Степень искренности

      Почти воет от увиденного, переживая момент повторно, как в Дне Сурка: тебя засасывает во временную петлю, когда один конкретный день начинается заново и ничем не отличается — содержание и форма те же. Это жалко.       И пародия на человека, такая жалкая, что хочется выстрелить, засунуть в глотку бездыханного тела револьвер и спустить курок ещё несколько раз. Блять. Блять-блять-блять, в голове проносится вихрь, алкоголь даёт в черепную коробку медленнее обычного и не кажется таким целебным высоким искусством, как раньше.       До этого дня.       Может, дело в человеке, что напротив, а всё вокруг — одна нездоровая галлюциногенная хуйня, пропитавшаяся телесными жидкостями, разводами герыча на столе и остаточным жужжанием тату-машинки, что сиротливо лежит в углу и покорно ждёт своей участи оказаться в мусорном ведре. За ненадобностью. Ненужностью, откровенным бредом и спутанным сознанием.       Персекуторный бред, оказывается, передаётся воздушно-капельным путём, и идиот тот, кто пытается убедить в обратном, привести медицину как обоснованный аргумент, но это не будет важным.       Ничего уже не будет как прежде. Ни неизведанное завтра, ни отвратительное вчера, ни пресловутый сегодняшний день, в приглушённых рассветных красках которого сквозь не до конца опущенное стекло микроавтобуса виден небесный окрас, почему-то напоминающий персональный лесбийский флаг градиентным переходом из оттенков розового в оранжевый и белый цвета.       Такой бы над кроватью повесить и жить дальше, если бы не огромное «но», список запрещённых действий и не та страна проживания: здесь за такое, говоря по понятиям, можно присесть на бутылку и оказаться в четырёх стенах в клеточку, наблюдая некоторое количество времени за небом в полосочку, пока кто-то гораздо худший в своих проступках гуляет на свободе и совращает детей, насилует, грабит и убивает.       О свободе слова тут никто не слышал.       А у некоторых и по любви не всегда выходит, не то что по обоюдному — никак.       Под алкоголем всё иное. Исполосованное бритвой вкривь и вкось мазками. Так смотрела мать, когда Виолетта доставала её из петли, будто пыталась утонуть в отчаянии и потянуть следом тринадцатилетнюю дочь, намекая на недостойность существования и предрекая на адские муки позже.       На каждое «люблю» находится тысяча «ненавижу», а у Малышенко это жалкие трупные останки из «Мама, прости» и «Я не верю» с чужих губ. Станиславский, или кто там такое говорил, возгордился бы вложенной экспрессией и отдал лавры победителю. Не ей. Конечно, кому угодно другому — Малышенко якобы честна только под градусом, а на трезвую ей мать не верит и не собирается даже прислушиваться. Она одним своим видом — вздёрнутым подбородком, холодными, неживыми глазами и натянутой улыбкой на камеру — показывает своё истинное отношение ко всему.       Ей откровенно похуй на неё: это было очевидно с самого начала прихода той на проект на седьмую неделю, чтобы доказать… А что именно? Что всё также неоднозначно, но плохо — очевидная истина. Стремление утянуть на дно не выветрилось спустя восемь лет со злосчастных тринадцати, когда все старания обнуляются и сводятся в минус, тело обрастает гематомами и переломами пальцев рук, кистей, выбитыми коленными чашками и носовой перегородкой. Нос до сих пор не слишком ровный, с неестественной горбинкой, исправит которую ринопластика, да и то не факт, что Виолетта не сломает его где-то снова: в очередной попойке и пробуждении после неё под плинтусом или в канаве, или драке — всё возможно, если мать затягивает петлю на шее и душит изощрённо даже под мелькающим стаффом съёмочной группы и психологом.       Двойка за контрольную? Удар. Сигаретами пахнет, даже если курил кто-то другой, а на одежду просто попало — два удара. Пьяная пришла домой или не вымыла посуду? В том месте чуть ниже мизинца слабо звенит отголосок старой боли перелома.       Стальная хватка родительницы снится не только под трипом, но и просто так, когда не ждёшь. Стучится в черепную коробку и разрывает капиллярные русла подкожных рек, заставляя глаза слезиться, пальцы обеих рук сжимать в кулаки до выступающих побелевших костяшек, стараться не сорваться на крик и не совершить какую-нибудь глупость. Пожалеет же — у стен есть глаза и уши даже вдали от «Святой троицы» преподавателей, а они за словом в карман не полезут и церемониться не станут. К чёртовой матери — вот уж каламбур — выставят, не забыв припомнить каждый косяк на этой неделе от залитого в глотку пива, стащенного из чьей-то хорошо припрятанной заначки, до косого взгляда на тех самых мерзотных тараканов, обрушившихся на голову в прошлом испытании.       