Охотник на извращуг

На следующий вечер тревожная вибрация телефона застала Томоко за просмотром аниме. Она уже не вздрагивала, а лишь замирала, смиряясь с неизбежным. Сообщение было еще более отвратительным, чем все предыдущие. Неизвестный номер: «Сегодня ты будешь моей маленькой девочкой. Иди в аптеку на улице Ханадзоно. Купи самую большую пачку подгузников для взрослых. Затем, дома, надень один. Сними видео, как ты справляешь в него большую нужду. Я хочу слышать твой голос. Комментируй процесс: как хочешь, как не можешь сдержаться. Прояви творчество. Время ограничено.» Томоко закрыла глаза. Казалось, дна у этого унижения нет. Оно было бездонным. Мысль о том, чтобы сделать это в подгузник, специально, на камеру, вызывала физическую тошноту. Но память о взгляде брата, о мокрой простыне, о фотографии в классе парализовала любую попытку сопротивления. Она натянула капюшон, стараясь сделать свое лицо как можно менее заметным, и вышла из дома. Аптека на Ханадзоно была ярко освещена. Она бродила между стеллажами, чувствуя на себе воображаемые взгляды продавцов и покупателей. Ее пальцы дрожали, когда она взяла с полки большую синюю пачку с улыбающимся пожилым человеком на упаковке. Кассу она проходила, уставившись в пол, сжимая пачку так, будто это была граната. Вернувшись в свою комнату и заперев дверь на ключ, она с ненавистью разорвала упаковку. Оттуда пахло детством, которого у нее не было, и старостью, которой она боялась. Она сняла джинсы и трусы, и осталась стоять посреди комнаты в одной майке. Одевать подгузник оказалось унизительно сложно. Нелепые липучки, объемная белая масса между ног, противный шорох целлофана. Она посмотрела на себя в зеркало на шкафу: старшеклассница, почти взрослая девушка, стояла в тонкой майке и громадном детском подгузнике. Она выглядела как пародия, как персонаж самого извращенного хентая. Жгучий стыд заливал ее с головой. Она поставила телефон на пол, прислонив к ножке кровати, чтобы камера снимала снизу вверх, захватывая ее лицо и всю ее нелепую фигуру. Включила запись. — Я... я купила их, как ты сказал, — ее голос прозвучал хрипло и неестественно. Она посмотрела в объектив, чувствуя себя абсолютной идиоткой. — И надела. Он... он такой толстый и неудобный. Она замолчала, не зная, что говорить дальше. Внутри все сжималось от protest. Неизвестный номер: «Не тяни время. Садись на корточки и делай. Говори, что чувствуешь. СЕЙЧАС.» Сообщение подействовало как удар кнута. Томоко медленно присела на корточки над камерой, чувствуя, как подгузник непривычно надулся между ее ног. — Я... я очень хочу в туалет, — она выдавила из себя, стараясь, чтобы голос звучал покорно. — Прямо не могу терпеть. Мой живот болит... Она зажмурилась, сконцентрировавшись. Заставить свое тело сделать это по команде, против своей воли, было невероятно сложно. Она напрягалась, стиснув зубы, представляя, что это просто обычный поход в туалет. — А-а-ай... — она непроизвольно простонала от напряжения. — Получается... о боже, я не могу сдержаться... прости... И тут это произошло. Теплая, мягкая масса стала заполнять пространство подгузника у нее под попой. Он начал тяжелеть и раздуваться, прижимаясь к ее коже уже не сухим целлофаном, а чем-то теплым и влажным. Противный, специфический запах ударил в нос. Томоко чуть не задохнулась от отвращения к себе. — Я... я всё... сделала, — прошептала она, глотая слезы и глядя в камеру заплаканными глазами. — Видишь? Я обкакалась. Как маленькая. Я хорошая девочка? Доволен? Она выключила запись и, не вставая, отправила видео. Ответ пришел почти мгновенно. Неизвестный номер: «Очень хорошая девочка. Очень послушная. Очень мило. Ты идеальна.» Томоко не двигалась. Она сидела на корточках в наполненном подгузнике, смотря в пустоту. Отчаяние сменилось странным, леденящим оцепенением. Она сделала это. Она перешла еще одну границу. И где-то в глубине души, под пластами стыда и ненависти, шевельнулась та самая, темная часть ее натуры, которой это странным образом... понравилось. Эта мысль испугала ее больше всего на свете.