Одногруппник

      Воздух в комнате общежития был теплым и неподвижным, пахло старыми книгами и пылью, выцветающей на солнце. Лололошка зашел бесшумно, приглушив звук закрывающейся двери привычным движением плеча. И замер.       На его кровати, точь-в-точь как он и оставил ее утром, лежал Эграссель. Распластался на животе, уткнувшись лицом в сложенные руки. Длинные, почти белоснежные волосы водопадом струились по его спине, касаясь простыни, переливаясь на закатном солнце перламутром. Высокий, стройный эльф казался хрупким и беззащитным в этой небрежной позе глубокого сна.       Лололошка медленно снял очки в синей оправе, протер линзы подолом футболки, надел обратно, как будто не доверяя собственным глазам. Он замер у кровати, не в силах отвести взгляд.       "Господи, какой же он просто красивый. То что. Да, конечно, все эльфы красивые, но Эграссель... он совершенно на другом уровне", — пронеслось в голове вихрем мыслей, обычно таких упорядоченных и спокойных.       Тишина и безмятежность эльфа манили, звали нарушить невидимую границу. Раз он спит... Никто не узнает. Никто не осудит. Рука сама потянулась вперед, почти против его воли.       Он коснулся спины Эграсселя кончиками пальцев. Кожа под тонкой тканью его рубашки оказалась на удивление горячей. Лололошка медленно провел пальцем по линии позвоночника, ощущая под подушечкой каждый позвонок, каждую впадинку. Пересек лопатки, почувствовал, как мышцы подрагивают под легким прикосновением. Эльф не проснулся, лишь глубже вздохнул.       Ободренный, Лололошка коснулся его волос. Они были невероятно мягкими, шелковистыми, словно живые. Он запустил в них пальцы, осторожно погладил по голове, наслаждаясь моментом, разрешая себе эту маленькую, запретную слабость. Сердце колотилось где-то в горле.       А потом взгляд упал на уши. Длинные, изящные, заостренные кверху эльфийские уши, выглядывающие из-под прядей, словно самые нежные побеги неведомого растения. Они казались такими хрупкими и совершенными, что просто дышать на них было страшно. Сама природа, создавая их, видимо, вытачивала из самого чистого пергамента и одушевляла тончайшими нервными окончаниями.       Неудержимое, жгучее любопытство пересилило рассудок. Это было сильнее его, сильнее всех доводов о личных границах и приличиях. Рука, только что ласкавшая шелк волос, снова поднялась, но на этот раз движимая не нежностью, а чистейшим, почти научным интересом, смешанным с благоговейным трепетом. Он кончиком указательного пальца, с предельной осторожностью, будто прикасаясь к крылу мотылька, готового рассыпаться от одного неловкого движения, провел по самому краешку ближайшего уха, от основания к заостренному кончику.       Кожа там оказалась на удивление тонкой, почти невесомой, и невероятно горячей, будто внутри уха горел крошечный, сокрытый от глаз огонек. Подушечка пальца скользнула по идеально гладкой поверхности, едва касаясь, и—       Ухо дёрнулось. Резко, судорожно, с неожиданной силой. Оно не просто вздрогнуло — оно затрепетало, как крыло пойманной бабочки, совершившее отчаянный, последний порыв к свободе. Тонкий хрящ изогнулся под кожей, и вся совершенная конструкция на мгновение съежилась, отстраняясь от нежданного вторжения. Это было настолько живое, непосредственное и яркое движение, так явно выходящее за рамки обычной реакции спящего человека, что Лололошка мгновенно одёрнул руку, будто обжегся. Он застыл, затаив дыхание, вжав голову в плечи, весь превратившись в слух.       В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь громким стуком его собственного сердца, которое, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Он ждал. Ждал, что Эграссель вскочит, разгневанный и смущенный, что зеленые глаза откроются и наполнятся укором. Но ничего не происходило. Ничего, кроме ровного, казалось бы, безмятежного дыхания эльфа.       