Апатия

— Похоже, этот мир просто жаждет погибнуть.       Фраза, небрежно брошенная Голодом в промежутке между двумя затяжками, эхом гуляет в моей голове уже несколько дней. Я вспоминаю её, когда беру в руки меч и сражаюсь с очередным отродьем Шепфамалума. Я вспоминаю её, когда читаю сводки о потерях и разрушенных островах. Я вспоминаю её, когда до хрипоты в голосе и головной боли спорю с Эрагоном и Ребеккой в ставке командования.       Победить Смерть и саму Матерь Жизни, чтобы затем встретиться с очередным богом, желающим уничтожить всё, что мне когда-то было дорого. Нет покоя грешникам, да? — Мы должны освободить Мальбонте и использовать его, — вновь предлагаю я, уже заранее зная ответ. Ребекка хмурится, одним взглядом выражая своё отношение к моей идее, а Эрагон сухо и безапелляционно произносит: — Нет. Этот вопрос мы давно обсудили и закрыли. — Мы каждый день несём потери, прячемся и выжидаем, пока наши враги набирают сторонников и становятся сильнее, — я подцепляю лист из стопки донесений и позволяю бумагам рассыпаться по столу. Их так много, что ими можно укрыть всю его поверхность. И в каждом сообщении скрываются тревожные вести. — Нам нужен свой козырь в этой войне. Не верите Мальбонте — поверьте его ненависти. Сделайте его оружием. — Он — причина всех наших бедствий, а ты хочешь его выпустить? Глупо, — стальным тоном отвечает Ребекка. — Не Мальбонте открыл первую печать. Сколько сотен лет Торендо жил с вами бок о бок, и вы ничего не подозревали? — во мне закипает злость, и я сжимаю кулак до скрипа перчатки, чтобы сдержать эмоции в узде. Почему они всё ещё держатся за свои прошлые обиды, когда столь многое стоит на кону? Отчего они настолько зациклены на себе? Какая теперь разница, кем был Мальбонте, если он единственный, кто может противостоять нашим врагам на равных? — Нет, — в синих глазах Эрагона плещется буря, но ни один мускул его лица не предаёт самообладания. — Мальбонте останется в тюрьме. Точка. — Ты устала после миссии. Иди отдохни.       В словах Ребекки ни намёка на заботу, лишь приказ скрыться с глаз и не мешать двум гениям закапывать нас ещё глубже. Моя последняя миссия обернулась очередной неудачей. Единственный успех — мне удалось сохранить жизни своих товарищей, но сама выложилась до последней капли.       Я разворачиваюсь так резко, что полы моей одежды взлетают и хлещут по краю стола, и покидаю ставку командования, не прощаясь. Ангелы не пытаются остановить меня, как и не станут искать в ближайшие несколько дней — их чёртова гордость не позволит начать разговор первыми. Мой отряд восстанавливается в лазарете или топит тоску в глифте. Астарот и Люцифер на вылазке в Аду, а Дино, Ади и Сэми ищут провизию и ресурсы для нашей базы.       Меня ничто здесь не держит.       Я проношусь по утопающим в полумраке коридорам, задеваю кого-то кончиками крыльев, но не останавливаюсь ни на миг. Оказавшись на улице, где моросит серый промозглый дождь, я взлетаю одним мощным рывком. Ветер бьёт в лицо, бросает россыпь капель, но я смахиваю их с ресниц, набираю высоту и огибаю шпиль главного здания. Мой путь прорезает облака и ведёт прочь от Блуждающего острова. — Нельзя спасти того, кто не хочет жить…