До сих пор свежи воспоминания о том ужасе и пронизывающем до костного мозга ощущении ползающих по плечам и шее насекомых, страх к которым не сравним ни с чем, но она вытерпела, подавив тошнотворную горечь истерики, чтобы не проиграть и дать возможность Алисе поговорить с матерью необходимые три положенных минуты, за какие собственное сердце не остановилось чудом, а голос сорван в ноль.       Кричать же никто пока не запрещал.       И сейчас хочется нестерпимо орать до зуда в глотке от несправедливости, таковой не являющейся, но в голове всё иначе: через сумбур, под градусом, сверху которого стресс, этот мир какой-то не красочный, а наоборот — опущенный на глубину куда-то за минус бесконечность.       Виолетта не видит и не слышит практически ничего — очень плохо. Слова Любови Розенберг доносятся как сквозь вату или толщу воды, ударяются о поверхность и разлетаются на осколки сказанных, выкрикнутых в самые уши, и невысказанных — по тому самому взгляду ясных — материнских фраз, скручивающих в приступе тошноты.       Или это алкоголь так действует и ей вовсе не хочется разбить кому-то лицо и заодно своё собственное об стенку размозжить. Просто так, за компанию, чтобы в зеркале не видеть целое сплошное убожество с большой буквы, прокручивая в голове все фразы матери и анализируя всю суть сложившейся ситуации.       Родительская неделя, родительское недопонимание, вскрытые на столе карты — убитый в ноль смысл, давший единицу абсолютной тупости и погрузивший в ещё большее отчаяние. И разочарование. В себе. На этот раз ещё больше. Сильнее. Глубже.       Как вбивалась она в бывшую, разводившую ноги под аперолем и просившую взять её грубее, пока язык Виолетты на клиторе выводил чёртово сопрано и доводил до слёз удовольствия минимум трижды и максимум семь раз за сутки. Каплан, точно блядь, со своими стонами и ляжками вокруг шеи на сетчатке выжжена с визгливым «люблю», но ни разу не искренним, а Виолетте нужно совсем другое. Более весомое и осязаемое, чем потрахаться, покурить в тишине и на рассвете сбежать в свою однушку на окраине, прикрываясь делами и напоминанием себе, что никто ничего не обещал друг другу.       Просто секс, снятие стресса, а Дарье необходимо до скрипа эмали пустоту заполнить из-за болезненного разрыва с бывшим мужем, бросившим через месяц после свадьбы, прокатить себя на эмоциональных качелях и свести всё к дружбе с привилегиям с первым попавшимся человеком. Малышенко не против. По крайней мере была очень даже согласна занять в первых рядах свою главенствующую позицию и отлизать объективно красивой девушке, стоит той только попросить и раздвинуть ноги.       Тем более, что ничего такого в этом нет.       Они же друзья.       Которым нужно заштопать сердечные дыры пародией на порнофильм с собственным участием, имитировать оргазм, рассыпаться сарказмом и перегореть к друг другу после воздействия всех провоцирующих на похоть факторов. После третьей кружки такого не бодрящего кофе и аспирина, Виолетта начинает смотреть на Дашу иначе, быстро закидывается проблесками адекватности и ставит чёртову точку без запятой, как любит делать Каплан, предлагая продолжать видеться чаще и забегать друг к другу «по мере необходимости», которая не приведёт ни к чему хорошему, кроме дополнительной головной боли и никому не нужных размышлений.       Это тогда под химией без особой разницы как, с кем и под кем — смысл теряется, растворяясь под веществами, не щадящими нейроны и слизистые носа, шмыгая которым постоянно с семнадцати лет, Малышенко в который раз доказывает себе теорему несовместимости однополярных сторон разных медалей, отторгающих друг друга на подсознательных уровне. Дарья слишком на неё похожа: поломанная, под плинтусом валяется и ловит вертолёты только так чуть ли не через день, стоит Виолетте оказаться в поле зрения, предлагает варианты развлечений один хуже другого, и, откровенно говоря, идея разойтись не слишком по душе пришлась.       Но в отличие от некоторых ей хотя бы хватает ума согласиться закончить всё тихо.       