Неукротимые

Шестнадцать лет. Кто-то впервые влюбляется — пальцы дрожат при написании сообщения, сердце замирает при случайной встрече в коридоре. Кто-то прожигает юные годы на шумных вечеринках — музыка бьёт по перепонкам, дешёвый алкоголь обжигает горло, голова кружится от ощущения свободы. Кто-то строит планы в предвкушении взрослой жизни — расчерчивает будущее яркими красками, твердо верит, что у него-то все получится, в отличие от скучных и небогатых родителей с их потухшими глазами и тихими вечерами у телевизора. Для Геньи Шинадзугавы шестнадцатилетие — постоянное напряжение, скрытый страх и горькое осознание своего места в мире. Мире, который, кажется, создан исключительно для альф — их широких плеч, громких голосов, безграничной уверенности в своём праве занимать пространство. В их праве брать то, что хочется. Он идет по школьному коридору, стараясь не привлекать к себе внимания — плечи опущены, взгляд — в пол, шаг — быстрый, но не бегом. Каждое движение — выверено годами практики, каждый жест — отточен до автоматизма. Слишком размашистые движения, громкий смех, долгий взгляд — всё может стать триггером. Триггером для них. Альф — с их звериным чутьём на уязвимость, с их инстинктивным желанием доминировать, подчинять, метить территорию. Генья сжимает кулаки, ногти пальцев рук — больно вгрызаются в ладони, оставляют следы-полумесяцы. Боль — острая, отрезвляющая, возвращает в реальность. Он ненавидит это чувство — липкое, удушающее, пропитывающее каждую клетку. Бессилие — перед своей природой, перед законами биологии, перед устоями общества. Омега — слово, которое в его мире звучит как приговор, как клеймо, выжженное на коже, видимое каждому встречному. Неполноценный — шепчет подсознание голосом старшего брата Санеми. Наивный — вторят одноклассники, окружающие его. Нуждающийся в защите — твердят учебники биологии. Нуждающийся в альфе — убеждают фильмы, книги, весь проклятый мир. Идиот — шепчет он себе под нос, когда очередной альфа проходит мимо, задевает его плечом — твёрдым, горячим даже сквозь ткань рубашки — и едва не сбивает с ног. Высокий и самоуверенный, он даже головы не поворачивает в сторону того, кого толкает — жест недостойный его внимания, а о каком-нибудь «извини, друг» и речи не идет. Его запах — резкий, мускусный, с нотами агрессии и превосходства, вызывающий неприятное покалывание в носу — виснет в воздухе подобно насмешке, преследует ещё несколько шагов. Генья старается не думать о запахах — пытается дышать через рот, отвлечься, сосредоточиться на чём угодно другом. В его жестокой реальности запахи играют решающую роль — предатели, доносчики, лжесвидетели. Запах альфы может быть манящим, заводящим в сладкую ловушку, подавляющим волю и разум — как удушающий газ, как опиум, как колыбельная смерти. Или же, как в большинстве случаев, просто отталкивающим — вызывающим тошноту, желание бежать, спрятаться, забиться в угол. А запах самого Геньи… он старается его подавить — блокаторы, специальная одежда, травяные отвары, маскирующие природный аромат. Слишком сладкий, слишком уязвимый — раскрывающий всем его сущность, его слабость, его постыдную тайну, которую он предпочёл бы скрыть от мира. Он использует специальные блокеры, не позволяющие альфам чуять его омежий запах, но они не всегда помогают — во время стресса, физических нагрузок, сильных эмоций природа берёт своё, и тогда… тогда он чувствует на себе взгляды. Острые, голодные, оценивающие. Почему я? — этот вопрос преследует его с тех пор, как он осознал себя и свою природу, с первой течки, сковавшей тело невыносимым жаром. Почему он родился омегой в мире, где сила и доминирование принадлежат только альфам? Его старший брат Санеми… он — самый настоящий альфа. Сильный, уверенный в себе, агрессивный и завоевывающий внимание везде, где появится — одним взглядом, одним запахом, одним движением плеча. Генья наблюдает, как он справляется с миром, как его уважают, как его боятся — и как он, даже не задумываясь, принимает это как должное. А он? Он — лишь тень, постоянно оглядывающаяся по сторонам, ждущая удара из-за угла. Жалкая, бледная тень своего старшего брата, который теперь даже знаться с ним не хочет — после той ночи, после той катастрофы, после той потери, которую они оба до сих пор не могут пережить. Генья садится на свое обычное место у окна, подальше ото всех — чтобы ни к кому не прикасаться случайно, чтобы никто не мог подобраться сзади. Учитель-бета — пожалуй, мудрейшее из решений правительства внедрить именно таких людей в систему образования и другие отрасли, требующие хладнокровия и ясности мысли — начинает урок. Его голос — монотонный, ровный, не вызывающий ни раздражения, ни интереса. Генья пытается сосредоточиться на формулах, на графиках, на уравнениях, но его мысли снова уносятся