***

      Я вижу его издалека.       Одинокий чёрно-белый силуэт на фоне покрытых бледной зеленью скал Вокс-Шепфа. Такой спокойный и домашний по сравнению с постоянно напряжёнными членами Ордена. Одного взгляда хватает, чтобы тяжесть, лежащая на моём сердце, начала истончаться.       Мои ноги касаются земли и, почти не сбавляя скорости, несут меня в родные объятия. — Ты вернулась. Наконец-то.       Я погружаюсь в его запах: табак, ментол, мускус и трава. Прохлада его рук, сомкнувшихся вокруг моей талии, успокаивает горящий внутри меня пожар. Я закрываю глаза и позволяю себе несколько секунд просто слушать спокойный стук его сердца.       Голод проводит ладонью вверх по моей спине, скользит по плечам и нежно перебирает спутавшиеся после полёта пряди волос. И от этих простых ласк пружина внутри меня расслабляется. Я с ним. Я дома. К чёрту войну. Мне ничего не нужно, кроме него.       Поднимаю голову и накрываю его обветренные губы в порывистом поцелуе. Он отвечает — медленно, тягуче, наслаждаясь каждым мгновением и беря плату за всё то время, что мы провели в разлуке. Его рука обхватывает мой затылок, он углубляет поцелуй, и я прижимаюсь к нему всем телом, практически повиснув на плечах. — Я скучала, — выдыхаю я, проводя подушечками пальцев по краю полурасстёгнутой рубашки и невесомо касаясь его бледной кожи. Он ловит мою ладонь и прижимает к своей груди, поглаживая. Я знаю, что он запоминает каждый новый шрам на моей коже и не может совладать с жаждой прикосновений. В этом мы похожи. — Тогда оставайся.       Последние месяцы наши встречи были краткими, почти мимолётными. Я прилетала к Голоду, чтобы хоть на мгновение забыть о происходящем и отдохнуть в спокойной гавани. Чтобы не сойти с ума от крови и смертей. Чтобы вспомнить, что в мире есть что-то помимо войны. Когда я оставалась с ним дольше, чем на одну ночь? Уже даже не могу сказать.       Но теперь… Всё стало казаться таким неважным, таким далёким. — Я останусь. Я так устала…       Макушку щекочет его вздох удовлетворения. Мы размыкаем объятия только для того, чтобы, взявшись за руки, расположиться на мягкой траве среди корней старого дерева. Голод прислоняется к стволу, а я устраиваюсь на его коленях, положив голову на плечо. Наши пальцы переплетены, мои крылья укрывают нас обоих. Закрыв глаза, я думаю о том, что так выглядит мой собственный рай. — Вас ещё не обнаружили? — спрашиваю только для того, чтобы просто послушать его голос, с такой приятной хрипотцой и вибрацией, которая пронизывает всё моё тело. — Какие-то твари залетали, — хмыкает Голод. — Война разочаровался в них как в партнёрах для тренировки. Но, думаю, тебе он обрадуется. — Да, а то давно из меня не пытались выбить весь дух.       Вырвавшийся у меня невесёлый смешок заставляет мужчину нежно коснуться моего подбородка. Его движения невесомы и аккуратны, будто он всё ещё не может свыкнуться с мыслью, что это отныне ему дозволено. — Расскажи мне. О войне или о чём захочешь.       Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, собираясь с мыслями. Часть меня противится, говоря, что я не должна жаловаться и нагружать любимого своими проблемами. Но искренность во внимательном взгляде зелёных глаз Голода подкупает. Он выслушает. Он не оттолкнёт. Возможно, только он один способен понять мои мысли. — Споры в штабе выматывают даже сильнее, чем сражения с врагами. Эрагон и Ребекка упорно стоят на своём и отказываются использовать Мальбонте как оружие. Похоже, они будут держать его в тюрьме до тех пор, пока Шепфамалум сам не придёт к нему. Они не хотят действовать и пытаться вызвать разлад в рядах противника, не хотят искать их болевые точки, не хотят использовать заложников. Они предпочитают отсиживаться и ждать. Даже не борются за души смертных: им плевать на то, что культов становится всё больше. Они пытаются быть на шаг впереди Шепфамалума, но пока что мы даже не догоняем. Все мои идеи отметаются даже без обсуждений, потому что они идут вразрез с их гордостью.       