Неукротимые

Звонок на большую перемену звучит для Геньи как сигнал воздушной тревоги — монотонный, пронзительный. Коридоры заполняются телами и голосами, запахи еды из столовой смешиваются с феромонами подростков — коктейль, от которого у него всегда начинается мигрень. В такие моменты он предпочитает оставаться в классе — закрывает глаза, представляет себя где-то далеко, где нет ни альф, ни их взглядов, ни их запахов… — Привет! Ты же Шинадзугава, верно? Можно к тебе? Генья вздрагивает и резко открывает глаза. Рядом с его партой стоит незнакомый парень — среднего роста, с растрепанными каштановыми волосами и странным шрамом на лбу. Улыбка — открытая, широкая, искренняя — не вяжется с обстановкой школьного кабинета. Так улыбаются на природе, на фестивале, под ярким солнцем — но не здесь, не в клетке из бетона и правил. — Чего тебе? — огрызается Генья, инстинктивно напрягаясь. Он чувствует запах незнакомца — мягкий, тёплый, с нотами корицы и горячего хлеба. Запах… омеги? Не альфы? Генья хмурится, но не особо удивляется. Омеги — не редкость в этом мире. И еще один омега намного лучше, чем еще один альфа. — Я Танджиро, — представляется незнакомец, ничуть не смутившись недружелюбного тона. — Танджиро Камадо. Я только перевёлся. Первый день сегодня. Не дожидаясь приглашения, Танджиро садится за соседнюю парту, ставя перед собой бенто, завёрнутое в яркую ткань. — Хочешь? — он протягивает коробку Генье. — Моя сестра делает лучшие онигири в префектуре. По крайней мере, так говорят все соседи. Генья смотрит на протянутое бенто, как на гранату с выдернутой чекой. Омега, который открыто предлагает еду другому омеге. Который улыбается без причины. Который пахнет… домом? — Я не нуждаюсь в подачках, — резко отвечает Генья, отодвигаясь. — И вообще, с чего ты решил, что можешь просто так подсесть ко мне? Танджиро не обижается — только слегка приподнимает брови и принимается есть сам, с явным удовольствием. — Я заметил, что ты тоже… ну, как я, — говорит он между укусами, понизив голос до почти шёпота, но сохраняя ту же невозможную открытость. — Омега. Это здорово! В нашей семье почти все омеги. Я, сестра, младшие братья… Генья стискивает кулаки под партой. Здорово? Быть омегой? Семья омег? В каком извращённом мире этот странный парень вырос? — Заткнись, — шипит он, озираясь по сторонам. — Ты совсем идиот? Обсуждать такое в открытую? Танджиро удивлённо моргает, наклоняя голову, как любопытный щенок. — Что такого? — спрашивает он с искренним непониманием. — Омеги — обычное дело. Нас много. Генья окидывает взглядом класс — несколько оставшихся учеников заняты своими делами, но разговор двух омег может привлечь внимание в любой момент. — Ты серьёзно не понимаешь? — он понижает голос до яростного шёпота. — Два омеги, мирно беседующие в углу. Отличная мишень. Хочешь собрать вокруг себя стаю альф, которым нечем заняться? Продолжай в том же духе. Танджиро не пугается, не смущается — только его улыбка становится немного грустнее, в глазах мелькает что-то похожее на понимание. — В моей прошлой школе всё было по-другому, — говорит он тихо. — Может, потому что она была совсем маленькой, в глуши. Всего двадцать учеников на весь старший класс. — Повезло тебе, — фыркает Генья. — Здесь не глушь. Здесь — реальный мир. И если ты не хочешь нарваться на неприятности в первый же день, держись от меня подальше. Танджиро кивает, но без согласия — скорее, с задумчивостью. — Знаешь, мой отец всегда говорил, что мир такой, каким мы его создаём своими словами, поступками, отношением. — Твой отец, видимо, никогда не был шестнадцатилетним омегой в обычной школе, — Генья сам не понимает, почему продолжает разговор. Обычно он старается сворачивать любое общение как можно быстрее — чем меньше слов, тем меньше следов. — Вообще-то, был, — Танджиро улыбается, и в его улыбке непонятная для Геньи гордость. — Он омега, как и я. А вот мама — альфа. Генья застывает. Омега и альфа… женщина? Женщина-альфа? — Твоя мать — альфа? — переспрашивает он, не скрывая удивления. — Но это