в только ему ведомые дали. Так некстати он вспоминает, как его пытался «заполучить» один из старших альф — прижал к стене в пустом коридоре, навалился всем телом, дышал в шею, пока рука — жадная, тяжёлая — скользила под рубашку. Это было ужасно — унизительно, страшно, отвратительно. Страх, отвращение, и это чувство абсолютной беспомощности — когда собственное тело предаёт, когда колени подгибаются, а в животе разливается предательское тепло. Генья чудом избежал худшего, но шрам остался. Невидимый, но глубокий — не на теле, но глубоко внутри, в самой душе, в том месте, где когда-то было доверие к миру. Но как стать сильным, когда моя природа кричит о слабости? — мелом на доске выписывает учитель формулы, а в голове Геньи бьётся этот вопрос. Как найти свой голос, когда мир вокруг меня заглушает его своим ревом? — пальцы сжимают карандаш так сильно, что тот вот-вот треснет, древесина — скрипит в протесте. *** Все эти альфы… такие уверенные в себе, такие громкие — думает Генья, стараясь не смотреть на группу почти двухметровых старших парней в углу столовой. Их тела — расслабленные, уверенные движения, занимают больше места, чем нужно, с легкостью заполонив собой всё пространство. Их зычные голоса, отражаясь от стен — как постоянный фоновый шум, как звук прибоя, как рёв хищника — звучат вызовом. Они рождены, чтобы доминировать, чтобы брать то, что хотят — без спроса, без разрешения, без сомнений. А мы… мы должны ждать — когда нас выберут, когда нас заметят, когда нас соизволят захотеть. Но зачем?.. — палочки замирают над тарелкой, аппетит пропадает, когда он замечает взгляд одного из них. Оценивающий, цепкий, скользящий по его телу как влажные руки — от макушки до пят, задерживаясь на изгибе шеи, на линии бедра. Он, будучи довольно симпатичным, часто чувствует на себе взгляды — кожа покрывается мурашками, волоски на руках встают дыбом, как у животного, чующего опасность. Любопытные, оценивающие, иногда откровенно хищные — взгляды альф следят за каждым его шагом. Они видят в нем не равного, не друга, а потенциальную добычу — тело для удовлетворения, тело для подчинения, тело для продолжения рода. Они полны желания, но не того, которое он хотел бы видеть — не уважения, не восхищения, не интереса к нему как к человеку. Это желание обладать, подчинять — и это пугает до глубины души, до костей, до кончиков волос на взлохмаченном ирокезе. Эти взгляды — невидимые цепи, напоминающие Генье о его месте в этом мире. Омега — безвольная пешка в чужой игре. Существо, предназначенное для того, чтобы найти себе альфу, принадлежать ему, быть его опорой и чертовым инкубатором — вынашивать потомство, продолжать род, выполнять биологическую функцию. Эта мысль вызывает в нем одновременно и отвращение — резкое, до тошноты, до желания содрать кожу с костей, и какую-то глухую тоску — ноющую боль где-то под ребрами, неутолимую жажду чего-то большего. Генья не был слабаком. Он знает это — каждая мышца, каждая кость, каждая клетка его тела кричит об этом. Каждый вечер, после изнурительных уроков, он идет в небольшой спортзал, расположенный по дороге до дому. Тяжелые гантели — металл обжигает ладони, пот стекает по спине. Турник — руки срываются, кожа на ладонях трескается и кровоточит. Самодельные тренажеры — скрипят под его весом, под напором его упрямства — безмолвные свидетели его борьбы. Он работает над своим телом с такой же одержимостью, с какой другие парни гоняют мяч или играют в видеоигры — до изнеможения, до дрожи в мышцах, до звёзд перед глазами. Мышцы на его руках и плечах бугрятся под школьной рубашкой — ткань натягивается, швы грозятся разойтись. Спина выпрямляется — вопреки инстинкту сжаться, стать меньше, незаметнее. Взгляд — неуловимо решителен, с вызовом встречает чужие взгляды, хотя это и опасно. Он хочет быть сильным — сильнее своей природы, сильнее своих инстинктов, сильнее этого проклятого мира. И он сильный — по крайней мере, физически. Тело — его единственное оружие, его единственная защита. Но никакие тренировки не могут изменить его природу — запах, гормоны, внутреннее устройство, всё то, что невидимо, но определяет его место в социальной иерархии. Он — все еще омега и всегда им будет — каждую пару-тройку месяцев течка напоминает об этом, скручивая тело в агонии желания, которое он ненавидит. Его тело, несмотря на атлетичность, все еще более слабое, чем у большинства альф — кости тоньше, связки эластичнее, сила мышц меньше, как бы он ни тренировался. Его запах, который он так старательно пытается заглушить — травами, специальными блокаторами, даже дешёвым одеколоном — порой выдает его, особенно во время стресса или волнения. Стоит начаться очередному конфликту с Санеми, как тот, унюхав запах младшего брата — тот самый запах, что сводит с ума альф — звереет на