Степень искренности

       Это не настолько плохо, как оказалось, за исключением маленькой (ближе к гигантской самой по себе во всех смыслах) проблемы, маячившей на горизонте снежной лавиной, полное имя которой начинается на гласную и заканчивается также.       Выбирать не приходится. Из всех немыслимых вариантов в приоритете тот, где рисков меньше и ниже вероятность быть застуканной кем-то, кто решит сдать за самовольство преподавателям и не получить по лицу в честной драке от той же Захаровой; ей будто всё равно на выгон, неделю вдали от школы и возвращение из-за права вето, наложенного то ли Марией Третьяковой, то ли самой Лаурой Альбертовной — Виолетте похуй на их разборки, и так понятно, что та в фаворитах числится, но есть нюанс.       За своё место тоже держится, старается не беситься и участвовать во всех заданиях по мере сил и возможностей в этом обилии соблазнов.       Но осечки случаются, и одна из них по-прежнему мешает жить и толкает глубже в яму деградации.       Алкоголь. Вот главное зло и страшный грех, отравляющий кровь по крупицам, как разум воздействием токсинов и примесей.       Как раньше — та девчонка по-прежнему сидит в заточении в темнице внутреннего мира и иногда выходит погулять под дозой, если не рыдает в три ручья кровавыми слезами от вселенской несправедливости и гиперэмоциональности, — только сейчас меньше хочется приложиться к бутылке, налакаться до сблёва желудочного содержимого и воющей сопрано бедной печени, которой уже тяжело фильтровать весь этот ядовитый ужас, попадающий в вены под весёлое «всё, что горит да пенится» и никакой пощады и жалости к себе в первую очередь.       Ведь это же так «круто» — быть раздавленной тяжестью рухнувшей с небоскрёба крыши собственного разума и улететь туда, где громкая музыка, танцующие джигу-дрыгу тараканы под травкой и светит вечное солнце.       Пока не проснёшься в забытом самим Господом месте и путём проб и ошибок не придёшь к неутешительному выводу, что сильнее всего хочется прийти к нормальной жизни, или откатить вообще всё на сто восемьдесят градусов назад и обрести свою тихую тёплую гавань.       Эти эфемерные ощущения вокруг в потоке воздуха реально пугают, как и тяга отыскать дорогу к чему-то конкретному и нормальному, понятному, не свойственному такому человеку, как Малышенко, в чьей дурной голове рождается хаос из мелочей и всеобщей разрозненности; а также имеются проблемы с концентрацией внимания и неусидчивость, скука чередуется с сонливостью из-за огромного количества букв и стопроцентная ненависть к мужчинам. Не ко всем, но особенно к тем особям, кто тянут руки без спроса с намерением схватиться за любую выступающую часть тела, сжать до визга и похотливого тёмного блеска в глазах и удовлетворить свои низменные мерзкие потребности.       Кажется, это не лечится, потому что лесбиянки и остальные меньшинства не являются больными по десятой Международной классификации и не нуждаются в карательной коррекции только от того, что так считает педантичная мать, в представлении которой женщина должна быть только с мужчиной, а всё остальное просто патология, подлежащая коррекции или полному уничтожению.       И чем раньше запустишь механизм, тем скорее спасёшь себя и своё будущее, ведь ты же нормальная девочка, Виолетта, ты должна быть абсолютно нормальной и не позорить нашу семью.       На это хочется улыбнуться горько, закатить глаза и напомнить, что от островка семьи в наличии всегда было только название, штамп в паспорте и пустота в душе, ржавые штыри в разбитом сердце, которое пришлось белыми нитками штопать без наркоза, зияющая дыра размером с галактику в области мечевидного отростка да разочарование в собственном отце: ему проще было сбежать от ответственности, променять жену на молодую любовницу и откреститься от балласта в лице пятилетней дочери, наблюдающей со всем со стороны в качестве безмолвной тени.       