И тогда его рациональное, всегда ищущее логичное объяснение сознание, сработало как щит.       "Рефлекс", — беззвучно, но очень четко констатировал внутренний голос. "Просто рефлекс. Как подергивание ноги во сне. Ничего особенного. Случайное прикосновение, случайная реакция. Он не проснулся. Он ничего не почувствовал. Ничего не понял".       Это была удобная, спасительная версия, и его ум ухватился за нее, как тонущий за соломинку, позволяя отступить панике и смущению.       Но осторожность, всегда ему свойственная, взяла верх. Он сделал шаг назад, потом другой, разворачиваясь, чтобы уйти, спрятаться, переждать эту странную, смущающую его волну желания. Как он вообще будет подходить к Эграсселю с этими... любовными штуками? Это же абсурд. — Что, больше ты ничего не сделаешь? — тихий, слегка хриплый от недавнего сна голос прозвучал прямо у него за спиной.       Лололошка замер, будто вкопанный, и медленно обернулся. Синие глаза за стеклами очков широко распахнулись от шока.       Эграссель лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него. Его зеленые глаза, обычно ясные и спокойные, теперь были темными, почти изумрудными, и пылали таким смущением, что граничило со стыдом. Щеки горели ярким румянцем. — Ты... не спал? — выдавил наконец Лололошка. — Я дремал, — поправил его эльф, и его уши снова предательски подрагивали. — Пока ты не начал... исследовать акустику помещения при помощи моих ушей. Это... — он запнулся, ища слово, — очень чувствительно. — Прости. Я не подумал. — Я не жалуюсь, — быстро ответил Эграссель, и его взгляд смягчился. В нем читалось не только смущение, но и любопытство, и какая-то затаенная надежда. — Просто... такие касания... они не совсем... нейтральны. Для моего народа.       Они смотрели друг на друга в густеющих сумерках. Воздух между ними сгустился, наполнился невысказанными словами и долгими взглядами, которые говорили куда красноречивее.       Лололошка сделал шаг вперед. Потом еще один. Эграссель не отводил глаз, его грудь вздымалась в такт учащенному дыханию. Когда Лололошка опустился на край кровати, эльф приподнялся ему навстречу.       Их первые поцелуи были робкими, вопрошающими. Лололошка чувствовал легкую дрожь в губах Эграсселя. Он прикоснулся к его щеке, проводя пальцем по высокой скуле, затем скользнул к уху, но теперь не касался, а просто держал ладонь у его виска, чувствуя жар. Эграссель вздохнул ему в рот и ответил на поцелуй увереннее, его длинные пальцы вцепились в материал футболки Лололошки. — Можно? — прошептал Лололошка, проводя рукой по его плечу, к застежке неприметной эльфийской рубашки. — Да, — ответил Эграссель, и в этом слове была вся вселенная согласия.       Он помог ему снять одежду, и вскоре они оказались совсем нагими. Это было похоже на падение в другую реальность, где существовали только тепло кож и учащенное биение сердец. Кожа эльфа под его ладонями оказалась именно такой, какой он себе представлял в самых смелых фантазиях, и при этом совершенно невообразимой — бледной, идеально гладкой, будто отполированной лунным светом за тысячи лет, и на удивление горячей. Она горела под его прикосновениями, как будто внутри Эграсселя сияло собственное, сокровенное солнце.       Лололошка опустил голову и начал свой медленный путь по этому новому для себя континенту. Его губы касались кожи с благоговейной нежностью, исследуя, запоминая, покоряя. Он задерживался в особенно чувственных местах: уязвимая шея, где под тонким слоем кожи пульсировала сама жизнь, и каждый удар сердца отзывался эхом на его языке. Выступающие ключицы, острые и изящные, словно крылья, готовые распахнуться. Тонкие, почти хрупкие запястья, где проступала голубая сеточка вен.       