глазах. Рычит, скалится, отталкивает, словно Генья виноват в том, что родился таким. Из-за этого ни одна попытка заговорить с ним не увенчивается успехом — слова разбиваются о стену ярости и отвращения. И самое главное — инстинкты. Они шепчут Генье о том, что он должен искать — искать того или, что случается куда реже, ту, кто будет его защищать, кто будет его альфой. Шёпот этот — в крови, в костях, в самой сути его существа — невозможно заглушить ни тренировками, ни учёбой, ни даже ненавистью. Тело предаёт — подрагивает от близости сильного альфы, реагирует на запахи, на прикосновения, на взгляды. Сердце — предательски стучит, пульс — ускоряется, дыхание — сбивается. Он видел, как другие омеги в школе — более покладистые, более покорные, более правильные — уже нашли себе пары. Они ходят по коридорам, держась за руки — омеги с опущенными глазами, с метками на шеях, со сладкими, покорными улыбками. А альфы с гордостью демонстрируют свою собственность окружающим — руки собственнически лежат на плечах, на талии, на шее, метки — яркие, выставленные напоказ. Генья не хочет быть чьей-то сучкой — вещью, собственностью, игрушкой для удовольствия. Он хочет быть свободным — сам решать, сам выбирать, сам строить свою жизнь. Но свобода для омеги в этом мире — иллюзия, мираж, сказка для наивных. Его мать, тоже омега, всегда говорила: «Ты должен быть осторожен, Генья. Мир жесток к таким, как мы — мы лакомый кусок для хищников. Найди себе хорошего альфу, и он тебя защитит — от других, от мира, от самого себя». Эти слова прозвучали тогда, как смертельный приговор — как-будто весь мир сужался до одного решения, до одного выбора, которого на самом деле не было. Генья смотрит на свои руки — узловатые суставы, мозоли от тренажёров, короткие ногти, бледные полумесяцы от напряжения. Они крепкие, способные дать отпор — он разбил нос альфе, попытавшемуся его лапать в раздевалке, но все еще принадлежат омеге. Руки, которые должны нежно касаться, а не разбивать носы. Руки, которые должны держать ребёнка, а не гантели. Он чувствует, как внутри него борются два желания: желание быть сильным и независимым — не склонять голову, не подчиняться, не быть игрушкой для чужих желаний, и глубинный, почти животный зов природы, который требует подчинения более сильному — найти защиту, найти пару, найти того, кто будет доминировать без оглядки на то, что Генья может за себя постоять. Я не хочу быть чьей-то игрушкой — думает он, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу до крови — я не хочу рожать детей, которые будут принадлежать другому. Я хочу сам решать свою судьбу — желание это такое сильное, такое острое, что перехватывает дыхание. Но реальность неумолима — биология сильнее желаний, гормоны сильнее воли. Каждый раз, когда начинается легкое головокружение от запаха сильного альфы — запаха, обещающего защиту, обещающего покой, обещающего конец борьбе. Или сердце бьется быстрее от случайного прикосновения с ним — кожа к коже, тепло к теплу, энергия к энергии. Генья осознает — эти инстинкты сидят в нем слишком глубоко. Проклятие, которое он не может снять — как родимое пятно, как шрам, как сама его ДНК. Программа, которую не взломать — как ни старайся, как ни борись, как ни сопротивляйся. По крайней мере, еще не нашлось человека, переписавшего код своей природы — такого, кто смог бы научить его жить в мире, созданном не для него. *** Генья знает, что это будет долгий и трудный путь — к самому себе, к свободе, к возможности выбора. Возможно, даже невозможный — слишком много препятствий, слишком сильно сопротивление, слишком глубоко сидят инстинкты. Но он не сдается — челюсть упрямо сжата, глаза смотрят прямо, кулаки всегда готовы к бою. Он — Генья Шинадзугава, и он — омега, хочет он того или нет. И он не собирается позволить этому факту определять всю его жизнь — не собирается быть просто инкубатором, просто подстилкой, просто пешкой в чужих руках. Он хочет быть кем-то большим, чем просто омегой — хочет быть человеком, личностью, силой, с которой стоит считаться. Он хочет быть собой без опасения за свои здоровье и жизнь — без страха, без унижения, без постоянной оглядки через плечо. И ради этого он готов побороться — с миром, с обществом, с альфами, с самим собой. Даже если его противником будет весь мир — он встретит его с высоко поднятой головой и сжатыми кулаками. А потом он встречает человека, которому, кажется, подвластно все — все стихии, все препятствия, все невозможности. Человека с глазами цвета бури и улыбкой, от которой сжимается сердце. И, что самое главное, подвластен сам Генья — против воли, против разума, против всех своих принципов и обещаний самому себе. Словно всё сопротивление, вся борьба, весь протест — были лишь ожиданием этой встречи, этого момента, этого человека.