Дочери, кто хотела только любви и ласки, а не криков и ругани вместо тепла, царящего в любых других семьях, будто бы в качестве издёвки над девчонкой из центра культурной столицы, перебравшейся к восемнадцати годам к окраине подальше от злых языков. Виолетта лишь тянется к теплу, но всякий раз обжигается, сгорая мотыльком, подлетевшим слишком близко к пламени костра. Не в невезучести дело — дело в отсутствии иных вариантов, с кем можно было играть в счастье и любовь, а Каплан не считается и никогда не будет.       Даша — всё ещё друг, пусть с привилегиями, раскуренным косяком на двоих и пародией на нормальные отношения. С ней просто было нормально и можно было кое-как поговорить по душам в моменты отсутствия чужеродных примесей в крови и чистоты разума. Или просто — никак. Однообразно и пусто как по накатанному кем-то в пьяном угаре сценарию.       Сквозь череду стоп-кадров разных сортов одного и того же дерьма, преследующего годами, изредка просвечивают неоновые блики с пометкой «счастливое будущее», но тут же вытесняется собственноручно. Такой чуши Малышенко недостойна, ей стоит закрыть рот, перестать общаться с нормальными людьми и отсиживаться дальше в тёмном углу, писать свои идиотские, не нужные — даже ей — песни и никому эту мерзость не показывать. Засмеют же или скажут, что лечиться пора в психдиспансере, и Виолетта даже спорить не станет, хотя иногда подмывает ввязаться в ожесточённый спор, что перейдёт в разлетающиеся в процессе выбитые зубы и росчерки гематом на кожных покровах.       Почему-то вспоминается их Кристина, спровоцировавшая драку с Лизой, которую только из-за этого — всеобщего буллинга — переселили на третий этаж в надежде, что некоторым особенно агрессивным девушкам не придёт в голову ворваться туда. Как бы не так! Пока в галдеже никто ничего не понимал и не предпринимал попыток растащить, Захарова самая первая наносила удары по пытающейся прикрыться Андрющенко, чья вина только в том, что слишком правильная и взгляды на жизнь кардинально отличаются. Не курит, не пьёт, не употребляет и в драку не полезет первой — для дворовых дикарок, выросших на улице среди соблазнов безо всяких запретов, это уже повод поставить на место единственным возможным способом. То есть насилием.       Вакханалия и дальше бы длилась и закончилась бы ужаснее некуда, если б не Есения, впервые за семь недель на проекте поднявшая руку на кого-то с намерением не покалечить, а защитить и нарваться на ещё большую агрессию в свою сторону, обзавестись синяками, как злыми бывшими, и ни о чём не пожалеть.       Виолетта зачем-то держит в голове образ ошарашенной Кристины, короткое замыкание в светловолосой голове, тут же сменившееся яростью дикого животного, готового разорвать на куски проникшего на территорию нарушителя. Животного, тут же забившегося в угол из-за ответного удара ещё большей силы, выбившего весь воздух и заставившего затихнуть настороженно. Потирая костяшки с наливающимся там синяком, Есения тогда возвышалась над поверженной Захаровой и смотрела как на низшее существо: с презрением. Оставалось только плюнуть под ноги, но делать это она не стала, лишь отвернулась и начала хлопотать над Лизой курицей-наседкой, что со стороны и смешно, и странно, и как-то даже страшно. Не такая сильная, чтобы всерьёз покалечить, не такая устрашающая, чтобы заставить поджилки дрожать, но в тот момент кажущаяся разъярённой львицей, готовой пожертвовать собой ради своей стаи, кем для неё являлась Лиза. Девчонка-то она не такая плохая, спору нет, только отличается взглядами на жизнь и поведением от них всех. Виолетта не имеет ничего против и даже проникается симпатией и небольшим сочувствием к Индиго, прозванной так из-за характерной татуировки на шее. Только непонятно, где в тот момент была Кира, почему-то решившая защищать этот ходячий скелет (изначально настроенная весьма нелестно), а с ней нет смысла драться: Медведева на лопатки уложит за три секунды и мокрого места не оставит. Такую девушку и боишься, и уважаешь, и одновременно испытываешь благоговение и священный трепет. Она бы влюбилась в такую, честно, но что-то не даёт раскрыться и кричит гирляндой из красных флагов: не твой типаж, пройди мимо.       