Он не просто целовал — он впитывал его сущность, оставляя на бледной коже легкие, розовые отметины — нежные засосы, тайную карту своего восхищения и желания.       Эграссель вздрагивал при каждом прикосновении губ, издавая тихие, прерывительные стоны, больше похожие на вздохи. Его тело не лежало пассивно — оно выгибалось тонкой дугой, извивалось, активно ища большего контакта, большего трения, большего него. — Я хочу тебя, — голос Лолошки прозвучал низко, хрипло от натуги сдерживания, и в нем не было ни капли требовательности. Это был голос, полный благоговейного трепета, в котором читался и вопрос, и обнаженная, беззащитная нежность. — Можно? Я... я не хочу причинить тебе вред.       Эграссель приоткрыл глаза. Его зеленые зрачки были темными, бездонными, расширенными от желания. Он мягко коснулся кончиками пальца губ Лололошки, заставляя его замолчать. — Я хочу тебя тоже, — его голос звучал как шелест листвы, тихо, но уверенно. — И нет. Со мной... все будет хорошо. Я доверяю тебе. Только не останавливайся.       Они приготовились медленно, как растягивая и без того сладкие мгновения предвкушения. Лололошка потянулся к приземистому флакону из темного стекла, что стоял на тумбочке рядом с эльфийскими чернилами и пергаментом. На нем были выведены изящные руны, означавшие, как он теперь понимал, нечто вроде "нежность" и "рассвет". Он щелкнул крышечкой, и воздух наполнился тонким, прохладным ароматом трав и чего-то неуловимо сладкого, медового.       Он щедро смазал пальцы маслом, наблюдая, как свет играет на блестящей коже. Его движения были обдуманными, будто он действительно знал, что делает. Он вернулся к Эграсселю, и его взгляд снова вопрошал. Эльф в ответ лишь кивнул, закрывая глаза с таким выражением безграничного доверия, что у Лололошки перехватило дыхание.       Первое прикосновение пальцем было скользящим, всего лишь намеком на давление. Затем, немного осмелев и убедившись, что эльф не передумал, он немного протолкнулся им внутрь. Лололошка замер, давая ему привыкнуть, внимательно изучая его лицо. Он видел, как слегка смыкаются веки Эграсселя, как раздуваются ноздри на глубоком вдохе, как расслабляются мышцы вокруг рта на выдохе. Он следовал за его дыханием, как за путеводной нитью. Входил глубже на вдохе, замирал на выдохе.       Его палец медленно скользил внутрь, встречая на своем пути барьеры напряжения, которые под его настойчивой, но нежной лаской постепенно таяли, уступая место влажному, обжигающему теплу. Он чувствовал каждое микроскопическое движение, каждое сокращение внутренних мышц, отзывающееся на его прикосновение. Он искал, осторожно двигаясь, и нашел то, что искал — крошечный, плотный узелок, прикосновение к которому заставило все тело Эграсселя вздрогнуть и выдохнуть сдавленное "Ах!". Это был звук чистейшего, неподдельного удовольствия.       Лололошка не стал налегать, он лишь запомнил это место, этот отклик. Он продолжал двигать пальцем с бесконечным терпением, постепенно вводя второй, растягивая, готовя, погружаясь в этот невероятно интимный ритм. Эграссель полностью отдался ощущениям, его сознание, казалось, уплыло далеко-далеко, оставив лишь тело, способное чувствовать. Его тихие, прерывистые вздохи, переходящие в сдавленные стоны, когда палец проходил особенно чувствительную точку, были самой сладкой, самой откровенной музыкой, которую Лололошка когда-либо слышал. Это был дуэт доверия и желания, и он боялся пропустить хоть одну его ноту.       Когда Лололошка вошел в него, мир сузился до точки их соединения. Это было не просто проникновение — это было возвращение домой. Глубокое, обжигающе-тесное, почти невыносимое по своей интенсивности. Они оба замерли, и в этой внезапной неподвижности было больше страсти, чем в любом движении.       