же… женщины-альфы встречаются так редко. — Да, знаю, — кивает Танджиро с легкой улыбкой. — Всего около пяти процентов среди всех альф. Мама говорит, что ей приходилось нелегко в юности. Генья смотрит на Танджиро с новым интересом. Омега, выросший в семье с женщиной-альфой. Интересно, такая же ли она мразь, как альфы-мужчины? Так же ли она относится к своим детям, как Санеми к самому Генье? — И что, твоя мать не издевается над отцом и детьми? — спрашивает он с неприкрытой злостью. — Не считает его низшим существом? Она вообще… любит тебя? Танджиро выглядит по-настоящему шокированным таким вопросом. — Что? Нет! Конечно, нет! — он почти подпрыгивает на месте. — Моя мама души не чает в отце. И во мне тоже. Она всегда говорит, что мы — её главное сокровище. Он немного понижает голос, наклоняясь ближе: — Она даже научила меня нескольким приёмам самообороны. Говорит, что её сын должен уметь постоять за себя. Знаешь, она занимается айкидо с юности. Однажды я видел, как она уложила троих мужчин, которые приставали к какому-то омеге на фестивале. Генья таращится на Танджиро, не веря своим ушам. Альфа, которая защищает омег? Альфа, которая любит омег, а не унижает их? Альфа, которая учит омегу-сына защищаться? — Она научила тебя драться? Женщина-альфа? Танджиро кивает, и его лицо снова смягчается, как зимняя почва после первого весеннего солнца. Острота, мелькнувшая в его взгляде, уступает место привычной теплоте. — Она говорила, что в этом мире омега должен уметь за себя постоять, — произносит он с такой простотой, будто озвучивает очевидную истину, а не переворачивает всю систему мироздания с ног на голову. — И мальчик-омега, и девочка. Генья застывает, не в силах переварить услышанное. В его вселенной, в его тесной, пропитанной страхом реальности, альфы не учат омег защищаться. Альфы — причина, по которой омегам нужна защита. Они сами — та угроза, от которой нужно бежать, прятаться, исчезать. Женщина-альфа, учащая своего сына-омегу противостоять миру… Это как солнце, встающее на западе, как вода, текущая вверх — нарушение всех известных Генье законов природы. — Ты хоть представляешь, насколько тебе повезло? — выдавливает он, и собственный голос кажется ему чужим, ломким, хрупким. Танджиро улыбается — открыто, искренне, с такой солнечной, незамутненной нежностью, что Генье становится почти физически неловко, будто он случайно подсмотрел что-то глубоко личное, интимное. — Да, знаю, — говорит Танджиро, и в его голосе нет ни хвастовства, ни превосходства — только благодарная осознанность. Генья отворачивается, не в силах выдержать этот взгляд, эту улыбку, эту неприкрытую искренность. Что-то внутри него бунтует, отказывается принимать существование мира, где омег учат защищаться, где альфы могут быть не угрозой, а поддержкой, где какой-то случайный парень может сидеть рядом с ним и улыбаться, как будто жизнь — это не бесконечная борьба за выживание, а что-то… стоящее. День тянется медленно, как смола по стволу сосны в жаркий летний день. Генья старательно игнорирует нового одноклассника, отгораживается от него книгами, наушниками, холодным взглядом. Но каждый раз, когда он украдкой бросает взгляд на Танджиро, тот оказывается окруженным другими учениками — бетами в основном, которые словно мотыльки слетелись на его свет, на его открытость, на его непостижимую способность существовать, не боясь занимать пространство. После последнего урока Генья быстро собирает вещи, запихивая учебники в рюкзак с неоправданной жестокостью. Его план предельно прост — проскользнуть к выходу незамеченным, добраться до дома, закрыться в своей комнате и не выходить до завтрашнего утра. Как и каждый день, в сущности. Ничего нового. Но у двери класса его перехватывает знакомая фигура. Танджиро стоит, чуть покачиваясь с пятки на носок, будто не может сдержать переполняющую его энергию. — Слушай, я тут собирался в книжный на станции заглянуть, — говорит он с такой непринужденностью, будто они старые друзья, будто утром Генья не отталкивал его со всей возможной