On the edge.

      Я стоял на краю многоэтажки, там, где городские огни казались далекими звездами, а земля – бездонной пропастью. И я ощущал руки Джека на своей шее.       Они были сильными, уверенными, но не сжимались до боли. Пока. Я делал вдох, пытаясь наполнить легкие воздухом, но он казался густым, вязким, словно пропитанным слезами. Мой кадык болезненно вздрагивал, выдавая мое внутреннее смятение. Я смотрел ему в глаза, пытаясь найти там хоть что-то, что могло бы оправдать этот момент. Но видел лишь холодную решимость, отражение моего собственного отчаяния.       Я – придурок. Это слово эхом отдавалось в моей голове, заглушая шум города, заглушая биение собственного сердца. Я – придурок, который позволил ему разбить себя вдребезги.       Джек разбил мне сердце. И я разбил сердце Джека в ответ. Это не просто слова, это факт. Мы вырвали их из наших грудных клеток, растоптали и оставили осколки на холодном асфальте. Одновременно, синхронно. Я – разбитое сердце Саймона. И сейчас это разбитое сердце стояло на краю бездны, готовое упасть вслед за своей болью.       — Ты не герой, — с губ Джека это звучит как приговор. Слова, которые я боялся услышать, но которые, как оказалось, были правдой. Я никогда не был героем. Я был лишь тем, кто любил слишком сильно, слишком безрассудно.       Я – злобный взгляд Джека. В его глазах я видел ни жалость, ни сожаление, а лишь холодное осуждение. Словно я был чем-то отвратительным, чем-то, что нужно было устранить. И, возможно, он был прав. Возможно, я действительно заслуживал этого.       Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я чувствовал это даже под тканью перчаток, я чувствовал, как дрожат мои колени, но не от страха падения, а от осознания того, что я сам себя сюда загнал. Я сам позволил ему стать тем, кто держит мою жизнь в своих руках.       — Я знаю, — мои губы вздрогнули.       Я прекрасно это знаю.

***

      Задолго до этой многоэтажки. Все было относительно хорошо.       Я неловко сжимаю лямки дорожной сумки, в которой находился обтягивающий, латексный костюм и дурацкий шлем. Это было не моё. Точнее, именно шлем и костюм – это моё, хотя я не хочу это признавать.       Под «не моё» я имею в виду чемодан. Обычный, ни чем не примечательный чемодан, очень похожий на мой. Видимо я перепутал его, когда сходил с поезда, потому что он явно был не мой. Потому что мой чемодан бы не жужжал. Потому что я не брал с собой электробритву.       Я пытался им это доказать.       — Ложная тревога, — сказал офицер полиции, записывая что-то в блокнот. — В чемодане нет бомбы. Только мастурбатор.       Это был не мой чемодан. И это были не мои вещи. Но по каким-то причинам мне не верили, и, честное слово, если бы они захотели проверить еще и мою (уже действительно мою) сумку, то чей-то мастурбатор в чем-то чемодане уже не покажется чем-то таким уж странным.       Мастурбатор ещё как-то можно было объяснять.       Мне с позором отдали, повторюсь, не мой чемодан. Я держал себя в руках. Мои глаза горели.       Неприятности начались, когда я встретил тех троих парней в кафе, когда они затискали меня чуть ли не до смерти, замучили меня своими вопросами, загрузили мой мозг своими супергеройскими историями. Один из них смотрел мне в глаза. Я боялся, что убью его. Потому что я тоже смотрел на него. Они знали про мои «искорки из глаз», они знали про меня и я знал про них. Они знали про меня довольно много. И я знал про них много. Потому что я читаю газеты и смотрю телевизор. Иногда деже слушаю радио.       Неприятности начались, когда меня против моей же воли понесли в какое-то многоэтажное задание, похожее на обычный офис. На меня надели этот дурацкий супергеройский костюм, из-за которого я ощущал себя голым, придумали странное имя «Газербеам» (ладно уж, Саймон – не такое уж и плохое имя), похлопали по плечу и с гордостью заявили, мол, ты теперь супергерой. Красавчик.       Красавчиком меня назвал парень, который шлёпнул меня по заднице в тот момент, когда я, уже переодевшись обратно в обычную форму, собирался уходить.       Я чувствовал, что меня обманули, надурили, просто так заставили одеться в странную одежду, чтобы потом посмеяться надо мной. И я бы действительно думал так, если б не имел супер сил. Хотя, честно говоря, я действительно думаю так.       Мне протягивают визитку. С номером телефона, все как положено.       И тогда в моей жизни появился он.       — Гамма Джек, — читаю я неспешно. Смотрю на него. Мои глаза слипаются. — Я могу узнать твою настоящую фамилию? — если честно, мне это не было интересно.       Вся эта ситуация была настолько абсурдной, настолько далекой от моей привычной жизни, что даже вопросы о фамилии казались неуместными.       Джек поднялся в воздух. Теперь он выше меня на две головы. Может, даже больше.       — Нет, — махнул рукой он. — Это не обязательно.       Я не стал спорить. Они знали меня как Саймона Джеймса Паладино, но называли Газербеамом. Это было… странно. Я не хотел их расстраивать, поэтому сказал, что подумаю над их предложением. Официально, строго, как юрист как адвокат. Я – юрист. Я – адвокат. Но никак не супергерой. И они, кажется, были категорически не согласны с этим утверждением       В общем, чемодан с мастурбатором я выбросил, он был не моим. И точка. А мой чемодан пропал. Тот самый, с которым я всегда ходил, вмещавший в себя всю мою скромную жизнь – пару носков, пару рубашек, пакетики из-под чая, кофейные конфеты, документы и ручки. Вся моя жизнь умещалась в один чемодан. И сегодня его у меня забрали. Отняли. И заменили. Чем? Я даже не хотел думать об этом.       В кармане всё еще находилась визитка. Я хотел её выбросить. Потому что не хотел связываться с этими людьми. Я не хотел быть героем.       Но что-то внутри меня, какая-то упрямая искра, не давала этого сделать. Может, это было отчаяние, может, остатки гордости, а может, просто усталость от того, что меня постоянно куда-то втягивают против моей воли. Я не знал.       Я смотрел на визитку, на имя «Гамма Джек», и в голове проносились обрывки воспоминаний сегодняшнего утра: его уверенный голос, его взгляд, устремлённый прямо мне в глаза. Я боялся, что убью его.       Потому что это был странный мир, где я, Саймон Джеймс Паладино, юрист и адвокат, только что чуть не стал Газербеамом, супергероем, от которого наверняка будет мало толка, ведь я даже до сих пор не научился завязывать шнурки. Кому нужен герой, не умеющий завязывать шнурки? Никому.       Я сжал визитку в руке. Она была гладкой, прохладной.       — Я подумаю, — прошептал я, хотя знал, что это не совсем правда. Я уже принял решение.       Я не хотел быть героем. Но, возможно, я уже был им. Или, по крайней мере, был на пути к этому. Пути, который начинался с разговора в кафе. Пути, который, как я теперь понимал, я не мог пройти в одиночку.       Мое сердце, разбитое не только из-за этой странной встречи, но и из-за чего-то более глубокого, чего я пока не мог осознать, ныло в груди. Я был юристом, человеком логики и фактов, но эти люди, эти супергерои, принесли в мою жизнь хаос, который, как ни странно, начинал казаться мне… необходимым.       Я поднял глаза к небу, хотя оно было скрыто за серыми облаками. Внутри меня боролись два желания: желание вернуться к своей привычной, предсказуемой жизни, где единственными моими противниками были скучные судебные дела, и это новое, пугающее чувство – предвкушение чего-то большего.       Газербеам. Саймон Джеймс Паладино. Кто я на самом деле? Этот вопрос, как и мои «искорки из глаз», казалось, преследовал меня.       Я посмотрел на визитку еще раз. На этот раз я не хотел ее выбрасывать. Я хотел понять. Понять, почему эти люди так уверены во мне, почему они видят во мне то, чего я сам в себе не замечал.       Может быть, они видели не только мои суперсилы, но и мою уязвимость. Может быть, они видели, что за маской юриста скрывается человек, который тоже нуждается в помощи.       Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Я не знал, что будет дальше. Но я знал одно: моя жизнь, такая, какой я ее знал, закончилась в том кафе. И началась новая, полная неизвестности, опасностей и, возможно, героизма.       Я убрал визитку обратно в карман. Это было не решение, а скорее обещание себе. Обещание разобраться в себе, в своих силах, в этом странном мире, который внезапно открылся передо мной.       И, возможно, именно поэтому Гамма Джек протянул мне эту визитку. Чтобы я не был один.       Мне надо было что-то им ответить.       Я посмотрел на визитку еще раз, чувствуя, как по моей спине пробегает дрожь. Это было страшно, но в то же время… захватывающе. Я, Саймон Джеймс Паладино, юрист, который боялся даже выступать на суде, теперь держал в руке ключ к совершенно другому миру. Миру, где, возможно, я мог быть кем-то большим, чем просто адвокатом.       Я должен действовать с умом.       Завтрашним днём, я набрал его номер, почёсывая лодыжку большим пальцем на ноге.       — Где мой галстук?       Я спросил то, что хотел спросить. Я без предупреждения спросил про галстук, потому что я не нашёл его в сумке. А костюм и шлём я спрятал под кровать. Они мне не нужны.       По ту сторону телефона я слушал тихое дыхание.       — Что? — раздался приглушённый голос Джека. — Ты кто? — прохрипел он.       Просто блеск. Я сжал Моторолу до белых костяшек, сжимая зубы.       — Это Саймон, — ответил я, хотя имя "Газербеам" уже лежало на языке как камень. Я не хотел его произносить. Не сейчас. — Я спрашиваю: где мой галстук.       Мой голос звучит непривычно грозно. Непривычно для меня.       — Какой ещё Саймон? — голос Джека стал более грубым. Надменным. — Какой ещё галстук?! Ты кто такой?!       Я теряю терпение.       — Я Саймон Джеймс Паладино! Мы общались вчера утром! — крикнул я.       Но видимо Джек все равно не понял.       — Да не знаю я тебя! — прошипел Джек.       И я устало выдохнул, затем сглотнул, произнёс:       — Ох.. Это Газербеам.       И я чуть не выронил телефон, так как услышал радостные вопли.       — Газербеам! — голос Джека прозвучал так, будто он только что выиграл в лотерею. — Ну наконец-то! Мы думали, ты передумал.       Я закатил глаза, хотя он этого не видел. Передумал? Да я до сих пор не понял, что вообще происходит.       — Галстук, Джек, — повторил я, чувствуя, как раздражение копится где-то в глубине горла. — Где он? Мне он нужен.       — О, это? — Джек засмеялся, и этот звук вызвал у меня желание бросить телефон в стену. — Он здесь. Где ты его оставил. Ты же знаешь, где мы.       Я знал. Это было то самое здание, куда меня затащили вчера утром. Офис, который больше напоминал декорацию к фильму про супергероев. Я не хотел туда возвращаться. Но галстук был не просто аксессуаром. Это был подарок от отца. Последний подарок.       — Ладно, — пробурчал я. — Буду через час.       — Отлично! — Джек снова засмеялся. — И захвати костюм. Он тебе ещё пригодится.       Я не стал отвечать. Просто повесил трубку, глядя на шлем, торчащий из-под кровати. Он блестел тусклым светом, словно издеваясь надо мной. Я закрыл глаза, представляя, как бы я выглядел в этом костюме. Смешно. Жалко. Нелепо.       Но что-то внутри не давало мне просто выкинуть его. Что-то, что заставляло мои пальцы сжимать визитку, а сердце биться быстрее, чем обычно.       Я встал, подошёл к кровати и вытащил костюм. Он был скользким, как кожа змеи, и холодным, как зимний ветер. Я сжал его в руках, чувствуя, как энергия начинает пульсировать где-то в груди. Искорки. Они всегда появлялись, когда я злился. Или когда был напуган.       — Чёрт с ним, — прошептал я.       Вынув всё лишние из своей сумки, я запихнул туда костюм и шлем. Я возненавидел этот день.

***

      Я оказался на автобусной остановке, сжимая сумку в своих руках. Мой галстук был у меня, поэтому я был спокоен.       Этот Гамма Джек размахивал своим плащем, что-то болтал, что-то не слишком приличное и глупое. Но самое страшное, что я его понимал.       И нет, я не ощущаю трепет в груди, дрожание коленок или тягучести внизу живота, из-за того, что в живую общаюсь с Гаммой Джеком. И он был каким-то.. Системным борцом с системой. Типа: хочешь съесть хот-дог? А ты съешь бургер. Хочешь перейти дорогу? А ты не переходи. И всё в этом роде. Он ломал привычные паттерны, но делал это так навязчиво, так… по-джековски, что это само по себе становилось новой, изматывающей системой.       Он меня вымотал. Я – больная голова Саймона. Я – тот, кто пытается собрать воедино разрозненные мысли, кто пытается найти логику в хаосе, кто пытается сохранить хоть какую-то видимость порядка. А Джек – это чистый хаос, обернутый в плащ и приправленный абсурдом.       — Хочешь пиццу? А ты съешь суши. Хочешь спать? А ты не спи, — он говорил это с такой серьёзностью, будто открывал истины бытия. Его глаза сверкали, как будто он только что нашёл философский камень, а на самом деле просто наслаждался своим абсурдом.       — Джек, ты меня убиваешь, — пробормотал я, чувствуя, как голова раскалывается от его бесконечной болтовни.       — Убиваю? Нет, Саймон, я освобождаю, — он сделал шаг ближе, его плащ развевался на ветру.       — Отчего освобождаешь? — спросил я, уже пожалев, что ввязался в этот разговор.       — Ну.. — он наклонился ко мне, его дыхание коснулось моего уха, — зачем сидеть на остановке, если можно уйти куда угодно? Куда угодно, Саймон.       