On the edge.

      Я просыпаюсь в доме Джека.       Ну и дырень. Вчера я не успел толком разглядеть весь масштаб разгрома, а сейчас этот самый разгром встречает меня во всей красе. Мой день начался не с кофе, а с того, что половицы шаткой лестницы чуть не обломились подо мной. Днище полное. Включаешь телевизор и тут же в доме где-то гаснет лампочка, или перестаёт работать холодильник. Удивительно, что здесь вообще есть электричество. Казалось, дом держится на честном слове и доброй воле какого-то неведомого духа, который, видимо, испытывал к Джеку особое расположение.       Я вышел на крыльцо, надеясь вдохнуть свежего воздуха, но вместо этого меня встретил пейзаж уныния. По соседству с Джеком никто не жил. Лишь ряды покосившихся, заброшенных домов, чьи окна зияли черными провалами, и вдалеке – силуэт старой, обветшалой фабрики по производству мебели. Ее кирпичные стены были покрыты граффити, а разбитые окна напоминали пустые глазницы. Мне показалось, что большинство вещей, которые сейчас наполняли этот дом – скрипучие стулья, покосившиеся столы, пыльные картины с выцветшими лицами – Джек утащил именно оттуда. Это было его личное кладбище забытых вещей, которое он с любовью обустраивал в своем жилище. А точнее пристанище. Назвать это жилищем, а уж тем более домом, у меня язык не поворачивается.       Дверь скрипнула, когда я вернулся внутрь. Кухня – если это можно так назвать – была завалена банками из-под консервов, полуфабрикатов и пустыми бутылками пива. На столе лежала пачка сигарет, смятая, как будто ее жевал кто-то в припадке. Я не мог поверить, что Джек курит. Он ведь сам постоянно меня ругал за это, называя мою привычку «самоубийством в замедленном действии». А теперь вот, пожалуйста, — его собственный порок на виду, как насмешка над всеми теми лекциями.       К слову, прям сейчас он жарит ломтик хлеба над плитой, включив среднюю конфорку, потому что работает только эта. Его силуэт, освещенный тусклым светом единственной работающей лампочки, казался призрачным. Он двигался с какой-то странной, почти механической точностью, словно не замечая меня, погруженный в свою работу по поджаривания тоста. Я никогда не думал, что Джек живёт именно так. Помню, в одном из его интервью, когда он выступал под супергеройской маской, он говорил о себе как о гурмане, ценителе изысканных блюд и напитков. Глядя на всё это, я могу поверить лишь в то, что он является человеком с явными психическими отклонениями.       Джек, не оборачиваясь, протянул мне пластиковый стаканчик. В нем плескался темный, ароматный кофе. Я взял его, чувствуя тепло через тонкий пластик.       — Доброе утро, — прохрипел он, наконец повернувшись. Его глаза, обычно полные иронии и какого-то скрытого знания, сейчас казались усталыми, но в них мелькнул знакомый огонек. — Надеюсь, ты выспался. Тебе не надо на работу? У нас сегодня много дел.       Я сделал глоток. Кофе был крепким, горьким, но удивительно бодрящим. Он был единственным светлым пятном в этом царстве уныния. Нет, на работу мне не надо. А вот завтра я как штык должен быть в своей юриспруденции.       — Дел? — переспросил я, пытаясь скрыть свое недоумение. — Каких дел, Джек?       Он усмехнулся, и эта усмешка, несмотря на общую картину, была всё той же, знакомой мне.       — Газеты, — с этими словами он достал из-под стола стопку газет.       Я уставился на них. Свежие выпуски, аккуратно сложенные, словно только что из типографии. Ни одной помятой страницы, ни одного пятнышка. В этом хаосе, в этом царстве разрухи, газеты выглядели как артефакты из другого мира.       — Что? — я непонимающе поднимаю бровь, смотря на Джека.       — Я разношу газеты, — он хлопнул рукой по стопке.       Джек, тем временем, откусил кусок от своего поджаренного хлеба — он явно был черствым, как подошва старого ботинка, но Джек жевал его с видом, будто это был стейк из мишленовского ресторана. Джек объяснил мне, что разносит газеты по утрам на своей улице каждый вторник. Иногда во вторник у него не получается этим заняться и его кто-то заменяет.       