Рявкнув, чтобы расходились по кроватям и молчали, хотя очевидно, что преподаватели узнают об инциденте рано или поздно, Есения оказывала первую помощь Лизе и вовремя понявшей ситуацию Лере, обрабатывая лицо и костяшки перекисью, и не подпускала ни Настю, занявшую позицию Кристины, ни Юлю, лижущую всем задницы, ни саму Крис, отсиживающуюся в углу: ей нужно многое обдумать, поразмыслить над своим поведением и понять, что есть люди гораздо сильнее, способные дать отпор и поставить на место.       Виолетта видела подобные взгляды, Виолетта знает их значение, но удивлена, что кто-то в здравом уме наживает врагов в её лице. Если только этот человек не мазохист, получающий удовольствие от боли и насилия, а Есения будто специально это делает и старается Захарову своей смелостью задеть и наглядно показать, что как бы та её не ударяла и не распускала руки, Адамова будет стоять на своём и обязательно укусит сильнее, чем Лиза на четвертой неделе обучения Юлю — в подбородок. Возможно, тогда это было неправильным и диким, отчего многие девчонки на Индиго ополчились и не разговаривали, но потом сменили гнев на милость, оттаяв, и сейчас это самое верное решение, поскольку чем-то Михайлова раздражает, ощущается мутной личностью и отталкивает в противоположную сторону.       Будто все её слова изначально одна огромная ложь и ни капли правды в них нет. Будто Юля хочет лишь популярности и специально выдумывает факты о себе, вешает лапшу на уши, чтобы бедненькую пожалели и посочувствовали, внутренне упивается этой верой и продолжает дальше играть на публику.       С такими людьми особо не церемонятся — шлют на весёлые буквы и запихивают в глотку гвозди, чтобы пришло хоть какое-то осознание: врать плохо. Играть на публику в роли жертвы, являясь манипулятором и абьюзером, просто ужасно. У Малышенко есть все основания так думать про Юлю — она реально темнит и многое в своих рассказах о себе выворачивает в свою пользу, но не ей судить.       Жизнь потом всё равно накажет.       Виолетта морщится от едкой горечи и глотает скопившийся в горле ком, запустив ладонь в растрепавшийся от долгого лежания головой под подушкой неаккуратный пучок. Бессонница, будучи одним из симптомов ломки и отвратительного состояния, размазавшего по полу грязной огромной лужей, не оставляет в покое и подталкивает нарушать правила чаще: таскать конфеты и печенье из шкафчика на кухне, потому что тянет нестерпимо обзавестись сахарным диабетом в будущем, выползать на балкон в тайне от преподавателей и съёмочной группы с целью подышать свежим воздухом и выкурить утащенные у Киры сигареты.       «Чапман». Красный, как щёки от пребывания на морозе или просмотра порнушки. Виолетта не растеряла эту дурацкую особенность с возрастом и по-прежнему способна окрашиваться в оттенки красного, лицезрея интимные действия по ту сторону экрана. От происходящего жар катится по коже, собирается влагой на нижнем белье и растекается по животу противным желанием сжать ноги, потереть бёдра друг об друга и испытать миотонический оргазм посредством синтрибации за неимением возможности использовать руку.       Не то чтобы она себя за это ненавидит — проклинает и желает лишь поскорее избавиться от едкого чувства беспомощности и одиночества, хотя бы физического, а душевное вгоняет в большую депрессию и не поддаётся коррекции.       