Я почувствовал, как сердце забилось чаще, но это точно не от его слов. Нет, это просто усталость, точно так же, как тянущее чувство внизу живота — это просто голод. Конечно.       — Джек, ты просто системный борец с системой, который её же и создаёт, — сказал я, пытаясь отстраниться.       — А ты — системный болван, который боится шагнуть за рамки, — парировал он, и в его голосе прозвучал вызов, который я, кажется, уже не мог игнорировать.       Его рука легла на моё плечо, и я почувствовал, как напряжение между нами нарастает, как будто вот-вот что-то должно произойти. Но что — я ещё не знал.       Ты ничего обо мне не знаешь. Хотел сказать я, но промолчал. Он прав. Я знал, что он прав. Я был Саймоном, который прятался за своим галстуком и сумкой, за своей логикой и порядком. А Джек… Джек был тем, кто мог разрушить все это одним своим абсурдным существованием. И в этот момент, сидя на автобусной остановке, я понял, что, возможно, мне это было нужно.       Его рука на моем плече не была угрозой. Она была приглашением. Приглашением выйти из моей зоны комфорта, из моей тщательно выстроенной системы, которая, как оказалось, была не такой уж и прочной. Я всегда думал, что я тот, кто контролирует хаос, кто пытается его упорядочить. Но Джек показал мне, что хаос может быть не только разрушительным, но и освобождающим.       Я посмотрел на него. Его глаза, сверкающие безумным огнем, теперь казались не просто отражением его абсурда, а отражением чего-то более глубокого. Чего-то, что я сам в себе подавлял. Страх перед неизвестностью, страх перед свободой.       — Куда угодно, говоришь? — я впервые за все время почувствовал, что в моем голосе нет усталости, только любопытство.       Джек улыбнулся. Это была не та его обычная ухмылка, а что-то более искреннее.       — Именно, Саймон. Куда угодно. Автобус — это тоже система. А ты сидишь и ждешь, когда система тебя куда-то доставит. А что, если ты сам можешь выбрать направление?       Я посмотрел на дорогу, на проезжающие машины, на спешащих людей. Все они были частью системы, частью привычного порядка. И я был частью этого. Но Джек предлагал мне выйти за пределы.       — Но… мне нужно на работу, я и так опоздал.. — пробормотал я, все еще цепляясь за привычное.       — Твоя работа — это клетка, Саймон, — сказал Джек, его голос стал мягче, но не менее настойчивым. — А я предлагаю тебе ключ.       Он отнял руку от моего плеча. Я почувствовал легкое разочарование. Но потом он протянул мне свою.       — Давай, Саймон. Попробуем что-нибудь… несистемное.       Я посмотрел на его руку. Она была под перчаткой.       Я сжал его руку. Моя сумка упала на асфальт, галстук, казалось, стал менее важным.       — Хорошо, Джек, — сказал я, и впервые за долгое время почувствовал, что действительно готов. — Куда угодно.

***

      Я бы не сказал, что получал удовольствие от этой компании, но это было лучше, чем целыми днями обниматься со скучными бумажками. Хотя, в этом тоже были свои плюсы.       Я встречался с Джеком практически каждый день, и я не знал, что чувствовать к этому. Я видел, как он летает над городом, как его плащ развивается, как он поправляет волосы, как дерётся со суперзлодеями, я просто всё это видел. Но я не восхищался. Я видел его без маски, без костюма. Я не восхищался.       Я будто специально не хотел восхищаться им, чтобы я вдруг не захотел стать таким же, как он.       Джек сам назначал нам встречи. Это были просто маленькие свидания, которые походили на посиделки влюблённых, но таковыми не являлись. Между нами было.. Что-то вроде тройничка, где в отношениях ещё состоит зеркало, в которое очень любит смотреть Джек. Кажется, он даже не расстраивался из-за того, что я до сих пор не в числе их супергеройской лиги. Честно говоря, своими лазерами из глаз я могу только портить и уничтожать.       Хотя иногда я смотрю сквозь стены для собственной выгоды. Но это не значит, что я могу использовать это во блага народа.       Я просто не знал, куда себя девать. Я – нерешительность Саймона.       – Не кури, — говорил мне Джек. — Брось это дело.       Я всегда отвечал ему, что брошу. Но я нагло врал. Ему и себе. В первую очередь себе.       — Целоваться с курящей женщиной – это все равно, что целоваться с пепельницей, — Джек отпил пиво из бутылки, его взгляд скользнул по моей руке, где дымилась сигарета.       