, сама потянулась вперёд, пальцы дрожали. Мальчишка посмотрел на него с бездонной, вечной нежностью и лукавством. Затем он легко подскочил на ноги на самом краю, раскинул руки в стороны, как птица, готовящаяся к полёту. Его пижамка трепалась на ветру. — Тогда поймай меня, — сказал он просто. И шагнул назад. В пустоту. Мир для Воланда не просто остановился. Он взорвался. Взорвался огненной волной чистейшего, животного ужаса, перед которым меркли все падения и взлёты за всю его вечность. Не было ни мысли, ни расчёта, только всепоглощающая, слепая паника. Ребёнок падает. Что уж там, какой-никакой его ребенок, пусть и названный. Он рванулся вперёд не как князь тьмы, а как ракета, выпущенная из самого сердца ада. Его рык разорвал ночь — не яростный, а отчаянный, полный такого первобытного страха, что стекла в ближайших небоскрёбах звонко лопнули. Плащ взметнулся чёрным крылом, но это было не полёт власти, это было падение вслед. Падение в бездну за своим «ребёнком». Он летел, не видя ничего, кроме удаляющейся маленькой фигурки в пижамке с мышами. Ветер выл в ушах, но он слышал только бешено стучащее собственное сердце. И он поймал. Не мягко, не изящно. Он врезался в него с такой силой, что они оба кувыркнулись в воздухе. Воланд обхватил маленькое тельце так, что его пальцы тут же оставили синяки на тонких руках. Он прижал мальчика к своей груди, зарывшись лицом в его мягкие кудри, и всё его тело сотрясала дикая, неконтролируемая дрожь. Он дышал так, словно никогда больше не сможет вдохнуть. — Поймал, — выдохнул он хрипло, и это было похоже на молитву, на заклинание, на самое важное признание в его жизни. И тогда в его объятиях раздался заливистый, чистый, до слёз знакомый смех. Тот самый, детский. И под его ладонями он почувствовал, как меняется ткань. Как маленькое, хрупкое тельце вытягивается, крепчает, тяжелеет. Кудрявые волосы стали длиннее и прямее, пижамка растворилась, сменившись грубой шерстью фрака. Он не отпускал, даже когда в его объятиях был уже не ребёнок, а взрослый мужчина, который всё так же смеялся, запрокинув голову, обнимая его за шею. Фагот, теперь снова его рыцарь, выше его на голову, смотрел на него с бездонной нежностью и торжеством. — Поймал, — прошептал он, опаляя своим дыханием скулу дьявола. Его дыхание пахло малиной и серой, как в детстве. — Ты до сих пор боишься, что я разобьюсь? Воланд не ответил. Он не мог. Вся его мощь, всё его коварство испарились, оставив лишь голую, дрожащую душу. Он просто смотрел на него, на этого балбеса, который только что свел его с ума, и чувствовал, как по его собственному лицу, вопреки всем законам мироздания, катятся горячие, солёные капли. Слёзы. Слёзы дьявола. Фагот увидел их. Его смех мгновенно стих. Улыбка сменилась выражением бесконечного удивления и чего-то безмерно нежного. Рыцарь медленно, почти с благоговением, провёл пальцем по мокрой щеке Воланда. Его прикосновение было нежным, но в нём чувствовалась сила, способная удерживать миры. — Ты плачешь, — прошептал он, и в его голосе звучало не просто удивление, а глубокое потрясение. — Из-за меня. Воланд попытался отвернуться, но Фагот удержал его лицо в своих ладонях. Взгляд дьявола был пустым и беззащитным, как у ребёнка, впервые познавшего боль. Князь стоял неподвижно, как раненый зверь, застигнутый врасплох. Слезы, горячие и незнакомые, текли по его лицу, оставляя на щеках тонкие блестящие дорожки. Он пытался говорить, губы шевелились, но из них вырывался лишь сдавленный, хриплый звук. Века власти, тысячи лет абсолютного самоконтроля рассыпались в прах перед этим простым, дурацким чудом. — Я... — Начал он и замолчал, сжав кулаки. Слова, которые всегда были его оружием, предали его. Как описать этот ураган, который вывернул его наизнанку? Этот ледяной ужас, сменившийся всепоглощающим облегчением? Эта боль, которая была слаще любой победы? Фагот смотрел на него без тени насмешки. Его дерзкий блеск куда-то испарился, уступив место тихой, всепонимающей нежности. Он не отпускал Воланда, продолжая держать его лицо в ладонях, большие пальцы осторожно смахивали предательские капли. — Тихо, папочка, — прошептал он с легкой ноткой шутливости в последнем слове, но в его голосе зазвучали знакомые, убаюкивающие интонации — те самые, какими Воланд когда-то усмирял его детские ночные кошмары. — Тихо-тихо. Я здесь. Никуда не денусь. Он медленно, давая тому возможность отстраниться, притянул Воланда к себе, прижал его голову к своему плечу. Дьявол замер, его мощное тело внезапно показалось хрупким. Он не сопротивлялся, позволив Фаготу обнять его, как когда-то много, по земным меркам, лет назад, он сам обнимал этого тщедушного, испуганного мальчишку, вывалившегося из своей комнаты. — Помнишь, — тихо заговорил Фагот, гладя его по спине широкими, плавными движениями, — как ты меня учил? «Слова — это роскошь. А иногда — и предательство. Молчание может сказать больше». Воланд вздрогнул, его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало кожу Фагота через ткань фрака. Он сжал пальцами его плечи, впиваясь в них так, что кость хрустнула. Это был не жест гнева, а попытка ухватиться за реальность. — Помнишь, — снова начал Фагот, и его губы коснулись виска дьявола, — как я впервые поцеловал тебя? Память нахлынула яркой, смущающей картинкой. Пятилетний сорванец, вскочив на цыпочки, с размаху приложился мокрыми, неловкими губами к его губам. А потом выдал детскую истину: «Поцелуи защищают от плохих мыслей». И сейчас Фагот наклонился. Но это был не порыв ребёнка. Это было медленное, осознанное движение взрослого мужчины. Его губы, уже не детски-мягкие, а уверенные коснулись губ Воланда. Поцелуй был таким же слюнявым, дурацким, неловким — нарочито, до боли узнаваемым. Но за ним стояла не детская привязанность, а вся тяжесть прожитых веков, вся боль воспоминаний и всё прощение, на какое только была способна его демоническая душа. Воланд замер. Этот поцелуй обжёг его сильнее любой адской пропасти. В нём была вся их история — и детская доверчивость, и взрослая преданность, и та всепоглощающая, невыносимая любовь, которую они так тщательно прятали даже от самих себя. Фагот оторвался, его глаза сияли в темноте, как два уголька. Он снова прижал его к себе, и они стояли так, на коленях среди звездной пыли и битого стекла, два вечных изгоя, нашедшие друг в друге не слугу и господина, не отца и сына, а нечто большее. Нечто, для чего в словах ни ада, ни рая не существовало. Воланд наконец обхватил его руками, его объятие было почти болезненным, в нём было всё — и ярость, и страх, и обещание больше никогда не отпускать. Дрожь постепенно покидала его тело, сменяясь глубочайшим, вселенским спокойствием. Он не говорил ничего. Он просто держал его. И это молчание было громче любых клятв.