Я ненадолго замолкаю, пытаясь сглотнуть ком в горле. Голод достаёт из кармана пачку сигарет и отработанными до автоматизма движениями закуривает, немного рассеянно наблюдая за парящими островами на горизонте. Раньше, будто бы в иной жизни, я ненавидела табачный дым. Но сейчас он стал для меня роднее всего на свете. Возможно, дело в особых сигаретах… или в особом человеке. — Они не услышат тебя, пока не станет слишком поздно. — Ты был прав. Этот мир будто жаждет погибнуть. — Тогда давай будем наблюдать за тем, как он горит, со стороны. К чёрту Сопротивление, — Голод выпускает облако дыма и опускает взгляд, чтобы заглянуть в мои глаза. Его шёпот щекочет и опаляет кожу. — Мне нужна только ты.       По моему телу пробегает дрожь. Пусть мы с ним вместе уже не первый год, но подобные слова затрагивают потаённые струны моей души. Потому что я знаю — это не пустые заверения. Я чувствую то же. — Если Шепфамалум победит, нигде не останется безопасного и спокойного места… — Мы с Войной защитим тебя. Я защищу тебя. — Я не знаю, что останется от меня.       Голод с раздражением стряхивает пепел и вновь затягивается. Чем сильнее становится враг, тем сильнее нас поглощает тёмная сторона. Свет слабеет, ангелы угасают, а демоны поддаются его влиянию. — Грёбаный Шепфамалум. — Замечательные у тебя родственники, ничего не скажешь, — я улыбаюсь впервые за долгое время, оставляя на колючей от щетины щеке Голода лёгкий поцелуй. В его глазах загораются изумрудные искры, а губы изгибаются в кривой усмешке, которую я так люблю. Тучи над нами слегка проясняются.

***

      Несколько дней пролетают словно в каком-то сне. Вокс-Шепфа остаётся уединённым и спокойным местом даже в разгар очередного конца света. Голод и Война живут на расстоянии друг от друга, используя старые отшельнические домики, в которых раньше Мальбонте прятал Улиссу и Титу.       Увидев меня, Война мгновенно зовёт тренироваться, и его радость от встречи настолько сильна, что я едва справляюсь с напором атак. Голод наблюдает за нами с ироничной полуулыбкой и извечной сигаретой между длинных пальцев. Когда я приглашаю его присоединиться, он качает головой: — Нет, теперь твоя очередь его развлекать.       Война громогласно смеётся, и я вздрагиваю, отвыкнув от этого звука. В Ордене все давно забыли, что значит веселье и смех.       Я пытаюсь насладиться умиротворением и украсть у судьбы как можно больше счастливых мгновений. Но постепенно в моём сердце прокладывает путь червячок сомнений. Правильно ли я поступаю, сбежав от войны? Имею ли я право забыть обо всём и просто заниматься любовью с Голодом, как будто мы обычные влюблённые? Когда Небеса, Ад и Земля сгорают, не слишком ли эгоистично закрыться в своём маленьком раю?       Хочу ли я вообще возвращаться и снова лететь в пекло сражения ради этого мира? Я уже отдала этой цели так много себя, что порой мне казалось, будто от меня ничего не осталось. Лишь оболочка, живущая ради других и выполняющая то, что от неё ждут. Я чувствую, как скатываюсь по наклонной в холодную бездну равнодушия и безучастности. Даже если откроется очередной портал и выпустит в мир нового бога — мне будет всё равно.       Я пытаюсь вызвать в памяти лица тех, кто мне небезразличен. Говорю с собой их голосами, убеждая вернуться, но все мысли рассеиваются, стоит только прохладным пальцам Голода развязать пояс моей одежды, провести линию вниз по моей шее, в ложбинку между грудями, щекотнуть кожу живота и скользнуть между ног, надавливая именно так, как мне нравится. Ткань халата скользит по плечам, обрисовывает затвердевшие соски и спадает к ногам, оставляя меня обнажённой в руках мужчины.       