Не в этой жизни светит найти партнёра, тянущего хотя бы на «удовлетворительно», кто сойдёт и для чего-то большего, а не просто переспать и разойтись по своим делам. Нужен кто-то понимающий, способный выдержать виолеттиных тараканов, частые перепады настроения, и привести эти… отношения, возможно, к балансу, где не придётся кому-то одному всё на себе тащить и вкладывать всю душу только для того, чтобы прийти к выводу: старания ударяются о глухую стену и не получают отдачи. Либо это нужно только Виолетте, начавшей весь этот цирк, либо партнёрша много на себя берёт и делает то, отчего начинает корёжить Малышенко, приводя её к тому, что одной быть не так уж плохо и менее проблематично, как бы протестующе ни ныли болезненные ощущения на месте сердца.       Огонёк зажигалки вспыхивает и тут же мгновенно тухнет, едва за дверью слышится топот из знакомой поступи шагов в грубых ботинках. Будь это преподаватели или кто-то из съемочной группы, было б куда громче, и Виолетта не сдвигается с места, выжидая появления в дверях сначала татуированного бедра, затянутого в пижамные шорты, сквозь которые видны очертания драконьего хвоста, затем уже всего остального тела Есении. Та губы в ухмылке растягивает и опирается на перила, перегибаясь корпусом через подоконник и вдыхая полной грудью свежий лесной воздух, затем в наглую выуживает из пачки сигарету и прикуривает от зажигалки, тут же застонав от удовольствия.       Этот звук затрагивает что-то внутри, нажимая на струны тонкой душевной организации Виолетты, открыто разглядывающей изгиб поясницы, покатые полные бёдра под шёлком, тонкую талию, затянутую лямками спортивного топа, а если спуститься глазами ниже, то можно разглядеть камушек пирсинга в пупке и небольшие растяжки на животе, пересекающие шрам то ли от операции, то ли от неудачного падения с дерева в детстве. Непонятно, какой теории верить, если могло быть всё и сразу. Невольно в голове проносится упомянутая Есенией в процессе разговора с психологом неудачная беременность: преждевременные роды из-за бывшего молодого человека, поднявшего на неё руку из-за наркотического опьянения.       «Я ненавижу всё, связанное с веществами, и к употребляющим моё отношение может быть несколько предвзятым, за что я заранее прошу прощения у многих здесь сидящих девочек», — её слова набатом стучат в висках, пульсируя нотками искренней, ничем не прикрытой боли.       Становится жутко на несколько секунд и неловко. Рядом с этой девушкой всегда так странно и тяжело дышать. Есения по крупицам вытягивает кислород из жалкого тела Виолетты, даже если молчит и просто курит, нарушая несколько сотен правил Школы Леди с белой лентой, украшающей форменный пиджак, словно так и должно быть.        — Намерена проделать во мне дыру или раздеть глазами, а? — Есения улыбается, поворачиваясь, и Виолетта может поклясться, что в её глазах бесы сейчас запляшут, а воздуха всё меньше. — Я не против.       — Настолько себя любишь, что хвастаешься телом налево и направо. Какое бесстыдство, Есь, — звучит без укора, как изначально задумывалось. Не Малышенко судить, ведь у них есть Ангелина, раздевающаяся при каждом удобном случае, а тут просто детский лепет и баловство. — Я, если, что, шучу, ты не думай, что я мораль читаю…       — А я вот нет. Ну, возможно, я могу иногда вводить людей в заблуждение, ты тоже не думай сильно много. Думать вообще вредно. — Чуть прищурившись, Есения стряхивает пепел в стоящую рядом с ногой урну и тянется ко второй сигарете, но, резко передумав, меняет направление и накрывает чужую ладонь своей, тут же окуная в пронзающий стрелами холод.       — Да уж, я вижу…       Говорят, у людей с ледяными руками горячее сердце или какие-то проблемы со всей сердечно-сосудистой системой. С этим можно было бы поспорить или вообще не обращать внимания, но не получается ясно мыслить от внезапного тактильного контакта. Это несколько выбивает из колеи, не даёт расслабиться, но спустя три попытки Виолетта выдыхает и на пробу гладит испещрённые белыми полосами шрамов костяшки, потому что не видит в этом ничего зазорного и решает ответить тем же.       Лишь бы не было этой блядской неловкости.       