Он был дураком. Да и я не лучше. Без костюма он был таким же, как и с ним. Легкомысленным. Любитель поговорить о женщинах, о том, как они прекрасны, как их улыбки могут спасти мир, как их глаза сияют ярче любой звезды. О том, какие у них классные фигурки, большие глаза, причёски. О том, что у Джека было много «подружек на ночь», он этим охотно хвастался. Я слушал, кивал, иногда даже пытался поддержать разговор, но внутри меня что-то сжималось. Я не знаю, почему.       Он не курил. А я не пил алкоголь. Мы разные. Он – яркий, сияющий, герой. Я – серый, неуверенный, наблюдатель. Он спасал мир, а я… я просто пытался не сжечь его случайно. И, честно говоря, иногда мне казалось, что это тоже своего рода подвиг.       И Джек продолжал. Продолжал говорить о женщинах, о полетах, о том, как важно верить в себя. И я продолжал слушать, продолжал врать про сигареты, продолжал смотреть на него, не восхищаясь. Потому что восхищение было бы слишком опасно. Оно могло бы заставить меня поверить, что я могу быть кем-то другим. А я не хотел верить. Я хотел оставаться собой, Саймоном, который умеет смотреть сквозь стены и случайно поджигать шторы.       Однажды, после очередной встречи, когда Джек уже улетел, оставив после себя лишь легкий ветерок и запах чего-то радиоактивного (мне интересно, почему его супер способность – это именно радиация), я остался сидеть в баре один. Пустая бутылка пива перед ним, недокуренная сигарета в моей руке. Я посмотрел на нее, на пепел, который медленно осыпался на стол. И вдруг, впервые за долгое время, я почувствовал что-то похожее на… жалость. Не к Джеку, нет. К себе. К своей нерешительности, к своим бесполезным способностям, к своей лжи.       Я понял, что Джек, несмотря на свою легкомысленность и разговоры о женщинах, видел во мне что-то большее, чем просто адвоката. Он видел потенциал, даже если я сам его не видел. Он пытался помочь мне, а я отталкивал его своим цинизмом и самообманом.       Я затушил сигарету. Не потому, что Джек сказал, а потому, что я сам этого захотел. Это был маленький шаг, почти незаметный, но для меня он значил больше, чем все полеты Джека над городом.       На следующий день директор бросил бумаги мне на стол. Без предупреждения.       — Подпиши, — холодно говорил он.       Приказ. Об увольнении. Меня увольняли. И это не я с гордостью уходил, это меня с позором выгоняли. Я сам виноват. Кому нужен адвокат, который постоянно опаздывает, чья одежда пахнет сигаретами и чьи глаза отражают усталость и разочарование? Никому.       — Вы не понимаете, — начал говорить я, и тут же мысленно ударил себя по лицу. Заткнись, идиот. — Эта работы многое для меня значит...       Я помню, как впервые переступил порог этой юридической фирмы. Тогда мои глаза горели. Я верил, что смогу. Я верил в себя. Но годы шли, и каждый пропущенный срок, каждая проигранная битва, каждый недовольный клиент оставляли свой след. Сигареты стали моим единственным утешением в бесконечных ночах, проведенных над делами, которые казались безнадежными. А усталость… усталость стала моей второй кожей.       Директор, человек без тени эмоций, смотрел на меня с нескрываемым презрением. Он видел во мне не человека, а цифру, которая больше не приносила прибыли. Он видел лишь последствия моих ошибок, а не причины.       — Саймон, — его голос стал чуть мягче, но это была лишь иллюзия. — Мы дали тебе много шансов. Да, раньше ты был хорошим адвокатом, но теперь.. ты… ты не справляешься. Твоя личная жизнь, твои… привычки… они мешают тебе.       Он не сказал «сигареты», не сказал «опоздания», не сказал «усталость». Он сказал «привычки». Как будто это было что-то, что можно просто взять и отбросить, как ненужную вещь.       Я смотрел на бумаги, на свое имя, и чувствовал, как пепел от моих сигарет оседает на них, смешиваясь с чернилами. Пепел моих надежд, пепел моих амбиций, пепел моей карьеры.       — Я… я понимаю, — прошептал я. Слова вырвались сами собой, без сопротивления. Я больше не хотел бороться. Борьба отняла у меня слишком много сил.       Я уже не знал, нужна ли мне эта работа. Нужна ли мне эта жизнь, где каждый день – это борьба с самим собой, с обстоятельствами, с собственными слабостями? Нужна ли мне эта профессия, которая превратила меня в тень самого себя?       Я взял ручку. Пальцы дрожали. Я смотрел на пустой прямоугольник для подписи, и в голове крутилась одна мысль: а что дальше? Что будет с Саймоном, когда пепел осядет, и бумага будет подписана?       Я уже не знал. И это было самым страшным.       