резкостью. — Мне нужно несколько учебников купить. Не хочешь со мной? — Зачем? — Генья хмурится, нервно оглядываясь на поток учеников, выходящих из класса. Каждая лишняя минута, проведенная в школе — риск. Потенциальная встреча с альфами, которым нечем заняться. С альфами, которым что-то нужно от него, что-то, чего он никогда не хотел отдавать. — Просто подумал, что было бы здорово прогуляться с кем-то, кто знает район, — пожимает плечами Танджиро с той же обезоруживающей прямотой. — Я здесь совсем недавно, боюсь заблудиться. Генья колеблется, и эта нерешительность поражает его самого. Разумный ответ очевиден — отказать, уйти, избежать любого лишнего контакта. Но что-то в открытом взгляде Танджиро, в его искренней, непритворной улыбке заставляет Генью кивнуть, словно его тело принимает решение, не посоветовавшись с разумом. — Ладно. Только быстро. — Мы пришли, — говорит Генья, останавливаясь перед невзрачной дверью с потускневшей вывеской «Книги Тамаё». — Здесь… неплохо. Он не может заставить себя сказать “хорошо”, даже когда это правда. Словно признание чего-то хорошего открывает ворота для тысячи разочарований, для неизбежной потери, для понимания, что все хорошее — временно и обманчиво. Они входят внутрь, и над дверью тихо звенит колокольчик — не пронзительно, как школьный звонок, а мягко, почти мелодично. Запах старых книг немедленно окутывает их — сложный, богатый аромат бумаги, типографской краски, пыли, времени. Генья невольно делает глубокий вдох, чувствуя, как железный обруч, постоянно сдавливающий его грудную клетку, чуть ослабевает. Его плечи опускаются, шея расслабляется. — Здесь прекрасно, — выдыхает Танджиро, оглядываясь вокруг с неприкрытым восхищением. — Как ты нашел это место? — Случайно, — отрезает Генья. Он не считает нужным рассказывать, что однажды просто спасался бегством от трех альф-старшеклассников, решивших развлечься охотой на одинокого омегу. Как забежал в первую попавшуюся дверь, дрожа от страха и задыхаясь от бега. Как съежился в углу, готовясь к тому, что его убежище не поможет, что альфы ворвутся следом, что никто не станет его защищать. Как пожилая женщина-бета просто посмотрела на него понимающим взглядом, молча дала стакан воды и указала на кресло в самом дальнем углу, скрытом от окон и входной двери. Как сидела за прилавком с непроницаемым лицом, когда альфы заглянули внутрь, спрашивая, не видела ли она одинокого омегу? И как просто покачала головой, не произнеся ни слова. — Хозяйка — бета, очень спокойная, — всё же добавляет он, сам не понимая, зачем делится этой информацией. — Никогда не возражает, если я просто сижу и читаю, даже если ничего не покупаю. Что-то необычное разливается в его груди — теплое, незнакомое, почти болезненное в своей новизне. Генья с удивлением понимает, что привел кого-то в свое убежище. В единственное место, где он позволял себе расслабиться хоть немного, сбросить маску настороженности, просто… существовать. Он никогда не приводил сюда ни единой живой души. Никому не доверял настолько, чтобы показать этот тайный остров безопасности. Но Танджиро… что-то в этом странном, солнечном мальчике с глазами цвета красноватого дерева и улыбкой, способной растопить лед, заставляло Генью действовать вопреки всем своим инстинктам выживания. — А что ты любишь читать? — спрашивает Танджиро, проводя пальцами по корешкам книг на ближайшем стеллаже с нескрываемым благоговением. — История. Мифология. Что-нибудь… далекое от современности, — отвечает Генья, удивляясь собственной откровенности. Танджиро кивает с таким пониманием, которое заставляет Генью нахмурится от удивления. Обычно люди не понимают его увлечения древними текстами, историями давно минувших дней. Они недоуменно спрашивают: «Зачем тебе это? Какой практический смысл в знании того, как жили люди тысячу лет назад?» — не понимая, что именно в этом и заключается ценность — в возможности сбежать в мир, где нет ни омег, ни альф, ни вечного страха. Где есть только истории, только герои, только смыслы, пережившие века. Они проходят