Голод отводит мои волосы в сторону, открывая изгиб шеи, и припадает к нему губами. Его поцелуи то нежны и невесомы, то оставляют пылающий след страсти, словно отметку. Приятная дрожь предвкушения пробегает по телу, а внизу живота стягивается узел желания. Мужчина обхватывает ладонью мою грудь, слегка сжимая и наслаждаясь её мягкостью. Я плавлюсь, словно воск, под его ласками, с моих губ слетают тихие стоны. Между ног становится влажно, я сжимаю бёдрами его руку, чтобы усилить трение, и слышу тихий смешок позади. — Не торопись, мы только начали. Я хочу насладиться каждым мигом твоего удовольствия.       Я выгибаюсь и дразняще прижимаюсь к его паху, чувствуя напряжённый бугор, упирающийся в мои ягодицы. Теперь очередь Голода ласкать мой слух своим тихим стоном.       Развернувшись к нему лицом, я зарываюсь пальцами в длинные смоляные волосы и массирую его кожу головы. Голод прикрывает глаза, смакуя ощущения, и тянется к моим губам в поцелуе, который я встречаю на полпути. Он расстёгивает последние пуговицы на своей рубашке, сбрасывает её на пол, следом звякает тяжёлый пояс штанов. Я прижимаюсь к нему грудью, провожу ладонью по выступающим мышцам. Жар моего тела согревает нас обоих.       Длинные пальцы Голода скользят между моих складок и неглубоко входят в меня. Я ловлю ртом воздух и цепляюсь за его плечи, не доверяя своей способности стоять, когда он ласкает меня так умело. Мы встречаемся взглядами, и я теряюсь в его потемневших зелёных глазах, в которых сияют искры восхищения. Я вижу своё отражение: бесстыдно обнажённая, горящая страстью, с румянцем возбуждения на щеках и припухшими после жадных поцелуев губами. — Прекрасна… — шепчет Голод, отстраняясь на мгновение, чтобы потянуть меня за собой на кровать.       Я склоняюсь над ним, кончики моих волос щекочут его кожу. Дразняще-медленно спускаюсь поцелуями по его торсу, отмечая каждый шрам и родинку. Слышу, как Голод шумно выдыхает, когда мои пальцы быстро расстёгивают и стягивают с него последнюю одежду, обнажая твёрдый член. Я обхватываю губами его головку, обвожу языком и слегка посасываю, отчего Голод стонет уже громче. Его рука ложится на мой затылок, но не давит, а лишь нежно направляет. Даже охваченный похотью, он оставляет мне свободу выбора, вкладывает своё наслаждение в мои руки.       Я опускаюсь ниже, провожу пальцами по его длине, касаясь выступающих вен. Мои ласки намеренно неспешны, но жар нетерпения распаляется в нас обоих. Низ моего живота сводит приятная истома, а клитор пульсирует, желая внимания. — Постой, хватит… Иди сюда.       Он подминает меня под себя и скользит ладонью по моему бедру, закидывая ногу к себе на талию. Я обнимаю и тихо шепчу его имя, когда он касается членом моих влажных складок. Мне так хочется наконец почувствовать его в себе, отдаться ему без остатка и раствориться в запахе ментола и табака. Его пальцы опускаются на мой клитор и поглаживают его круговыми движениями. Ощущения настолько яркие, что их почти невозможно вынести. Я хаотично целую его руки, плечи, всюду, куда могу дотянуться. Волосы разметались по простыне, воздух между нами раскалился. — Ну же… — шепчу я, разделяя один вдох на двоих. — Я так скучала… Мечтала ночами о том, чтобы ты оказался рядом. Я… тебя… — Люблю…       Голод входит в меня плавным движением, так восхитительно заполняя, что я сбиваюсь с дыхания и забываю всё то, что хотела сказать. Он вновь целует меня, скользя языком по нижней губе и сплетаясь с моим. Его толчки неторопливы, а ласки чутки. Я чувствую, как он сдерживает свою страсть ради того, чтобы не причинить мне боль. Голод внимательно следит за моей реакцией и улыбается, когда я наконец двигаюсь ему навстречу, безмолвно умоляя ускориться.       Спальню заполняют влажные звуки наших тел, прерывистые вздохи и стоны удовольствия, которые мы даже не пытаемся приглушить. Когда Голод задевает особо чувствительные точки, я впиваюсь ногтями в его спину, оставляя красные следы. В ответ он прикусывает кожу на изгибе шеи, позволяя расцвести своей отметке. Наши пальцы переплетаются.       