Я моргнул, пытаясь переварить это. Гамма Джек — тот самый Гамма Джек, один из самых популярных супергероев Лос-Анджелеса, любимец женщин и секс-идол, который мог бы посоревноваться в этом с Мерлин Монро, — теперь стоял здесь, в этой помойке, и говорил о разносчике газет как о чем-то обыденном. Как будто это было логичным продолжением его «героической» жизни. Я поставил стаканчик с кофе на стол — единственный относительно чистый уголок среди всей этой вони — и потер виски.       — Подожди-ка, — сказал я, стараясь не рассмеяться, хотя ситуация была абсурдной до тошноты. — Ты что, издеваешься надо мной?       Я был разочарован. Именно в себе, потому что я ничего не знаю о жизни человека, с которым общаюсь уже два месяца. Мы начали дружить в сентябре. Уже практически прошла половина ноября. Я явно что-то делаю не так в своей жизни. На Джека я тоже немного зол: он никогда не рассказывал о себе и просто пользовался моим домом. Моим мягким характером. Теперь все мои проблемы ушли на второй, если не на третий план: по сравнению с ним, я живу как в сказке. Тот факт, что я Супер тоже больше не пугает меня. Почему-то все Суперы, с которыми я общался без покрова супергеройского костюма, живут так плохо. В этом мы все похожи, наверное.       — А ты как думаешь? — с усмешкой спросил он.       А я ничего не думал. Но лёгкая улыбка Джека казалась мне заразительной.

***

      Он говорит мне, что работает газетчиком не просто так. От утренней прохлады не спасает даже плащ, который дал мне Джек. Я держу руки в карманах, стараясь успевать за его быстрым шагом. В общем, он разносит газеты не просто так. Как я уже давно понял, Джек был помешенным на сексе бездельником. И он имел, ну, своеобразные хобби, если так можно выразиться. Этот придурок вырезает из своих порнографических журналов интимные фотографии и вставляет между страниц в газетах. Представьте себе картину: вы, еще полусонные, с чашкой кофе в руке, пытаетесь ухватить последние новости. Читаете о крушении самолета, о трагической автокатастрофе на знаменитой улице Родео Драйв, о жестоком убийстве. И вдруг, среди сухих фактов и мрачных заголовков, ваш взгляд натыкается на фотографию обнаженных грудей. Твердой, огромной эрекции. Разбухшей, налитой кровью вагины.       Джек раньше работал барменом, подсыпая в напитки какую-то дрянь. Он также работал кассиром, умудряясь втюхивать покупателей продукты, у которых уже истёк срок годности.       Я остановился, наблюдая, как Джек ловко проскальзывает в почтовый ящик очередную порцию «информации». В его глазах горел какой-то безумный огонек, смесь азарта и удовлетворения. Он не просто разносил газеты. Он разносил шок, смущение, а может быть, и тайное возбуждение. Он превращал обыденное утро людей в нечто совершенно неожиданное, в маленький, пикантный сюрприз, спрятанный между строк о катастрофах и преступлениях.       Я не знал, что думать. С одной стороны, это было возмутительно. Неуважительно. Потенциально травмирующе для неподготовленного читателя. С другой – в этом была какая-то дикая, черная комедия. Неожиданный поворот в серой рутине новостей. Джек, этот бездельник, который, как оказалось, не просто бездельничал, а активно вмешивался в жизнь города, добавляя в нее щепотку хаоса и порнографии.       Я ускорил шаг, пытаясь догнать его. Джек, газетчик-порнограф. Кто бы мог подумать. И, честно говоря, несмотря на всю абсурдность ситуации, я почувствовал легкое, почти незаметное любопытство.       Мы уже третий квартал проходим, и Джек, как по часам, останавливается у очередного дома. Это старый кирпичный особняк с коваными воротами — явно не дешёвый. Он достаёт из рюкзака стопку газет, аккуратно разглаживает одну и суёт руку в карман куртки, вытаскивая скрученный журнал. Он раскрыл его, быстро пролистал.       — Смотри, это Лиза Трего, — шепчет он, хихикая, показывая мне фото в журнале. Потом он сам смотрит на неё, прикусывая язык. — Люблю рыженьких, — он достаёт ножницы, маленькие, серебристые, всегда при нём — и ловко вырезает снимок: женщина в позе, от которой у меня горят щёки.       Джек вставляет фото между страницами с некрологами.       — А что, если кто-то из родных умершего увидит? — спрашиваю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Джек пожимает плечами, его глаза блестят.       — Ну, может, это заставит их задуматься о бренности бытия и скоротечности жизни, — несерьёзно говорит он. — В любом случае, это будет не скучно.       