Но почему-то спокойствие в присутствии этой девушки разливается в нутре терпким коньяком, оседает в лёгких парами ртути и застревает в горле вместе со всеми дальнейшими словами горьким комом. Нет никакого смысла в дальнейших диалогах — рядом с Есенией Виолетта может лишь пародировать выброшенную на берег рыбу и дебильно хлопать глазами.       Как влюблённая до беспамятства школьница, ей-богу.       Заблуждение столетия, не правда ли?       Кожа под пальцами не становится теплее, наоборот, будто холод идёт из глубин покрытого ледяной коркой миокарда, а ей будто бы вообще без разницы. Никакой дрожи, никаких мурашек — Адамова распространяет ядовитые пары вокруг себя, создавая ареол опасной таинственности подобно венериной мухоловке. Красивая снаружи, чем и манящая, а стоит близко подойти — проглотит и не подавится, удовлетворённо урча от сытного перекуса.       И она, как идиотка, больная на голову школьница, ведётся на сладостные речи, на красоту, и пропадает, плевав на внутреннее содержимое. Тяжело сопротивляться при неудовлетворённости и длительном воздержании рядом с привлекательным человеком, но Виолетта мысленно отвешивает себе пощёчины, демонов сажает под замок и избавляется от ключа на всякий случай. Нет никакой уверенности, что Есении это вообще нужно и всё это она не делает просто из жалости к наркоманке, кем в её глазах представляется Малышенко, и это истинная правда.       И пусть многие вещества давно выветрились, в кровь больше не поступают и вряд ли когда-либо ещё Виолетта к ним прикоснётся, это клеймо — опыт всепрощающей юности — не так-то просто стереть из биографии.       Тогда вообще какой смысл в этих контактах, прикосновениях, глупых фразах? Нулевой. Абсолютно отсутствующий, дающий больше вопросов, а не ответов на них, толкающий в тёмные дебри разума, и туда очень не хочется лезть: велик риск остаться там надолго, запутаться и пропасть в чёрной дыре с концами. Виолетта тонет под давлением в черепной коробке, пока не замечает, как глупо тянет лишь фильтр — краснота заливает щёки, а слёзы в глазах скапливаются мгновенно от собственной тупости, а Есения смотрит как-то так понимающе, с толикой любопытства, и склоняет по-детски голову набок.       Как чёртова ворона в радужном оперении.       На минуту становится не по себе. Но лишь секунд на пятьдесят — остальные десять требуются на выброс окурка и щелчок колёсиком зажигалки. Только так можно избавиться от удушающего жара под кожей в тех местах, где чужие карие скользят изучающе, не скрывая голода и плавающей на дне тьмы.       Внутренние демоны Есении редко спят из-за бессонницы и никотиновой ломки, чередующейся с ночными кошмарами, потому находят своё пристанище среди чернильных линий на чужой коже. За Виолеттой приятно наблюдать, скрывать это бессмысленно. Особое удовольствие доставляет елозить по лицу радужками, изучая чернильные причудливые линии, набитые девушкой самостоятельно; в них практически всё худое тело, начиная с собачьих морд и заканчивая датами римскими цифрами, видимо имеющими для одноклассницы особую ценность.       — Скоро рассвет, — выдавливает из себя, практически выплёвывает Виолетта, пытаясь спрятаться от этого странного чувства, будто только что поимели взглядом во всех возможных позах. — Тебе спать не пора?       — Пытаешься от меня отделаться, — что-то похожее на недовольство мелькает в голосе Есении, и Малышенко тут же напрягается. — Могла бы сразу сказать, что тебе неприятно моё общество.       — Чушь не неси, блять, — Адамова на это поджимает губы с зажатой меж ними сигаретой и убирает руку. Становится холодно и неприятно как по щелчку пальцев. — Ты на ходу засыпаешь из-за недостатка сна, скоро свалишься и поднимешь переполох.       — Обмороки, недосып, Волан-де-Морт, недотрах и бла-бла-бла. Я училась в медицинском и знаю эту чушь собачью.       — Я просто беспокоюсь! Что в этом плохого? Тебе так трудно принимать заботу от кого-то или что?       — А оно мне надо? Вся эта твоя забота — ёбань, и ни грамма искреннего в ней нет. Да, блядь, для меня лично тяжело, веришь ты мне или нет, но я не могу! Не получается у меня, — ей всё ещё хочется разукрасить аккуратное лицо синяками и вправить мозги, и плевать, что она младше этой идиотки, чей возраст составляет всего лишь двадцать три года. Не такая уж большая разница, но всё ещё вызывает некий диссонанс.       И желание забраться пальцами под одежду и исследовать каждый дюйм кожи, будто она в самом деле конченная извращенка, а не просто неудовлетворённая наркоманка.       Бывшая. С этого момента.       Что-то идёт не так. Что-то изначально шло неправильно между ними. Разговор не клеится — Виолетта не умеет в диалоги, а Есения может только огрызаться и заглатывать её прямо с костями. Становится страшно. Страшно, словно вот-вот ударит или действительно уйдёт, оставив за собой шлейф из обиды с послевкусием тяжёлого парфюма, а Малышенко останется в одиночестве давиться пустотой или дожидаться Киру, которая видит десятый сон и грезит о ляжках Индиго.       Нет, она, конечно, классная. Есения, точнее. Не поспоришь. Виолетта убеждается, что несмотря на странные взаимодействия между ними и повисшее в воздухе тяжёлое облако, с ней комфортно так или иначе как в метре друг от друга, так и в десяти. Пусть только в поле зрения будет, а остальное можно вытерпеть.       Человек привыкает ко всему, будучи существом живучим, как таракан, и социальным, как бабочка. Перепады настроения и мелкие склоки не должны вызывать бурную реакцию и обиду Вселенского масштаба сродни концу света. Сколько там времени прошло? Минуты две, три? Полчаса? Она и не помнит причины агрессии Адамовой, частые скачки эмоций и перетягивание каната в разные стороны. Возможно, дело в ломке и встряске от психолога, затрагивающей хрупкие струны внутри. В этот раз снова семья и температура внутри разрушенного островка, будто нет больше жизненной темы, отвечающей на вопросы и являющейся первопричиной, почему все они променяли светлое будущее на тьму и стали такими чёрствыми, грубыми и скатились по социальной лестнице в яму.       Там целый набор в драных колошах. У кого-то оба родителя алкоголики, не уделяющие внимания с рождения и спихнувшие дочь на бабушку, которой тоже эта обуза не нужна. У кого-то дядя считает себя выше всех, раз для него женщина априори слабое существо, место которому под подошвой грубых ботинок, а любви не заслуживает. Некоторым родителям проще игнорировать проблемы ребёнка, списывая все рассказы о подкроватных монстрах в образах злых дяденек на бурную фантазию, мол, с возрастом пройдёт. Ничего не пройдёт. Травмы будут идти рука об руку и сопровождать на жизненном пути, множиться и складываться в непрошибаемые стены комплексов, избавит от которых разрушение системы с основания.       Но даже если убрать корень проблемы, сами отголоски останутся внутри и будут напоминать о произошедшем.       Виолетта соврала бы, сказав, что её не волнуют ничьи травмы: ни свои, ни чужие. Будучи натурой довольно эмпатичной, она слишком проникается рассказам других девчонок и начинает сопереживать им не меньше, чем самой себе в своём затянувшемся жизненном бардаке.       Каждую хочется обнять до зуда хоть сейчас — нестабильная она, сука, оказывается.       Каждой девочке хочется по взмаху волшебной палочки наколдовать счастливое будущее без тягот и отравляющих жизнь приступов удушья; сказать, что они выкарабкаются из этого болота и выйдут с проекта с необходимым багажом знаний, умений и ориентирования в своём будущем.        А себе она пожелала бы побольше мозгов и умение читать людей как открытые книги, потому что всё ещё не способна расшифровать эти тяжёлые взгляды одноклассницы рядом с собой.       И опять вопросов у Виолетты слишком много, а ответами и точными формулировками даже не пахнет.