Собравшись с мыслями, я подписал бумаги. Это было не просто увольнение — это был мой шанс начать заново. Я не знал, что делать дальше, но чувствовал, что не могу оставаться в этом состоянии. Я встал и вышел из кабинета, оставив за собой пустоту, которая когда-то была заполнена страхом и неуверенностью.       В тот вечер я впервые в жизни выпил. Причём дико, яростно, словно в последний раз. Я сидел на лестнице в подъезде, держал в руках бутылку и ревел. Сам не знаю, почему: мне вроде было хорошо, а вроде и плохо.       Мой пьяный мозг решил, что если я позвоню в полицейский участок и сообщу, что какой-то мужчина по имени Саймон Джеймс Паладино намеревается совершить самоубийство в собственной квартире – это хорошая идея. Даже весёлая. Я так и сделал, пытался звучать трезво, даже встревоженно, быстро произнёс адрес дома и номер квартиры. Квартиры соседа.       А что, смешно же? Смешно. Юмор, так сказать... Я и Джеку позвонил, но вот только он с первого раза трубку не поднял, со второго только соизволил. А я на первом уже подумал, что всё – бросил он меня, не нужен я ему больше. А нет, выходит нужен.       Джек сказал, что я идиот. Потому что бухаю без него. Ну и ещё потому что я действительно идиот. Джек пришёл в то же время, как приехали полицейские. Они стучались в квартиру моего соседа, которого, к слову, дома не было. Кричали что-то типа: «Мистер Паладино, не делайте этого! Мистер Паладино вы сильнее этого!», попутно взламывая дверь. А я-то мимо них прохожу, – Джек меня за руку тащит, как слепого котёнка.       Я смотрел на них, на их напряженные лица, на их попытки спасти жизнь, которая вполне всё ещё жива. Я все ещё дышу.. и я чувствовал странное удовлетворение от этой картины. Это было моё маленькое, пьяное торжество над системой, над моими собственными страхами.       «Он был милым парнем!» Сказал я полицейским, уходя. «Но он превратил себя в монстра! Та и пусть подыхает!» И Джек заткнул мне рот рукой. Его ладонь была теплой и крепкой, и в этот момент я почувствовал себя в безопасности, несмотря на весь абсурд происходящего. Он вытолкал меня на свежий воздух, подальше от суеты и криков, и хорошенько треснул меня по голове. Не со зла, а чтобы я в чувства пришёл, чтобы этот пьяный туман рассеялся. Боль была резкой, но отрезвляющей.       Он меня потом в машину свою посадил, усадил на старое, потрёпанное сиденье. Серьезным голосом сказал, что если я ему сиденье заблюю, то направит на меня излучение, которое гарантирует мне рак. Я открыл окно, чтобы дышать свежим воздухом. Болеть раком я не хотел. И уж точно не хотел, чтобы Джек меня ненавидел.       Я спросил, может ли его излучение заразить СПИДом. Он рассмеялся и сказал, что я, видимо, и так этим болею. Сволочь.       Я – убивающий себя Саймон.       Но не так, как я думал. Я убивал старого Саймона, того, кто боялся, кто был неуверен, кто не знал, как жить дальше. И этот новый Саймон, пьяный, абсурдный, но живой, только начинал свой путь. Путь, который, возможно, будет таким же диким и непредсказуемым, как этот вечер. Но главное – он будет моим. И Джек, кажется, был готов пройти его со мной, даже если для этого приходилось меня бить по голове и угрожать раком. И это было, пожалуй, самое лучшее, что могло случиться в этот мой последний акт абсурда.       Мы ехали в тишине, нарушаемой лишь шумом ветра в открытое окно и моим прерывистым дыханием. Я чувствовал, как алкоголь постепенно отступает, оставляя после себя лишь тупую головную боль и странное, но отчетливое чувство облегчения. Джек не говорил ни слова, но его присутствие рядом было якорем в этом бурном море моих эмоций. Он не осуждал, не ругал. Он просто был.       Когда мы подъехали к его дому, он остановился. Повернулся ко мне.       — Ты больше никогда так не делай, Саймон, — сказал он тихо, но твердо. — Никогда. Понял?       Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Слова казались слишком мелкими, чтобы выразить весь спектр чувств, которые переполняли меня. Благодарность, стыд, надежда – все смешалось в один неразборчивый ком.       — А теперь, – продолжил Джек, и в его голосе появилась легкая улыбка, – Ты ночуешь у меня.       Джек заглушил двигатель окончательно. Он не спешил выходить. Он просто сидел, давая мне время собраться с мыслями, с чувствами. Я чувствовал его присутствие, его спокойствие, и это было именно то, чего мне так не хватало. Он был моим якорем, моим тихим пристанищем в шторме. И сейчас, когда шторм утих, я знал, что могу довериться этому якорю. Я мог довериться Джеку.       