Может, это было правильно, с одной стороны, остаться вот так с Каплан порознь, а не под одной крышей ютиться и делить колёса; так не наседает мать и не летит посуда в голову после озвученной соседской сплетни (большая часть из них лжива на семьдесят процентов, не считая правдивых двадцати девяти и девяти без одной десятой) о ней «с очередной наркоманкой-потаскухой из притона».       А на деле — Каплан.       Всегда на постоянке была только Каплан и никого кроме, потому что так было легче и проще реагировать на всё вокруг, но нет. Решение всё же правильное, Виолетта убеждена и на давящий взгляд материнский, пилящий спину лезвием катаны, не реагирует, пропускает слова мимо ушей: давится очередным комом из тошноты и подступивших к уголкам глаз слезинок и скрывается в самом конце автобуса поближе к таким же девчонкам.       Меж ними хотя бы царит понимание и никакой агрессии. Пока что.       Им самим не легче, ни разу, как бы ни пытались сдерживаться и делать вид, будто не задел за живое показ самых тяжёлых моментов жизни, какие хочется до сих пор спрятать как можно глубже, а не обнажать по крупицам каждый болезненный миллиметр тягостного прошлого во имя светлого будущего.       Задело, ещё как.       На этот проект приходишь меняться, действительно выворачиваться наизнанку и ломать с основания выстраиваемую шипастую оборону от воздействия вредоносных факторов окружения: токсичных родственников, манипулирующих абьюзивных партнёров, друзей, кого уже таковыми не назвать в силу открывшихся глаз от беседы с психологом, которая действительно помогает справиться с кризисом.       Вон та же Настя. Насупившись, сидит в самом углу возле окна и трёт без того покрасневшие глаза с лопнувшими капиллярами, сотрясаясь в широких плечах, на любой окрик огрызается, намереваясь привычно задеть словами, но покорно жмётся к Захаровой в поиске утешения. Крис не лучше, Виолетта видит глаза на мокром месте, что та старательно прячет под козырьком бейсболки, спутавшиеся светлые пряди прилипли к лицу в подобии покрывала или следов долгого сна, но ей плевать. Важнее всего подставить плечо и облегчить участь того, кому искренне симпатизируешь и сожалеешь о произошедшем, как себе.       Сейчас на такую Кристину глядя никто бы не подумал, что у неё настолько всё ужасно с социализацией и вежливостью, да и с состраданием к ближнему своему. Словно смотришь и видишь что-то диаметрально-противоположное тому человеку с первой недели в Школе Леди. Виолетта и это точно также не помнит: под чем-то тяжёлым плывущие мозги отключились, едва кое-как волочившиеся ноги переступили через контрольно-пропускной пункт. Вся информация как сквозь вату смутными обрывками обгоревшей по краям бумаги доходит до головы медленно, восстанавливаясь по сей день.       Зато помнит о дне рождении Дашиного кота (третье сентября) и о её любимых цветах (маргаритки и пионы), о сигаретах (синий Бонд с кнопкой) и любимом цвете (розовый). Помнит о мечте посетить концерт Хоффманиты и взять автограф, поцеловаться на афтерпати и нажраться в слюни. Последнее осуществимее всего.       Было.       Сейчас же не имеет значения, что думает Каплан о ней, о её участии в проекте и свободе от наркотиков, тянущих вниз затянутой на трахее петлёй.       Виолетта себе не изменяет в мыслях, всякий раз возвращаясь к прошлым отношениям (словно делать больнее себе любит, что не так уж далеко от правды), в стремлении забыться сворачивается на сидениях клубком, согнав, кажется, Ангелину (неважно, это же не Кира со своим «не подходи — убью» взглядом, отчего невольно её побаиваешься, но курить тайно по ночам ходишь из-за проклятой ломки) с нагретого местечка под возмущённый писк.       Ну не плевать ли, а?       Естественно, да. Абсолютно. Ноль, зеро, минус бесконечность и естественно никакой пощады к себе и окружающим.       Кроме одной.       И это просто отвратительно от одного только удара глубоких карих на сетчатке. Малышенко сквозь сомкнутые веки чувствует, как мурашки носятся по позвоночному столбу, исчезают в поясничном отделе вместе с адекватностью и здравым смыслом, который надолго никогда в черепной коробке не задерживается и улетает в пешее эротическое турне вместе с оболочками.       Есения. Блядь, такая невыносимая блядь, что хочется выстрелить в себя, развесить свой изъеденный червями труп на линиях электропередач, чтобы стервятники выдолбили последние крохи отвечающей за память части мозга, и никогда не видеть, не слышать, не чувствовать и не помнить о существовании этого ангела с оборванными крыльями.       