Губы их встретились в долгом, глубоком поцелуе, который был не столько поцелуем, сколько попыткой вдохнуть друг друга, слиться в одно целое, разделить на двоих это головокружительное ощущение полного поглощения. Лололошка чувствовал каждое микроскопическое движение внутри него, каждое пульсирующее сжатие, каждую трепетную волну, бегущую по горячей коже Эграсселя.       Эльф обвил его ногами вокруг спины, притягивая глубже, с силой, которой Лололошка не ожидал от его хрупкого телосложения. Его длинные, изящные пальцы впились в мускулы плеч Лололошки, не причиняя боли, но оставляя на коже отметины — безмолвное свидетельство его потребности, его полного отказа от контроля.       И тогда началось движение. Не порывистое и жадное, а медленное, плавное, почти ленивое. Это было бесконечное, нежное познание друг друга. Каждый толчок был тщательно выверен, каждое касание — осмысленно. Лололошка держал его за бедро, чувствуя под ладонью напряжение и гладкость кожи, контролируя ритм, входя все глубже с каждым размеренным движением, находя тот угол, который заставлял глаза Эграсселя терять фокус, а его губы — приоткрываться в беззвучном стоне. Другой рукой он ласкал его, движением ладони, идеально синхронизированным с ритмом их тел, доводя до самого края, до той тончайшей грани, где уже нет возможности повернуть назад.       Комната была заполнена не громкими звуками, а сокровенной симфонией близости: прерывистое, сдавленное дыхание, смешивающееся воедино и глухие, заглушаемые в поцелуях и в кожу плеч стоны.       Едва слышный шелест простыней, сминаемых под плавными движениями их тел и влажный, интимный звук их соединения, самый откровенный и прекрасный из всех возможных звуков.       Они не говорили.       Слова были бы грубы, неуместны и бедны. Все, что нужно было сказать, уже было сказано в прикосновениях — дрожащих от напряжения, уверенных в своей нежности, ласковых, как первый луч солнца, и требовательных, как сама жизнь.       Эграссель кончил первым. Его тело внезапно напряглось, выгнулось в идеальной дуге, и он издал звук, между беззвучным криком и сдавленным, хриплым выдохом, уткнувшись лицом в шею Лололошки. Горячая волна липкости пролилась между их животами, а внутренние мышцы сжались вокруг Лололошки судорожной, пульсирующей, невероятно сильной волной наслаждения. Это сжатие, это абсолютное, непроизвольное принятие его внутрь себя стало тем последним катаклизмом, который стер все границы.       Лололошка не смог сдержаться. Сдавленно, с мольбой и благодарностью простонав его имя и погрузился в него в последний раз, глубоко и окончательно, и его собственная разрядка нахлынула долгой, теплой, умиротворяющей волной. Он зарылся лицом в его золотые волосы, в тот единственный и неповторимый запах — кожи, нагретой солнцем, свежести ночного дождя на листьях и чего-то неуловимого, что ощущалось как дом.       Они лежали так, сплетенные конечностями, еще целую вечность, не в силах и не желая разъединяться. Мир медленно возвращался к ним: они слышали, как бьются их сердца — сначала бешено, почти в унисон, потом все медленнее и спокойнее, постепенно возвращаясь к своему нормальному ритму, унося с собой остатки напряжения.       Сумерки окончательно сменились ночью, и комната погрузилась в мягкий, прохладный, укрывающий мрак. Единственным светом были отблески далеких фонарей на потолке и бледное сияние кожи эльфа в темноте. Они дышали, и этого было достаточно.       Лололошка нежно погладил его по уху, и на этот раз оно лишь расслабленно затрепетало. — Извини, что притворялся спящим, — прошептал Эграссель ему в грудь. — Мне было... интересно, что ты будешь делать. И страшно спугнуть. — Ничего, — Лололошка притянул его ближе, чувствуя, как на его губы наплывает улыбка — спокойная, счастливая, редкая. — Я рад, что не спугнул.