Я мог быть частью Джека.       Эта мысль, как холодный душ, пронзила меня в тот самый момент, когда его сильные руки обхватили меня за талию, не давая упасть прямо в прихожей. Я почувствовал, как мое тело, еще не оправившееся от головокружения, нашло опору в его крепком объятии. Это было так естественно, так… правильно.       Я мог быть частью Джека. Я видел это в его глазах. Красивых, глубоких глазах, которые смотрели на меня с такой смесью беспокойства и чего-то еще, чего я не мог до конца понять. В них отражалось мое собственное смятение, моя слабость, и, возможно, что-то, что я сам боялся признать. Они были зеркалом, в котором я увидел себя, но не таким, каким привык себя видеть.       Я мог быть частью Джека. Я ощущал это всем своим существом. Его мускулистое тело, прижимавшееся ко мне, излучало тепло и силу. Это было то, что мне было нужно в тот момент.       Не просто физическая поддержка, а нечто большее – ощущение безопасности, уюта, принадлежности. Его прикосновение было якорем в бушующем море моих эмоций.       Это было то, в чем я нуждался.       Джек.       Одно это имя, этот человек, эта близость – все это было настолько ошеломляющим, что я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было то, чего я так долго искал, сам того не осознавая. Это было то, что я, возможно, всегда хотел, но боялся себе признаться. И именно это меня напугало.       Напугало до чертиков.       Я всегда был одиночкой. Самодостаточным, как мне казалось. Я строил стены вокруг себя, чтобы никто не мог проникнуть внутрь, чтобы никто не мог увидеть мою уязвимость. Я научился полагаться только на себя, на свои силы, на свой разум. И вот теперь, в его объятиях, я чувствовал, как эти стены начинают рушиться.       Я мог быть частью Джека. Это означало отказаться от своей привычной изоляции. Это означало открыть себя, показать свои слабости, довериться. А доверие – это то, что я потерял давным-давно, и что, как я думал, никогда не смогу вернуть.       Его руки все еще держали меня. Я чувствовал биение его сердца, ритмичное и спокойное, контрастирующее с моим собственным, бешено колотящимся. Я мог бы остаться так навсегда, утонуть в этом ощущении покоя. Но страх был сильнее. Страх перед тем, что может произойти, если я позволю себе это. Страх перед тем, что я могу потерять, если я что-то обрету.       Я мог быть частью Джека. И это было самое прекрасное и самое ужасное, что могло со мной случиться. Я отстранился, почувствовав, как его руки неохотно ослабили хватку. В его глазах мелькнуло разочарование, но он ничего не сказал. И я тоже. Слова были лишними.       Я мог быть частью Джека. И я боялся этого. Боялся настолько, что мне хотелось сбежать, спрятаться, вернуться в свою привычную скорлупу. Но я знал, что это уже не будет прежним. Что-то изменилось. И этот страх, этот холодный, пронизывающий страх, был лишь подтверждением того, насколько сильно я мог быть частью Джека. И насколько сильно я этого боялся.       — Ты в порядке? — спросил Джек, его голос был низким и бархатистым, как всегда. Он смотрел на меня своими глубокими глазами, полными заботы и чего-то еще, чего я не мог понять.       Я кивнул, хотя внутри меня бушевали эмоции. Я мог быть частью Джека, частью его жизни, его мира. Но что это значило для меня? Я всегда считал его другом, но теперь, когда он держал меня так близко, я начал сомневаться в своих чувствах.       — Ты выглядишь немного растерянным, — продолжал он, не отпуская меня. — Может, нам стоит поговорить?       Я вздохнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Мысли о том, что я мог бы быть частью его жизни, пугали меня. Я не знал, готов ли я к этому. Я не знал, что он чувствует на самом деле.       — Джек, я… — начал я, но слова застряли у меня в горле. Я не знал, как объяснить, что его близость заставляет меня чувствовать себя уязвимым.       Он наклонился ближе, и я почувствовал его дыхание на своей коже. Это было слишком. Я отстранился, но он не отпустил меня.       — И, на будущее.. — сказал он, его голос стал более серьезным. — Тебе не обязательно напиваться, чтобы приходить ко мне домой. Понимаешь?       Я закрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Я мог быть частью Джека, но что это значило для меня?       Я не знаю.       