Их Есения носит в кармане вместе с пачкой бумажных платочков и утешительными словами, иначе Виолетта не понимает, почему ни разу за все недели нахождения на проекте чёрная лента не украшала ворот форменного пиджака над брошью этой особы, предпочитающей ранить словами и лишь иногда применять грубую силу.       Вот какая из неё пацанка? Серьёзно? Из пацанского в ней только ёжик ультракороткой пикси с вымывающейся изумрудной краской у тёмных корней да еле уловимые нотки табака, разбавленного тяжёлым горьким парфюмом, заставляющим чихать многих в радиусе метра, а всё остальное больше девчачье, женское и изящное, не лишённое утончённости, присущей выходцам из богатой семьи, или та просто слишком правильная.       Эта теория не подтверждается и в прах рассыпается спустя три недели обучения. Хорошая девочка не такая уж и правильная, раз по-крупному нарушает — Виолетта один раз ловит её на балконе вместе с Медведевой поздней ночью с пачкой «Собрания» и тлеющей меж тонких пальцев сигаретой. Можно было бы спокойно пройти мимо или подождать Киру, но Малышенко откровенно залипает на выглядывающих из-под ворота чёрной шёлковой ткани ключицах, по которым изящными змейками ползут ветви сакуры, соединяясь на шее в разводы чёрной краски, уходящей за проколотые в нескольких местах уши; ниже не смотрит, декольте с созвездиями родинок принципиально пропускает и останавливается на голых ногах.       Старый фетиш на татуированные тела и конкретно ноги всплывает очень не вовремя, отчего приходится себя одёргивать и не пялиться на драконий хвост, свернувшийся на бедре, до середины прикрытом халатом, под каким — она уверена — та бельё носит кружевное, как и подобает истинным леди.       Или не носит вообще, что тоже вариант неплохой, но отвратительный на целую тысячу процентов по пятибалльной шкале. Ну а вдруг? Она же не заглядывала и не видела, но почему-то теперь хочет.       И это катастрофа вселенского масштаба для тонкой душевной организации Виолетты, для кого такие мысли не в новинку, но не так уж они необходимы сейчас. Ещё и Еся фыркает на тихую реплику Киры, ведёт плечом, обнажив будто специально больше кожи и больше чёрных и красных линий на ней, дразня внутренних демонов одноклассницы по несчастью, и делает затяжку. И губы искусанные облизывает, ужас.       Глаз не дёргается каким-то чудом, но в горле неожиданно сухо. Или не так уж неожиданно, ведь давно никого не было, тело зовёт оторваться и улететь за края мира подальше, но разум хочет сохранить благоразумие и сделать всё для того, чтобы не пришлось сожалеть о содеянном.       О том, каковы они, губы эти, на вкус думать не очень хочется. Не та тема для размышлений и рукоблудия (этим как минимум грешат из пацанок четверо, включая такую же Киру), а Малышенко повод для этого не нужен, чтобы руку в трусы засунуть, быстро довести себя до пика и поднять тем самым уровень серотонина в крови, если наркотиков нет, а чего-то же хочется. Кому они вообще нужны в женском коллективе? Большая часть из них предпочитает свой пол и не против уединиться друг с другом в туалете или по-тихому провернуть рандеву во время отсутствия съёмочной группы и преподавателей.       Она в курсе предпочтений Крис, пускающей слюни то ли на Лизу, кому это не слишком интересно и нет желания начинать это с такой грубиянкой (или потому что той импонирует молчаливая Медведева, да и кто знает этих двоих дурёх, неспособных разобраться в себе и в окружающих), то ли на Мишель, кто также не против зажать Захарову в углу и поцеловать без всякого стеснения.       Раздражают они, до зубовного скрежета выводят на негативные эмоции. Такие удовлетворённые, светятся будто изнутри небесным сиянием, и поглядывают косо, говоря растянутыми в ухмылках ртами о своих тёмных делишкам и видя эту серую с чёрными разводами зависть.       Секрета нет, отчасти Виолетта им действительно завидует и, может быть, в идеале, завела бы себе короткую интрижку и провела время с пользой до выгона.       