Мы пошли дальше, и я заметил, что Джек оставлял газеты с «нежданным сюрпризом» только у приличных домов, где, скорее всего, жили люди с деньгами, с репутацией, со статусом.       Как будто ему нравилось представлять, как какой-нибудь солидный бизнесмен или его жена, за завтраком, вдруг наткнутся на что-то, чего они точно не ожидали. Во все другие почтовые ящики он забрасывал обычную утреннюю газету.       — Ты когда-нибудь боялся, что тебя поймают? — спросил я, но Джек только рассмеялся.       — Ох, Саймон, — он прищурился, доставая из кармана потрёпанный журнал с глянцевой обложкой. — Людям нет дела до таких мелочей. Вот смотри.       Он развернул передо мной страницу: женщина в строгом костюме сидела за столом, но юбка была задрана, а под ней — ничего. Я смотрел на её обнажённый пах, ощущая, как мои глаза горят, а затем Джек дал мне не сильный подзатыльник.       — На лицо её смотрит, дурень. Я отодвинулся, потирая затылок, и попытался сосредоточиться на картинке, но мысли ускользали.       — Смотри, — Джек тыкнул пальцем ей в лицо. — Она сидит с голым низом, — он провёл пальцем вниз на обнажённую часть тела. — А на лице – безразличие, будто она просто смотрит телевизор, — он посмотрел на меня. — Порно – это не развлечение. Порно – это деньги.       Я не знал, что ответить. Джек всегда умел поднимать темы, которые заставляли меня чувствовать себя неловко. И немного взбудораженно. Я ощущая покалывание в глазах, я быстро моргаю, пытаясь сосредоточиться и избавиться от этого ощущения, но, не успеваю я повернуть голову в сторону, как лазеры прожигают журнал в руках Джека. Я даже рад, что мои лазеры проходят сквозь очки и не ломают их, иначе я бы обанкротился каждый раз покупать их. А Джек, после того, как перестал смотреть на меня с недовольным видом, задорно рассмеялся, дал мне ещё один подзатыльник, и сказал, что работает моделью у Эдны Мод.

***

      Я сидел в кресле, стараясь не рассмеяться в голос. Эдна Мод была не в восторге от посторонних, но мне, как к одному из её клиентов, разрешила остаться. Условие было одно: сидеть тихо и ничего не трогать.       Я, конечно, мог бы сказать ей, что её работа – это нечто, учитывая, что она шьёт одежду для супергероев. Мой собственный костюм тоже её рук дело, хоть и немного жмёт в плечах. Но я не собирался ей об этом говорить. Пусть пока думает, что всё идеально. Да и я, в общем-то, не жаловался.       Когда я переодевался у себя дома, я украдкой смотрел на свой костюм. У меня были смешанные чувства к нему.       В центре комнаты, на кушетке,       развернулось настоящее представление. Джек, этот ходячий генератор хаоса, корчил рожи, достойные цирка. Он изгибался, вытягивал губы трубочкой, строил глазки и вульгарно подмигивал, заманивая меня пальцем к себе. Всё это – в полулежащем положении, прикрытый лишь тонкой простыней, которая, казалось, вот-вот предательски соскользнет. Он явно пытался развлечь себя и, очевидно, меня.       Вряд ли Джек умел сотрудничать с людьми. А уж тем более с такими, как Эдна. Она была маленькой, серенькой. Носила короткую чёрную стрижку, стильную одежду и большие круглые очки. Несмотря на скромные габариты, проблем с самооценкой у неё явно не было. Харизмой и нескромностью от неё прямо и веяло – в этом они с Джеком были похожи. Но… Джек всё равно был её полной противоположностью. Высокий, с блондинистыми непослушными волосами, вечно в движении, с искрой в глазах, которая могла как зажечь, так и обжечь. Она, как я понял, тоже не подарок, но у неё хотя бы были амбиции, в отличие от Джека, который уже решил, что и так хорош во всём Эдна стояла у стола с выкройками, держа в руках сантиметровую ленту, и с явным раздражением наблюдала за Джеком. Её губы были плотно сжаты, а взгляд, пробивающийся сквозь толстые стёкла очков, был острым как скальпель. Вряд ли ей нравился Джек как личность.       Эдна вздохнула, натягивая сантиметровую ленту вдоль руки Джека, который, как назло, продолжал гримасничать. Его движения были настолько провокационными, что даже воздух в комнате казался наэлектризованным. Лента скользнула по его бицепсу, а он, не упуская момента, подмигнул мне, словно предлагая стать соучастником его маленького спектакля. Я едва сдержал улыбку, но Эдна, кажется, заметила. Её взгляд метнулся ко мне, и я поспешно опустил глаза, делая вид, что изучаю узор на полу.       — Если ты не прекратишь извиваться, я не смогу снять мерки, — процедила она сквозь зубы, её голос был резким, как удар кнута. — Пора бы тебя уже уволить.       Джек, услышав это, лишь театрально закатил глаза и прижал руку к груди, изображая обиду. Он снова вытянул губы трубочкой и послал мне воздушный поцелуй. Я почувствовал, как щеки начинают гореть. Это было слишком.       Эдна проигнорировала его жалкие потуги. Она подошла ближе, и её взгляд, теперь направленный на Джека, стал ещё более пронзительным. Она потянула его за ухо и лицо того скривилось.       — Ладно, ладно, я буду хорошим мальчиком! — сдался Джек, поднимая руки в знак капитуляции.       Эдна, наконец, отпустила его ухо. Она вернулась к своему столу, а Джек, словно освобожденный от оков, снова принялся корчить рожи, и я закрыл рот рукой, чтобы Мод не заметила моей дурацкой улыбки.       — Надень бельё и встань возле зеркала, Гамма, — говорит она, что-то сосредоточенно записывая на бумагу, стоя спиной к нам. — И не нужно в следующий раз раздеваться до гола, — фыркнула она.       Джек хмыкнул и принял сидячее положение, простынь угрожающе скатился вниз и чуть полностью не упала. Я интенсивно отвернул голову. Смотреть на голого Джека – это выше моих сил. И его это забавляет.       — Ты-то что отворачиваешься? — с усмешкой спрашивает он, подняв бровь.       Я почувствовал, как сердце забилось быстрее, когда Джек, не стесняясь, отбросил простыню, оголяя свой пах. Эдна, казалось, была полностью погружена в свои записи, но я знал, что она следит за нами краем глаза.       — Я просто… — начал я, но слова застряли в горле. Как объяснить, что его нагота вызывает у меня совершенно не те чувства, которые он, вероятно, ожидает?       — Просто – что? — поддразнил он, натягивая на себя бельё. — Неужели ты стесняешься?       — Нет, конечно, — ответил я, стараясь звучать уверенно, но голос предательски дрогнул. Я снова отвернулся, но в этот момент Эдна обернулась и, скрестив руки на груди, посмотрела на нас с недовольством.       — Я сказала тебе молчать, — она несильно треснула меня по голове рулонам. — А ты вставай — этим же рулоном она указала на Джека.       Я почувствовал легкую пульсацию на затылке, но это было ничто по сравнению с тем, как пульсировало всё внутри меня. Джек, уже одетый в своё бельё, встал и подошёл к зеркалу. Я украдкой взглянул на него. Он стоял, выпрямившись, и с самодовольной ухмылкой рассматривал своё отражение. Его взгляд скользнул по моему лицу, и я почувствовал, как краска заливает мои щёки. Он знал. Он точно знал, что происходит.       Я – дрожащие коленки Саймона.       Я сглотнул. Мои колени действительно дрожали. Не от страха, не от желания, а от этих странных чувств, которые он вызывал. Я был таким уязвимым перед Джеком. Эдна обхватывает его талию. Скорее всего, она делала это уже много раз, поэтому должна знать наизусть все его формы, но, видимо, костюм предназначен не для Джека. А телосложение у него идеальное, но я старался не думать об этом.       — Обхват твоих бёдер стал шире, — она пробубнила себе под нос, отойдя от Джека. Она села за стол и принялась строчить на швейной машинке.       Джек посмотрел на меня, а потом снова на своё отражение. Он слегка нахмурил брови, сложив руки на талии.       — Это комплимент или упрёк? — спросил он, внимательно смотря на себя. Его брови слегка нахмурились ещё сильнее, когда он провёл ладонью по бедру, словно пытаясь ощутить эти изменения.       — Помолчи и не мешай, — строго ответила ему Мод. — Ты свободен, можешь одеваться.       Я не мог отвести взгляд от Джека. Его уверенность, его манера держаться, даже эта лёгкая задумчивость, когда он оценивал своё отражение, — всё это сводило меня с ума. Я знал, что это неправильно, что он не должен вызывать у меня такие чувства. Он был моим другом, или, по крайней мере, кем-то, кто был мне по своему дорог. Но каждый раз, когда он смеялся, или просто смотрел в мою сторону с этой своей фирменной полуулыбкой, я терялся. Мой мир сужался до его присутствия, и я чувствовал себя пойманным в ловушку собственных, совершенно неуместных эмоций. Я старался дышать ровно, но воздух казался густым и тяжёлым, наполненным запахом ткани, парфюма и… Джеком.       