вглубь магазина, где между высокими стеллажами расставлены старые, но удобные кресла с потертой обивкой. Генья почти автоматически опускается в свое любимое — в самом дальнем углу, откуда хорошо просматривается весь магазин, но его самого почти не видно. Положение, дающее максимальный обзор и минимальную уязвимость — искусство, которым он овладел много лет назад. Танджиро, ни секунды не колеблясь, садится в соседнее кресло, и какое-то время они просто молчат — Генья напряженно, Танджиро спокойно, с видимым удовольствием рассматривая корешки книг на ближайшем стеллаже. — Я должен купить дополнительные материалы по английскому и математике, — объясняет Танджиро, внимательно изучая полки с учебной литературой. — В моей прежней школе программа была немного другой. — Ты и правда из глуши, да? — спрашивает Генья, наблюдая, как Танджиро с искренним любопытством перебирает книги, словно каждая — маленькое сокровище. — Да, мы жили высоко в горах, — кивает Танджиро, и его голос наполняется неподдельной теплотой воспоминаний. — Папа занимался углежжением, это семейное дело. — Углежжением? — Генья не может скрыть удивления. — Это же древняя профессия. Кто сейчас этим занимается? — Традиционная, — мягко поправляет его Танджиро с улыбкой, но без упрека. — Наш уголь считался лучшим в округе. Для чайных церемоний, храмов… Папа всегда говорил, что в настоящем угле должна быть душа леса. Генья ловит себя на том, что ему действительно интересно. Семья, живущая высоко в горах, сохраняющая древнее, почти забытое ремесло. Омега-отец и альфа-мать, и, судя по всему, целая стая детей. Картина настолько далекая от его собственной реальности, что кажется сказочной, нереальной. — А почему вы переехали сюда? — спрашивает он, не сумев сдержать любопытство. Улыбка Танджиро становится чуть грустнее, тень пробегает по его лицу, как облако, затмевающее на мгновение солнце. — Папа болеет, — говорит он тихо. — Ему нужно серьезное лечение, которое можно получить только в большой больнице. — О, — Генья не знает, что сказать. Социальные навыки никогда не были его сильной стороной, особенно когда дело касалось выражения сочувствия. — Извини. — Все в порядке, — Танджиро берет с полки учебник по английскому, пролистывает его с задумчивым видом. — Здесь хорошие врачи. И мама нашла работу, которая позволяет оплачивать лечение. — Твоя мама… — Генья запинается, не зная, как сформулировать вопрос, не звуча при этом грубо или бестактно. — Она сейчас работает в охранной фирме, — подхватывает Танджиро, словно умея читать его мысли. — Ее сразу взяли, как только узнали, что она альфа. Говорят, женщины-альфы особенно внимательны к деталям, хорошо чувствуют опасность. Генья хмыкает, пытаясь представить себе женщину-альфу в форме охранника. Женщина-альфа — уже редкость, а работающая в сфере, традиционно занятой мужчинами — и вовсе что-то из области фантастики. — И сколько у тебя братьев и сестер? — спрашивает он, меняя тему. — Пятеро, — с нескрываемой гордостью отвечает Танджиро, бережно доставая еще одну книгу с полки. — Я старший. Потом идут Незуко, Такео, Шигеру, Ханако и Рокута. Самому младшему всего три. Шесть детей. Генья с трудом может представить себе такую большую семью, такой шумный, наполненный голосами дом. Особенно семью, где, судя по тону Танджиро, все… счастливы? Любят друг друга? Заботятся друг о друге? — И как? — спрашивает он, не в силах скрыть скептицизм. — В такой семейке все ладят? Никаких проблем? Все просто живут долго и счастливо? Танджиро смотрит на него с легким недоумением, склонив голову, словно пытаясь понять, с чего вдруг такое недоверие. — Конечно, бывают и ссоры, и споры, — признается он с той же обезоруживающей прямотой. — Особенно сейчас, когда мы переехали, и всем приходится привыкать к новому месту. Но мы любим друг друга. Мы — семья. Он произносит это так просто, с такой естественной, не вызывающей сомнений уверенностью, что Генья не находит в себе сил спорить или язвить. Вместо этого он берет с полки книгу по древней истории, делая вид, что