Вот только то ли мозг на место вернулся, то ли наоборот ускакал в пешее турне по необъятной России, а ей совершенно не хочется коротко и быстро. Странная мысль, несвойственная на трезвую, ничем не затуманенную голову, о всех аспектах отношений, включая секс и романтику. Под водкой и мефедроном вот реально без разницы и проще, зато сейчас, находясь под одним лишь никотином, получаемом тайно и в малых дозах, что-то словно просыпается и твердит на самом деле пересмотреть взгляды на жизнь и попробовать нечто новое для себя.       Вдруг понравится и захочется тепла снова и снова?       Но нельзя. Нет-нет-нет, ни в коем случае. Привязаться можно к человеку, впускать в своё сердце с корнями порослью терновника уже опасно и нельзя — это приведёт к летальному исходу внутренних органов и раскрошит старые раны, едва затянувшиеся тонким слоем защитной корки, способствующей предотвращению попадания бактерий в кровь и дальше своим чередом.       И мать совершенно не обрадуется, что у Виолетты будет близкая подружка, даже временная. Очередной скандал обеспечен. Снова дом будет сотрясать битьё посуды, крики, истерики и реки слёз, вероятно снова один из них полезет в петлю и доведёт дело до конца, если не вышло в прошлый раз таким способом надавить на совесть.       Как это жалко.       И не помогают мысли о смерти от передоза или непредумышленном в собственной ванной; о вспоротых венах и сдохших в животе бабочках, перебравшихся в почерневшие от никотина лёгкие; о тех же слезах чьих-нибудь и рыданиях над бездыханным телом, словно кому-то искренне не всё равно на неё, что та ещё чушь. В черепушке скопление абстрактных образов, вычленяющихся в нечто обособленное от геометрических фигур и танцующих медведей с балалайкой и гуслями. Виолетте даже смешно на секунд тридцать, а Еся смотрит так, словно душу запрятать между натуральных веснушек хочет или как следует встряхнуть.       Словно видит приступ и догадывается о деградирующем организме. Словно понимает на собственной шкуре, каково обходиться в совершенно другой среде без старых средств удовлетворения потребностей. Словно не всё равно и в то же время Есения не до конца понимает, зачем это делает и по какой причине даёт повод так пялиться тогда.       Это же Виолетта. Ну подумаешь, смотрит. Подумаешь, раздевает глазами и глотает горечь во рту, залипнув как на произведении искусства. По-ду-ма-ешь. Совершенно естественно при красоте и чём-то особенном, но Адамова не считает себя таковой. Обычная, только как попугай из-за волос, а всё остальное вот вообще не стоит внимания и при наличии татуировок и веснушек, что вкупе с низкой самооценкой даёт что-то среднее между ацетоном и гречкой.       От этих мыслей хочется покрутить пальцем у виска и захохотать прямо в лицо. У Есении обычно проблем с выражением мыслей нет, но в ту ночь на балконе все терабайты памяти растворились в прохладном воздухе вместе с клубничной дымкой. Дело даже не в рефлексии или сорвавшемся на галоп сердце — дело в отсутствии иных вариантов возможного интереса и степени собственной искренности с тактильным голодом, что раньше не замечалось.       В настоящем всё иначе и как-то не очень. Виолетту эта вся ситуация напрягает, начиная чужими голыми ногами с рептилией-переростком на бедре и заканчивая мыслями о рте Есении, которая всё ещё поглядывает из-за шторки ресниц и улыбается вяло, нехотя, но искренне и даже тепло. Почему-то ощущается каким-то шестым чувством и по груди льётся энергетическим напитком, создав кашу из трупиков бабочек за рёбрами там, где должно быть сердце, на миг провалившееся в самые глубины Ада, чтобы тут же начать биться в том же самом ритме.       Три-два-один. Один-два-три. Стоп. И сначала. Аппарат электрокардиографии с ума сойдёт и не расшифрует, зафиксировав на плёнке спутанность линий электродов в местах прикрепления датчиков к коже. В этом точно не будет смысла, если говорить о таком человеке как Виолетта, для кого весь мир сумасшедший. Или это она реально немного поехавшая крышей со своими накуреннными тараканами с джигой-дрыгой вместо вальса и каким-то диким порывом отпечатать на сетчатке совершенно чужой образ и в совершенно другом положении.       Не Есению, пожалуйста. Кто угодно, но нет.       Знания минимальны. Если Адамова знает большую часть подноготной Малышенко из-за уроков с Любовью Розенберг, помогающих делиться сокровенным без особого вреда для психики, то Виолетта знает будто бы невыносимо мало о Есе, кто открыт для всех и в то же время книга ребусов и головоломок на китайском для эрудитов — не разгадаешь, пока не подберёшь тысячу вариантов ответа, а верного среди них изначально и не было.       