Не бархат

— У меня была такая же причёска в двадцать! — с ностальгией крикнул Арсений новому бармену, когда тот начал мешать его Лонг-Айленд.       Парню на вид было около того. Но сейчас сложно было понять — Арсений уже давно научился сдерживать на лице удивление, когда узнавал, что у второкурсницы двое детей от первого брака, а суровому бородатому Никите, который перевёлся посреди первого курса из Мурманска, только исполнилось восемнадцать. Бармен неопознанного возраста своей собранной в высокий хвост шевелюрой встряхнул, блеснул серёжкой в губе и, быстро оценив Арсения, громко сказал в ответ: — Вам и щас охуенно!       «Пупсик, знал бы ты, насколько неправ! — горько подумал мужчина тут же. — Мне сейчас скорее хуёво…». Вслух бы Арсений так вряд ли выразился, но думать ему это не мешало. В свои двадцать он бы в ответ на такое модельно втянул щёки и захлопал ресницами. Из общего с барменом у тогдашнего него были лишь волосы до середины спины, и то — свои он до такого секущегося состояния никогда не доводил. Серёжка у Арсения тоже однажды была, но консервативно в ухе. Сейчас даже не помнил, в каком. Его ему на спор проколола одноклассница в девятом классе, когда семья уже переехала в Ленинград: она макнула иголку в водку, а после его шипения завязала нитку в мочке на бантик. Ему даже какое-то время удавалось от родителей скрывать. Потом мама увидела и, покачав головой, дала ему маленькую серебряную серьгу, которую он в школу, конечно, не носил, но мог мечтать о будущей шевелюре с ней перед зеркалом. А иногда — даже накрасив губы сестринской помадой. Отец потом всё равно заметил и отчитывал с час, пока не стал весь пунцовый. К началу десятого класса на мочке уже не было и следа. Школу он закончил уже в Санкт-Петербурге.       Ещё у Арсения был друг Серёжка, который мог бы и составить ему компанию в баре, чтобы уберечь от этого самобичевания по поводу того, что даже бармен обращается к нему на «Вы», как будто зная, что он уже полжизни отзывается почти эксклюзивно на Арсень Сергеич, а не на Арсютку и Сюшеньку. Но некоторым натуралам к его годам, на удивление, удавалось оставаться альфа-самцами, поэтому Серёжа, перейдя в статус «папика», естественно в такую дату имел дела поважнее. Арсений никогда о таком статусе не грезил — ни альфой, ни, честно говоря, самцом он никогда не был, хотя умудрился побыть и мужем, и отцом, что хоть как-то доказывало успешность его актёрского образования.       Он хотел простого человеческого наряжаться и танцевать с подведёнными глазами под каких-нибудь Army of Lovers, как на их концерте в 93-м, ходить с палёной сумочкой Furla, кокетничать и на ручки. Но по факту он был разведённым преподом без всяких даже кандидатских, со средним доходом, сломанной машиной и одним лучшим другом, а в добавок к этому — жил с отцом. Младшая дочь проходила пубертат и не хотела с ним разговаривать, у матери на могиле уже второй раз покосился крест, а сестра с мужем и племянницами вообще жили в той же многоэтажке и капали на мозг о том, что он слишком давно одинок.       Он бы назвал это кризисом среднего возраста, но даже тот у него прошёл лет пятнадцать назад.       Так что сидел он у бара заёбанный, но не ёбанный, ибо быть стареющим твинком в России, особенно при всех его условиях, вообще не кайф, а кругом под гирляндами в виде сердечек сосались и тёрлись друг об друга зумеры и миллениалы.       Длинноволосый подвинул к нему Лонг-Айленд. «А я в реальном Лонг Айленде был, когда тебя ещё не запланировали», — подумал Арсений. В следующем месяце ему пятьдесят. Страдания страданиями, но с генетикой повезло, и он мог, разумеется, ещё несколько лет отшучиваться «мне чуть больше двадцати шести» или его любимым «леди никогда не раскроет истинного возраста». Но, потягивая коктейль, он понимал, что Серёжа уже даже не скажет: «45 — Арс ягодка опять!». «Полтос — Арс ещё могёт отсос!» — будет пределом его остроумия.       Он не планировал себе такую терапию для осознания своего гордого одиночества, когда шёл в бар. С Сергеем Борисовичем они в него периодически ходили по пятницам на квизы, что ему уже даже не казалось постыдным. К тому же Арсений почти всегда умудрялся уйти в отрыв на танцполе перед финальным раундом. К их команде иногда присоединялась какая-нибудь из пассий Серёжи и/или Дима Позов, который изначально, кажется, был мужем коллеги Арсовой бывшей жены, но как-то остался его хорошим приятелем, когда они скандально развелись десять лет назад. Скандал придумали знакомые, Арсению же это ощущение себя селебрити-сучкой нравилось, поэтому он и сам продолжал слухи подпитывать.       