Его поцелуи спускаются ниже, пока губы не обхватывают мой затвердевший сосок. Язык ласково обводит ореолу, а затем Голод аккуратно оттягивает его зубами и посасывает. Я ощущаю, как моё возбуждение подбирается к вершине, и сжимаюсь вокруг его члена. — Ты моё безумие, — выдыхает он, пока его тонкие пальцы повторяют движения с другим соском. — У нас оно одно на двоих, — отвечаю я, прежде чем утонуть в ослепительном блаженстве. Голод делает ещё несколько быстрых толчков, сжимает мою ладонь и изливается внутрь, закрыв глаза.       Приятная слабость разливается по телу. Сердце постепенно замедляет свой темп, на коже высыхают капли пота. Не выходя из меня, Голод ложится рядом и накрывает нас одеялом. Его чёрные волосы прилипли к коже, и я ласково отвожу их в сторону, приглаживая. Обнимая меня одновременно крепко и нежно, он кладёт подбородок на мою макушку и кончиками пальцев выводит замысловатые узоры на спине. — Если бы ты только знала, как мне не хочется тебя отпускать. — Не отпускай. Я не хочу снова возвращаться к этой проклятой войне, — глухо отвечаю, прижавшись лбом к его груди. — Не только сейчас. Вообще никогда. — Тогда отдыхай. Сегодня, завтра, послезавтра, всегда — мы будем вместе.       Убаюканная его охрипшим голосом, я закрываю глаза и позволяю своему сознанию уплыть вниз по реке сновидений. Впервые за долгое время они спокойны и безмятежны.

***

— Сигареты закончились. Снова.       Голод куда-то отбрасывает опустевшую картонную пачку и вздыхает. Я подхожу к нему со спины и обнимаю, сомкнув руки на талии и прижавшись щекой к плечу. Ничто в мире не приносит мне большее счастье и покой, чем возможность вот так просто подойти и потеряться в его запахе. — Всё ещё не понимаю, как ты умудряешься их находить.       Он усмехается, накрывая мои ладони своей. — Это одно из немногих изобретений смертных, что мне понравилось. Поэтому я иногда спускаюсь за ними. — Вряд ли человечество во время Апокалипсиса всё ещё производило сигареты. Что будешь делать, когда их совсем не останется? — Придётся придумать, чем утолить свою зависимость, — во взгляде, который он бросает на меня через плечо, пляшут изумрудные искры озорства. Я чувствую, как к моим щекам приливает лёгкий румянец. — Спустишься со мной? — На Землю?       Голод кивает, его взгляд становится более пристальным, будто он пытается понять мои чувства. Я же сама удивляюсь своей нерешительности. Прошло уже столько лет с тех пор, как я спускалась туда… Я не хочу помнить мир смертных таким, каким его сделали Всадники, но память о прежней Земле смазалась и покрылась пылью. Остались ли ещё смертные, которые не приняли яд Шепфамалума? — С тобой — куда угодно.       Земля встречает нас пеплом и снегом. Я не знаю, какую точку мира Голод решил посетить, но здесь кругом серо-белая палитра, холод, разруха и запустение. Брошенные проржавевшие машины стоят на дорогах как попало. Невысокие многоквартирные дома смотрят на нас чёрными оконными провалами. Витрины магазинов давно разбиты мародёрами или отчаявшимися людьми в поисках еды или тепла. На Небесах во время Апокалипсиса было плохо, но всё же не так удручающе, как в мире смертных.       Голод взирает на опустевший город с непоколебимым равнодушием. Он знает, что он сам и его братья с сестрой стали причиной множества смертей и упадка. Но такова была воля Матери Жизни. Ход Апокалипсиса предрешили давным-давно. Если бы не я, если бы не наша связь, Голод не остановился бы, пока всё живое не погибло бы.       