И это было невыносимо.       Я отвернулся, уставившись на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы нервно перебирали воображаемую нить. Нужно было сосредоточиться на чем-то другом, на чем угодно, лишь бы не на Джеке. Но его присутствие было слишком ощутимым, словно тёплый ветерок, проникающий сквозь все мои попытки отгородиться.       — Придётся заняться спортом, — выдохнул он. Его плечи поникли. — Всё равно на вечер планов нет.       Я снова поднял глаза. Джек уже одевался, его движения были плавными и уверенными. Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Той самой улыбкой, которая заставляла моё сердце пропускать удар. И я снова почувствовал, как колени начинают дрожать.       Я отвернулся, чувствуя, как краска заливает щеки. Его улыбка была как солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи, но для меня она была слишком яркой, слишком обжигающей. Я снова уткнулся взглядом в свои руки, пытаясь унять дрожь, которая теперь охватила не только колени, но и кончики пальцев.       — А как же свадьба Эластики и Исключительного? — невзначай спрашивает Эдна, не отрываясь от своей работы.       И тут лицо Джека изменилось. Его полуулыбка исчезла, сменившись чем-то более серьезным, почти напряженным. Он замер на мгновение, его взгляд, который только что был направлен на меня, теперь устремился куда-то вдаль, словно он погрузился в свои мысли. Я почувствовал, как мое сердце сжалось от внезапной перемены в его настроении. Что-то в этом вопросе задело его, что-то, что я не мог понять.       — Не знаю, — ответил он наконец, его голос звучал глухо. — Не слышал.       Мод, которая до этого сосредоточенно работала, подняла голову и посмотрела на Джека с легким удивлением.       — Ты не в курсе? — спросила она. — Очень странно. Вы с Исключительным вроде как друзья, — её голос стал более тихим.       Джек снова отвел взгляд, и я заметил, как его челюсть напряглась. Он явно не хотел обсуждать эту тему, но Эдна была настойчива. Я чувствовал, как напряжение в комнате нарастает, и мне хотелось вмешаться, чтобы разрядить атмосферу, но слова застряли у меня в горле.       — Да, друзья, — произнес он, и в его голосе послышалась нотка сарказма. — Но это не значит, что я должен знать о каждом его шаге.       Я не мог не заметить, как его плечи слегка дрогнули, когда он произнес это. Внутри меня что-то щелкнуло. Я знал, что Джек не просто так реагирует на эту тему. На самом деле, я был уверен, что он знал об свадьбе. Я тоже догадывался. Джек плохо скрывает свою ревность.       — Тебе лучше не идти, — сказала Эдна с лёгкой усмешкой. — Ревнивые мужчины и на глупость способны, — её губы расплылись в издевательской улыбке.       Джек, казалось, не знал, как реагировать. Его лицо стало каменным, и я понимал, что он пытается скрыть свои эмоции, но это только усиливало моё беспокойство. Я хотел подойти к нему, спросить, что происходит, но страх, что он отвергнет меня, был сильнее. Джек сердито скрипнул зубами.       — Я и не собирался! — недобро сказал он, подходя ко мне. Он схватил меня за шиворот. — Идём отсюда, — ворчит он, тащит меня за собой.       — До свидания, — успеваю пробубнить я.       Мы вышли из ателье (было логично, что у Эдны Мод есть свое ателье, хотя мой костюм она сделала у себя дома), Джек шел быстро, его шаги были резкими и целеустремленными. Я пытался не отставать, чувствуя, как его рука крепко держит меня. Воздух снаружи казался свежим и чистым, но для меня он был наполнен тревогой и невысказанными словами. Я знаю, что мучает Джека. Мы шли молча, и я чувствовал, как напряжение между нами нарастает. Джек, казалось, был погружен в свои мысли, а я, в свою очередь, пытался найти слова, чтобы разрядить атмосферу. Но каждое слово, которое приходило мне в голову, казалось неуместным. Я не хотел усугублять его состояние, но и оставаться в молчании было невыносимо.       — Ты не хочешь поговорить об этом? — наконец, решился я, когда мы остановились на углу улицы. Джек обернулся ко мне, его глаза были полны эмоций, которые он старательно скрывал.       — О чем именно? — его голос звучал холодно, но я заметил, как его рука, все еще держащая меня за шиворот, слегка расслабилась.       — О свадьбе… Об Эластике, — произнес я, стараясь говорить как можно мягче. — Я знаю, что это тебя беспокоит.       Джек вздохнул, и его плечи опустились. Он отпустил меня, и я почувствовал, как между нами возникла пропасть. Я не знал, что делать, но не мог просто стоять и смотреть на него.       — Эластика выбрала другого, вот и всё, — закатил глаза Джек, отводя взгляд.       Я почувствовал, как его слова, словно холодный дождь, обрушились на меня. Они были простыми, но в них скрывалась такая глубина боли, что я не знал, как на них реагировать. Джек всегда был сильным, уверенным в себе, но сейчас он выглядел уязвимым, как никогда. И я не мог винить Эластику. Вряд ли она обязана любить бабника и нарцисса.       — Джек… — начал я, но он, казалось, уже не слушал. Он повернулся и пошел дальше, его шаги снова стали быстрыми и целеустремленными, но теперь в них чувствовалась не решимость, а скорее отчаяние. Я остался стоять на месте, глядя ему вслед, и чувствовал, как холодный ветер пронизывает меня насквозь, словно отражая холод, который поселился в душе Джека. И я не знал, как помочь ему растопить этот лед.       Я снова двинулся вперед, ускоряя шаг, чтобы догнать его. На этот раз я не собирался говорить о свадьбе или о том, что он чувствует. Я хотел просто быть рядом. Я догнал его через пару кварталов, когда он остановился у входа в небольшой парк. Он стоял, уперевшись руками в колени, и тяжело дышал, словно пробежал марафон.       — Джек, — тихо позвал я, подойдя к нему. — Ты же не любишь её.       Он поднял голову, и я увидел, что его глаза покраснели. Скорее от злости, а не от обиды. Я не хотел говорить напрямую о том, что Джеку нужен лишь секс. Как он сам говорил, ему не нужна ни любовь, ни совместная жизнь, ни уж тем более ему не нужны эмоции и чувства. Страсть на одну ночь и всё.       — Я никого не люблю! — прорычал он, и в его голосе прозвучала та самая резкость, которая так пугала меня. — И никогда не полюблю, ты слышишь?! — кричит он, схватившись за поручень моста.       — Да, — спокойно ответил я ему. — Я слышу тебя.       Я подошел ближе, чувствуя, как его ярость вибрирует в воздухе. Не отступая, я встал рядом с ним, глядя на воду под мостом. Тишина между нами теперь была другой – не напряженной, а скорее наполненной пониманием. Я не пытался его утешить или дать совет. Я просто был рядом. На большее я уже не способен.       Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидел проблеск чего-то другого. Ни злости, ни отчаяния. Что-то похожее на… недовольство.       — Ты странный, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было гнева. — Свадьба – это показуха, — он резко перепрыгнул через поручень и оказался на узком выступе.       Я замер, сердце пропустило удар. Под ним была вода, темная и холодная. Его слова, сказанные так буднично, словно он просто перепрыгивал через лужу, заставили меня почувствовать, как по спине пробежал холодок. Показуха. Это было так в его стиле – цинично, безжалостно, но, как ни странно, правдиво.       — Ты что, сдурел? — мой голос прозвучал хрипло, я сделал шаг к краю, но остановился, понимая, что любое мое движение может спровоцировать его.       Он повернулся ко мне, его силуэт на фоне серого неба казался почти нереальным. В его глазах мелькнуло что-то, что я не мог расшифровать. Неужели это было… любопытство? Или, может быть, он просто наслаждался моим страхом?       Он всегда любил играть с моими нервами.       — Помнишь, я рассказывал, что мои родители не были женаты? — Джек усмехнулся, и эта усмешка была такой же холодной, как и ветер, обдувающий нас. — В день свадьбы отец дал мне Библию и сказал читать, пока он не придёт, — он посмотрел вниз. — Я три дня читал. Он не пришёл.       Он рассмеялся, и этот смех был таким же пустым и безнадежным, как и его взгляд.       — Джек, слезь оттуда, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, но внутри всё сжималось от страха. Я протянул руку, но не слишком близко, чтобы не спугнуть его.       — У мамы случился выкидыш из-за него, — шепчет он мне таким тоном, будто рассказывает анекдот. — Теперь у меня нет ни брата, ни сестры, — он снова смотрит вниз.       