Под рассвет, когда я окончательно отрезвел, я свалил с дома Джека, чувствуя себя эгоистом и моральным уродом. Однако Джек всё равно назначил очередную встречу, и я пришел не с пустыми руками. В моей руке была папка с бумагами. Не скучными, нет. Это были мои идеи. Идеи о том, как использовать мои способности, пусть и ограниченные, для чего-то полезного. Идеи о том, как не быть просто наблюдателем, а стать частью чего-то большего.       – Ну что, Саймон, – сказал он, – Долой скучные бумажки?       Я кивнул. И впервые за долгое время я не врал. Я был готов. Готов попробовать. Готов быть нерешительностью Саймона, но не бесполезной. Готов быть Саймоном, который, возможно, однажды сможет спасти мир. Или хотя бы не поджечь его случайно.       Джек улыбнулся шире, и в его глазах мелькнул тот самый огонек, который я видел, когда он сражался со злодеями. Но сейчас это был другой огонек – огонек понимания. Он не стал говорить мне, какой я молодец, или как он рад за меня. Он просто протянул руку и сказал:       — Где твой супер-костюм?       И после этих слов мой мир действительно перевернулся.       Я – трепещущее сердце Саймона.       Я больше не врал себе. Я больше не врал Джеку. Я принял свою нерешительность, но переосмыслил ее. Теперь это была не парализующая слабость, а скорее осторожность. Вдумчивость. Я стал Саймоном, который тщательно взвешивает свои действия, прежде чем сделать шаг. Но когда шаг сделан, он делается с полной уверенностью.       Я не знаю, каким героем я стану. Возможно, я никогда не буду летать над городом или сражаться с гигантскими роботами. Но я знаю, что я смогу использовать свои способности для добра. Я смогу защищать тех, кто слабее. Я могу.. Быть полезным.       Я – нежный румянец на лице Саймона.       И это сердце готово биться в унисон с ритмом города, готово защищать его, готово стать частью его истории. Истории, где даже самый нерешительный человек может найти в себе силы стать героем. И это, пожалуй, самое удивительное открытие из всех.       Я действительно был нежным румянцем. Потому мое лицо явно было красным, учитывая, что я всё еще не свыкся с этим костюмом, который сжимал меня со всех сторон. Шлем, что плотно прилегает к моей голове, закрывая мои глаза, оставляя обнаженной только нижнюю часть лица.       — Джек, ты уверен, что это… необходимо? – пробормотал я, пытаясь поправить неудобный воротник, который неприятно давил мне на шею. Материал костюма казался одновременно и прочным, и каким-то… липким. Он облегал каждый изгиб моего тела, подчеркивая всё то, что я обычно старался скрыть под классической одеждой.       Джек, стоявший напротив меня, лишь усмехнулся. Его глаза, обычно полные решимости и легкой иронии, сейчас светились неподдельным весельем. Он показательно провел пальцем по своей маске, что прикрывает кожу вокруг глаз.       — Мы должны хранить свои личности в секрете от обычных людей, так что.. Да, необходимо.       Я выдохнул и кивнул.       Я выдохнул и кивнул. Это было глупо. Я, Саймон, который всегда предпочитал быть в тени, теперь облачен в обтягивающий, ярко-синий костюм с эмблемой в виде буквы w. Газербеам. Звучало так же нелепо, как и выглядело.       — Но… этот материал… он… – я запнулся, пытаясь подобрать слова. – Он как вторая кожа. И он… слишком тесный.       Джек подошел ближе, его движения были плавными и уверенными, в отличие от моих неуклюжих попыток устроиться в этом новом обличье. Он остановился прямо передо мной.       — Не парься, тебе идёт, – произнес он, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которая заставляла мои щеки гореть еще сильнее. – Серьезно. Этот костюм подчеркивает твои… достоинства.       Я почувствовал, как жар поднимается от шеи к кончикам ушей. «Достоинства»? Он издевается?       — Джек, пожалуйста, – прохрипел я, стараясь не смотреть на него. – Я и так чувствую себя полным идиотом.       — Идиотом? Нет, ты выглядишь как настоящий герой. И, честно говоря.. – он сделал паузу, обошёл меня вокруг, затем снова остановился напротив меня, – Слушай, у тебя классная задница, — он действительно издевается.       Я замер. Блять. Вот именно это я и боялся услышать. Мое лицо, наверное, сейчас было похоже на спелый помидор. Я хотел провалиться сквозь землю. И сейчас был даже рад, что шлем скрывает половину моего лица.       — Джек! – мой голос сорвался на писк. – Это… это не смешно!       Гамма рассмеялся. Громко, заразительно. Это был тот смех, который я обычно любил слышать, но сейчас он только усиливал мое смущение.       Я – стыдливый Саймон. Хотя нет. Газербеам. Спасибо Джеку, Фреону и Мистеру Исключительному за это имечко.