она его очень заинтересовала. — Знаешь, — тихо говорит Танджиро, выбирая последний учебник из стопки, — мой отец всегда говорил, что в жизни самое главное — быть добрым. К людям, к миру, к самому себе. Все остальное — вторично. Генья фыркает, не в силах сдержать скептическую реакцию. — Отличный совет для того, кто хочет, чтобы его использовали и выбросили, как старую тряпку, — говорит он с горечью человека, слишком хорошо знающего, что случается с теми, кто проявляет слабость в этом мире. — Нет, — Танджиро качает головой с неожиданной серьезностью, и на мгновение Генья снова видит тот проблеск стали под мягкой поверхностью. — Быть добрым не значит быть слабым. Моя мама — самый добрый человек, которого я знаю. И она же — самый сильный. Он смотрит на Генью с такой непоколебимой убежденностью, такой глубокой верой в свои слова, что Генья первым отводит взгляд, чувствуя себя неуютно под этим теплым, понимающим взором. — Ты, похоже, живешь в каком-то другом мире, — бормочет он, не зная, что еще сказать. — Или это ты живешь в другом, — мягко, но уверенно отвечает Танджиро. — Хуже, чем могло бы быть. Генья застывает, пораженный этими словами. Не их содержанием — мысль о том, что его мир ужасен, не была для него новостью. Его потрясло то, как Танджиро сказал это — не с жалостью, не с превосходством, а с простым, спокойным пониманием. Будто видел насквозь все стены, которые Генья возводил годами. Он не знает, что ответить. Чувствует внезапную, пронизывающую усталость — не от прошедшего дня, а от всего своего существования. От постоянного напряжения, от ежедневной борьбы, от ожидания удара из-за каждого угла. От необходимости все время быть настороже, все время ждать худшего. Танджиро расплачивается за выбранные учебники, и они выходят из магазина. Вечер уже опускается на город — мягкий, фиолетово-синий, со звездами, проступающими на небе, как бледные веснушки. Фонари загораются один за другим, отбрасывая желтые круги света на тротуар. — Спасибо, что составил мне компанию, — говорит Танджиро с той же искренней улыбкой, что не покидает его лица, как маска. — Было здорово поговорить. Генья пожимает плечами, не находя слов. Ему странно и неловко от этой благодарности, от этой открытости, от всего этого… света, исходящего от нового одноклассника. — До завтра? — спрашивает Танджиро, и в этом простом вопросе Генья слышит обещание, предложение, возможность. — До завтра, — отвечает он, почти против воли, сам не понимая, почему не отмахнулся, не отвернулся, не ушел, как обычно поступал со всеми, кто пытался к нему приблизиться. Они расходятся в разные стороны, и Генья долго смотрит вслед удаляющейся фигуре Танджиро. Его плечи расправлены, голова поднята, шаг уверенный, ровный — словно он не омега в мире, где это клеймо, а просто… человек. Свободный, целостный, не сломленный. Генья засовывает руки в карманы и поворачивается к дому, размышляя о странных вещах — об углежжении в горах, о женщине-альфе, которая учит сына-омегу защищаться, о семье, где, похоже, все просто… любят друг друга. О мире, где можно быть добрым, не опасаясь за это поплатиться. Мир Танджиро Камадо кажется ему невозможной сказкой, нереальной, как старинные легенды в книгах, которые он читает, чтобы сбежать от реальности. И все же, впервые за долгое, очень долгое время, возвращаясь домой по знакомой, вытоптанной тысячами шагов дороге, Генья не чувствует себя таким одиноким. Он еще не знает, что эта встреча — лишь первая из двух, которые навсегда изменят его жизнь. Что совсем скоро, за поворотом времени, ждет еще одна. Встреча, которая перевернет все его представления о себе, о своей природе, о месте омеги в этом жестоком мире. Встреча с тем, кого он меньше всего ожидает увидеть, и кто, тем не менее, окажется неожиданно важен для его будущего. Но пока Генья просто сидит в своей тесной комнате, наслаждаясь редкой тишиной, неожиданным спокойствием и едва уловимыми остатками теплого, домашнего запаха, оставшегося от этого странного, солнечного мальчика по имени Танджиро Камадо.