К любому человеку можно подобрать ключ, но не к ней. Доступ только под давлением или максимальным доверием, а этим могут похвастаться человека два-три, когда кажется тесное общение между всеми участницами сразу. Так не бывает, чтобы не было паршивой овцы в стаде. В их случае существует груша для битья, где Виолетта не участвует ни в какой роли. Потому что не хочется брать грех на душу, идти на поводу у Насти, невзлюбившей Лизу, кому постоянно достаются все шишки и синяки на неделе.       Им всем лечиться надо, дуры неуправляемые.       Говоря о гематомах, таковой представляется голова — нестерпимо болит от потока слёз и отголосков криков. Всё ещё в ушах звенит что-то на них отдалённо похожее, бьющее мастерски по слабым местам отточенными ударами электрошокера. Виолетта трёт опухшие глаза, но не размыкает век. Зачем, если видеть никого не хочется, а взор Есении всё ещё выжигает дыры на висках, больше приводя в бешенство, чем реально помогая. Хочется огрызнуться, но сил никаких на это действие нет: все ушли на ругань с матерью перед автобусом.       Наркоманка.       Бездарность.       Ошибка.       Я жалею, что не задушила тебя тогда.       Ты как твой отец! Ничем от него не отличаешься, выродок!       Нужно было отдать в детский дом и не мучиться с такой неблагодарной мразью как ты!       Каждое слово ввинчивается шурупами в крышку гроба и опускается под землю под похоронный марш, неразбавляемый ничем. Никто не проронит ни слезинки на этих похоронах, гостей больше заинтересует водка и закуски, чем сама виновница горестного торжества. Порой кажется, будто жизнь издевается таким образом, но Виолетта держится за крохотную надежду на «всё образуется» для себя, но не особо верит.       Только чувствует, как в волосы зарывается ладонь — тончайшая кожа сияет в утреннем солнечном свете и отражается перламутровой рябью венозных и капиллярных сеточек — и начинает тихонько поглаживать. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, кому принадлежит столь наглая конечность и кому хватило ума потревожить, учитывая тот факт, что кроме них двоих весь задний ряд автобуса перебрался поближе к психологу влево, а родители тихо меж собой переговариваются, знакомясь и пытаясь выстроить модель поведения рядом с ними всеми.       В её случае это совершенно бесполезно. Мать её на дух не переносит, а здесь ради хайпа и чтобы перед соседями похвастаться красивой нереалистичной картинкой.       Виолетта всё равно замирает, ощущая себя оленем в свете проезжающей фуры. Лицо Есении слишком быстро, так неправильно близко и опасно, а ладонь всё ещё на затылке легонько сжимает волосы у корней.       — По шкале от одного до пяти на сколько всё херово? — спрашивает тихо, хриплым прокуренным оседая в ушах.       — Терпимо, — получается у Виолетты растерянно промямлить и откровенно залипнуть на изгибе рта и ощутить знакомый, стягивающий низ живота, голод. — Один.       — Врёшь, — выплёвывает Есения, сжимая чуть сильнее пряди. — Засунь своё «Терпимо» себе в задницу, Малышенко, блять, и не вздумай держать в себе всё это дерьмо.       — Всё же нормально, Есь.       Ничего не нормально. Это понятно и дураку, а Есения лишний раз напоминает об этом, прижавшись своим виском к чужому и не обращая внимания на её дрожь, заметную невооружённым глазом, будто доказывает старшинство и преимущественно в спокойствии над раздраем по всем фронтам. Бесит.       — Язык бы твой дурацкий оторвать и научить говорить правду. Ладно, не важно, всё равно сейчас с тобой бесполезно разговаривать. Запомни: балкон, три утра. Не опаздывай, — Есения трётся носом об кожу и на пробу касается губами чуть ниже уголка глаза: аккурат саму надпись на скуле, легонько махнув по чернилам кончиком языка и сделав вид, словно не обратила внимания на реакцию Виолетты на проявление тактильности, а внутренние демоны не взвыли сытыми дикими котами после хорошей встряски.       И отстраняется также резко, к глубокому вздоху растерянной Малышенко, не понимающей, что произошло и почему всё резко свернуло куда-то не туда.       Или туда, а она просто не понимает приколов этой непонятной девушки и ей точно потребуется как минимум половина пачки гадкого «Собрания», чтобы хоть что-то сообразить.

      Все они здесь взрослые люди с фиксированными ошибками и выкинутыми в пустоту моментами юности, не так ли?