Я не скрываю свой облик — незачем. Никого не осталось, чтобы увидеть, как бессмертная и мужчина в чёрном плаще идут по заснеженным улицам погибшего мира. А даже если кто-то и выжил, то уже видел достаточно, чтобы не удивляться моим крыльям. — Может быть, здесь?.. — Голод останавливается перед входом в большое здание, бывшее когда-то торговым центром, несколько мгновений раздумывает, а затем мы заходим внутрь.       Лишённая обслуживания крыша в какой-то момент провалилась под толщей снега, погребя под собой несколько лестниц и маленький палаточный лагерь. Я стараюсь не всматриваться в горы снега и камней, чтобы не заметить торчащие иссохшие части тел. Лёгким взмахом крыльев я поднимаюсь вслед за Голодом и едва не теряю равновесие на скользком обледеневшем полу. — Осторожно, — мужчина аккуратно подхватывает меня и переносит на более безопасный участок. Я со смущением отмахиваюсь. — Даже если упала бы, это было бы несмертельно. — Пока я рядом, ты не упадёшь, — со всей серьёзностью отвечает Голод.       То, что ему всё же удаётся найти ещё нетронутые пачки сигарет, я могу только списать на невероятную удачу или магию Всадника Апокалипсиса. Голод с призраком заинтересованности скользит взглядом по упаковке и названию, будто оценивая их, а затем пожимает плечами и берёт к себе, сразу же закуривая одну из сигарет. Конец света — причина не привередничать. — Давай пока не будем возвращаться? — неожиданно прошу я, когда мы выходим на улицу. Он с лёгким удивлением смотрит на меня. — Хочу побыть здесь ещё немного. Запомнить. Попрощаться.       Его ладонь находит мою и согревает своим теплом.       Мы исследуем город дальше. Судя по надписям, я предполагаю, что Голод привёл нас куда-то в Сибирь, на что мужчина пожимает плечами: он действовал интуитивно. Небо над нами молочно-белое, укрытое плотными облаками, с которых сыпется снег. Ветра нет, поэтому снежники медленно опускаются на землю. Это могло бы быть даже романтической прогулкой, если бы не окружавший нас город-призрак.       Дорога приводит нас к заброшенному парку аттракционов. Решётчатые ворота, ведущие на территорию веселья и острых ощущений, противно скрипят, покачиваясь на оставшихся петлях. Прутья погнуты и покрыты не то ржавчиной, не то кровью. — Что это? — Голод впервые кажется заинтересованным. Он кивает в сторону изогнутых в воздухе рельсов. — Это… горки, — с усилием вспоминаю я. — Вон там находятся вагонетки, механизм запускает движение, и они с дикой скоростью несутся по рельсам. — Люди придумали такой способ распрощаться с жизнью? — мужчина изгибает бровь, и я не могу удержаться от тихого смеха, который звучит так инородно в этом месте. — Там есть ремни для страховки. Просто иногда смертным хочется острых ощущений.       Мы проходим мимо занесённой снегом детской карусели, где навсегда замерли фигуры сказочных лошадок. Разбитая вывеска говорит о том, что в маленьком здании по соседству когда-то была комната страха. По сравнению с настоящими ужасами, что пережило человечество за последние годы, эти страхи больше ничего не значат.       Жемчужина парка — высокое колесо обозрения. Яркая краска давно слезла с металлической конструкции, где-то на кабинках виднелись глубокие борозды, будто от когтей, и выбоины от выстрелов. Кажется, когда-то некие твари облюбовали эту точку за хороший обзор.       Взмахнув крыльями, я легко отталкиваюсь и взлетаю на самую вершину колеса. Металл скрипит под моим весом, а затем ещё раз, когда Голод садится рядом со мной, на перекладину.       Тишина.       Шипение зажжённой спички.       Вдох и выдох, вместе с которым в воздухе растворяется облачко дыма.       