Я чувствовал, как холодный ветер проникает в мою одежду, заставляя дрожать. Джек стоял на краю, его фигура казалась хрупкой и одновременно угрожающей. Я не знал, что сказать, как его остановить. Все, что я мог сделать, это наблюдать за ним, за тем, как он балансирует на грани.       В тот момент Джек рассказывает о себе больше, чем за всё время нашего общения.       — Хочешь прыгнуть со мной? — Джек повернулся ко мне.       Его слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. Я смотрел на него, на эту бездну под ногами, на его лицо, искаженное какой-то странной смесью боли и вызова.       — Нет, Джек, — мой голос был тихим, но твердым. — Я не прыгну, — я был немного раздражён.       Он ничего не сказал. Просто посмотрел на меня в последний раз, и в его глазах я увидел такую глубокую, всепоглощающую пустоту, что меня пробрало до костей. Потом он отвернулся и шагнул в пустоту. Я застыл, парализованный ужасом. Только когда до меня донесся приглушенный всплеск, я пришел в себя. Мои ладони интенсивно сжались в кулаки. Я стоял на краю, глядя вниз, туда, где вода глотала его силуэт. Всплеск. Тишина. И снова — только ветер, режущий лицо, и пустота под ногами. Я спрятал свои очки в карман.       — Ты идиот! — крикнул я, но голос растворился в холодном воздухе.       Я не думал. Просто прыгнул. Ледяная вода обожгла, вырвав из груди воздух. Я вынырнул, хватая ртом воздух, и увидел его — он плыл к берегу, спокойный, будто ничего не произошло. Я выгребал к нему, каждый гребок давался с трудом. Холод пробирал до костей, но мысль о том, что он жив, придавала сил. Когда я добрался до берега, он уже стоял, отряхивая воду с одежды, словно только что вышел из душа. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на радость.       — Ты же не собирался прыгать, — усмехнулся он, выжимая воду из волос. Его причёска была испорчена.       — Конечно, не собирался! — рявкнул я, чувствуя, как злость смешивается с облегчением. — Ты меня напугал!       Он лишь усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, что я не мог понять. То ли разочарование, то ли… облегчение?       — Ты же знаешь, что я не утону, — сказал он, и в его голосе не было ни капли страха. Я не понимал, почему я прыгнул. Почему не смог просто стоять и смотреть, как он рискует своей жизнью.       Я хотел крикнуть, что он сумасшедший, что так нельзя, что он не имеет права так со мной поступать. Но слова застряли в горле. Вместо этого я шагнул к нему, схватил за мокрый рукав и встряхнул.       — Ты что, хочешь, чтобы я с ума сошёл?!       Джек посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видел. Ни цинизм, ни вызов. Что-то… совсем другое.       — Ты же прыгнул, — тихо сказал он.       Я сглотнул вязкую слюну. Да. Я прыгнул. Не потому, что хотел. Не потому, что верил, что он утонет. А потому… потому что… Я не знал, почему. Просто не мог стоять и смотреть. И это пугало меня больше всего.       — Ты идиот, — прошептал я, но в этот раз в моём голосе не было злости. Только усталость. И страх. Страх от того, что я чувствую.       Джек молчал. Потом медленно кивнул.       — Твой идиот, да? — его голос был тихим, но в нем звучала новая нотка, которую я не мог определить. Надежда? Или просто констатация факта?       Я не знал, что ответить. Слова казались пустыми и бессмысленными. Я просто смотрел на него, на его мокрые волосы, на его глаза, в которых теперь отражалось что-то новое, что-то, что заставляло мое сердце биться быстрее. Я хотел сказать ему, что он не просто мой идиот. Что он гораздо больше. Что он… важен. Что он стал важен для меня так внезапно и так сильно, что я сам не понимаю, как это произошло. Но я не мог. Пока не мог.       Я хотел сказать ему, что его глупые шутки, его резкие высказывания, его вечная готовность броситься в любую авантюру – всё это стало частью моей жизни, без чего она казалась блеклой и пустой. Что его присутствие, даже когда он выводил меня из себя, вызывает во мне трепет и желание выбраться из нудной рутины. Что его появление в моей жизни – это настоящий, сладостный подарок.       Но я ничего не сказал. Только смотрел, чувствуя, как нарастает неловкость, как воздух вокруг нас становится гуще.       Когда кто-то заставляет тебя чувствовать трепет в сердце, ты невольно влюбляешься в него.