На деле к моменту объявления о разводе Арс уже как четыре года восстанавливался после того, как умудрился второй раз в жизни переспать с женщиной и по счастливой случайности второй же раз её обрюхатить. Восстанавливался он привычно — познавая себя, что на Серёжином языке звучало как «блядовал». Это было не обидно — Арсюша был кошкой свободной, просто времена и нравы не позволяли ему полностью раскрыть потенциал ранее. Тем более в первый раз он не слишком уделял внимания «восстановлению», потому что ему пришлось жениться.       Благо в их с Леной отношениях секретов никто не таил. Они и познакомились-то на тусовке по случаю возвращения Арсения из великого мирового путешествия — с, как позже оказалось, его единственных в жизни театральных гастролей. Он тогда, испробовав всё, что могла предложить ему заграница, мнил себя королевой вечеринок. 2000-й был безумным как для страны, так и лично для Ленки, поэтому после какой-то тусовки он разрешил подружке остаться. В итоге, опуская некоторые случайные обстоятельства, они потом в той бабушкиной квартире прописали и её, и их дочерей.       Папой быть было приятно, женатым — безопасно, с Леной — весело. Но она в одного своего мужика влюбилась, и ему было, что предложить. Так что с Ленкой они вернулись в статус подружек. Её новый муж был адекватным мужиком и хорошим отчимом, а вот Арсов тогдашний хахаль оказался мудаком, как и большинство последующих, поэтому, когда в бывшую party-станцию заселились старшая дочь с парнем, Арсений Сергеевич съехал к Серёже. Совместный карантин сделал их незыблемыми лучшими друзьями.       Так что Арсений шёл в бар, чтобы бороться в компании лучшего друга за абонемент на 10 бесплатных коктейлей, но как человек, привыкший к свободному сердцу, не посмотрел на дату.       Он был одет будто чётко знал, что идёт на мероприятие с таким убогим названием — на экранах переливалась от пудрового до бордового афиша «БарHeartное сердце». Увы, это объяснялось неумолимой годами любовью Арсения Сергеевича к розовому и приобретённой с возрастом и статусом — к кашемиру и жемчугу. Он дружелюбно погавкался в переписке с Серым, допивая чёртов Лонг-Айленд; похихикал над ситуацией с Леночкой, потягивая Текилу Санрайз, и послал фото афиши их старшей — Кира была в магистратуре на лингвистике, ей такое было смешно. После этого планировал сфоткаться в зеркале у туалетов, потому что хороший образ пропадал, и топать домой, но кто-то заказал у диджея «Hung Up» Мадонны. Это, конечно, не «Vogue», но Арсений разрешил себе потанцевать и выпить в праздничный вечер ещё бокальчик из любви к самому себе.       В какой-то момент «Gimme! Gimme!» сменилась на что-то современное, что Арсений Сергеевич слышал в репетиционных залах на работе, но отказывался принимать за музыку. Пьяная девчонка, оравшая три минуты текст песни ему в подбородок, визгнула, обняла его и ускакала вопить этот трек в кружке подружек.       Он убрал за ухо влажную тёмную прядь, прилипшую к виску, допил залпом Аппероль-Спритц, отставленный на столик рядом. В отблесках светомузыки он замечал, что на стеклах очков, пару раз грозившихся слететь от его пируэтов, остались мутные отпечатки пальцев. Тело уже двигалось само. По-кошачьи плавно он поднял руки в воздух, смирившись с тем, что танцует под любимого рэпера кого-то из студсовета, когда услышал прямо за спиной низкое и смачное: — А-ху-е-еть! И почему-то интуитивно понял, что является его причиной.       Обернувшись с обычным для человека, который привык к мужицким доёбкам, гневным лицом, он увидел, как этот самый доебавшийся испепелял взглядом область, где абсолютно точно секундой ранее наблюдал кружевную резинку Арсеньевых трусов. Кокетливых и розовых, как его припудренные щёки после трёх коктейлей, пятнадцати минут танцев и около двадцати шести лет нескромной жизни.       Арсений ждал неискреннего извинения, но вместо этого мужик поднял испуганные глаза — они у него были зелёные, что, между прочим, реже всего на земле — и сально ухмыльнувшись, громко сказал: — Ну привет!