Мой взгляд рассеянно блуждает по панораме города, и я впервые замечаю огромные разломы в земляной толще вдалеке. Точно, в Ордене что-то говорили про землетрясения, которые терзали мир смертных. Я и не подозревала, что их последствия настолько серьёзны. — Когда-то ты жила в похожем городе? — Да… Нет… Уже не имеет значения. — Небеса могли бы стать такими же, если бы вы не остановили Матерь. — Если бы мы не остановили Матерь, — поправляю я Голода, подсев поближе и положив голову на его плечо. — Однако разрушение всё ещё может случиться. Сомневаюсь, что в планы Шепфамалума входит реконструкция Небес и Ада. — Жаль, не все понимают это. Я вижу, ты печальна.       Я опускаю взгляд на свои руки, рассматриваю мозоли от меча. Смертные тоже сражались, отчаянно веря в то, что могут спастись. Но к чему это привело? Их агония была скоротечной, но агония мира бессмертных может продолжаться долго. Скоро Небеса и Ад будут похожи на Землю. Но хуже всего то, что воля бессмертных ослабла. Многие уже смирились и только ждут собственного конца. Так какой смысл бороться, если мир не хочет быть спасённым?       Совершенная апатия.       Голод обнимает меня одной рукой, а я в ответ расправляю крыло, укрывая его плечи от снежинок. По крайней мере, мы есть друг у друга… — А-а-а! На помощь! Помогите!       Истошный женский крик разносится по округе так внезапно, что я едва не падаю вниз. В городе ещё кто-то остался?!       Голод в спокойном ожидании наблюдает за мной: ему всё равно, что случится со смертной, но если я полечу ей на помощь, то он последует за мной.       Именно так я и поступаю. Я слышу знакомый рёв твари Шепфамалума. Человек ничего не сможет противопоставить ей. Люди слишком слабые и хрупкие, значит, надежды у женщины нет. Но я всё равно упрямо лечу на звук её голоса, надеясь найти её раньше, чем случится неизбежное.       Укутанная в тёплое пальто и несколько платков девушка лежит на дороге, пытаясь отползти от медленно наступающего отродья, которое решило растянуть удовольствие от убийства жертвы. На белом снегу тянется красная полоса — смертная ранена.       Я делаю ещё один сильный взмах крыльями, а затем прижимаю их к спине, изо всех сил стараясь успеть. Но прежде чем я достигаю цели, откуда ни возьмись рядом с тварью появляется фигура высокого человека в чёрном плаще. Он двигается так ловко и быстро, что отродье осознает, что на него напали, только когда лишается одного из крыльев. Возмущённый рёв, полный боли, эхом отзывается по округе.       Я резко торможу, расправив крылья, зависаю в воздухе на несколько секунд, а затем опускаюсь на крышу ближайшего здания. Голод приземляется рядом со мной, всё так же спокойно продолжая курить.       Человек — охотник, как мне хочется его назвать — действует уверенно, будто уже не в первый раз расправляется с отродьем. В нём нет ни капли страха, а быстрота его движений кажется даже сверхъестественной.       Тварь верещит ещё громче, лишённая второго крыла, но вскоре визг захлёбывается, потому что из-за угла выскакивает ещё один мужчина и убивает её одним точным выстрелом. Туша отродья замертво падает на снег. Стрелявший человек подходит к раненой девушке. — Идти можете? — доносится до нас его голос. Несостоявшаяся жертва мелко кивает и с его помощью поднимается, зажимая рукой рану на плече. — Мы отведём вас в безопасное место.       Охотник поднимает голову, безошибочно находя наши силуэты на краю крыши. На его лице — чёрно-белая маска грустного мима. — Несмотря на все невзгоды, человечество ещё живо, — почти что удивлённым тоном замечает Голод, стряхивая пепел вниз. — Надо же. — Они ещё борются. Они не сдались, — выдыхаю я и чувствую, будто за моей спиной вырастает новая пара крыльев. Мощных, полных энергии.       Если слабое человечество до сих пор не опустило руки и сражается за свою жизнь, помогая друг другу пережить хотя бы ещё один день, то чем хуже мы, бессмертные?