***

      Я всегда знал, что Джек — мастер по части эмоциональных качелей. Этот парень мог одним взглядом заставить тебя почувствовать себя королём мира, а через минуту — полным ничтожеством, униженным и оскорблённым до глубины души. А потом позвонил Роберт Парр. Он сообщил об их свадьбе с Хелен Труакс в церкви Богоматери, в центре города. Сначала я пару секунд просто молчал в свою Моторолу, а потом сказал, что очень рад. Получилось как-то сухо и безразлично. Возможно потому, что я был не так сильно знаком ни с Исключительным, ни с Эластикой, ни уж тем более с их настоящими личностями. Я сказал, что приду, потому что мне больше нечего было сказать, хотя у меня сейчас не было денег на нормальный подарок. Приходить без подарка – некрасиво. А дарить какой-нибудь тостер – ещё хуже.       Я не знаю, что обычно дарят супергероям. Даже если сам им являюсь.       После звонка я сидел, уставившись в стену своей съёмной захламленной квартиры, и чувствовал себя полным идиотом. Я не хотел расстраивать Джека. Но и не прийти я тоже не могу. Зная Джека, он наверняка окрестит меня предателем, если я приду. Он никогда не говорил об этом прямо, но я чувствовал, я знал, чего он хочет от Эластики. Я видел, как его глаза загорались, когда он говорил о ней, о её гибкости, о её… уникальности. И как они тускнели, когда он видел её с Исключительным. Он был одержим ею. Одержим её способностью растягиваться, её невероятной пластичностью. Он просто хотел трахнуть её. О каких-то чувствах и речи быть не может – трахнуть и всё. Это было так очевидно, так по-джековски. Он видел в ней не женщину, а объект желания, воплощение чего-то, что он хотел испытать. И теперь, когда она выходила замуж за другого, за Исключительного, это было для него как удар под дых.       Мне не было жалко Джека. Именно это и было самым неприятным. Не жалость к нему, а скорее… раздражение. Раздражение от его предсказуемости, от его банальной похоти, которую он, как всегда, пытался замаскировать под нечто более возвышенное. Он всегда был таким. Сначала возносил тебя до небес, а потом, когда ты начинал верить, что ты действительно что-то значишь, он сбрасывал тебя вниз, чтобы насладиться твоим падением.       И вот теперь я должен был идти на свадьбу, где Джек, скорее всего, будет страдать, а я, как его… друг? Или кто я ему? Буду вынужден наблюдать за этим. И что я должен говорить? «Сочувствую, Джек»? Это звучало бы так фальшиво, так неискренне. Потому что я не сочувствовал. Я чувствовал себя виноватым, что не могу ему помочь, что не могу изменить ситуацию. Но это было не то же самое.       Возможно, Джек вообще не придёт, и тогда мне будет легче. Мне будет намного легче. Я представил, как он, возможно, сидит в своём захолустном доме, потягивая дешёвое пиво и смеясь над тем, как все пошло не так, как он планировал. Или он будет злиться, мол, как Эластика посмела выбрать кого-то помимо его. Как она могла отвергнуть его «неземную» привязанность, его «глубокое понимание» её души, которое на самом деле было лишь поверхностным интересом к её телу.       Я вздохнул. Свадьба. И Джек. Два слова, которые теперь вызывали у меня только одно желание: чтобы всё это поскорее закончилось. И чтобы Джек, наконец, понял, что его «страдания» – это просто глупости. И что настоящая любовь, та, что заставляет людей связывать свои жизни, требует гораздо большего, чем просто желание обладать.       Джеку нужен лишь секс.       Я выдыхаю воздух, слышу, как из коридора звенит уже мой домашний телефон. Почему-то я подумал, что это Джек, поэтому быстро выскочил в коридор и прислонил трубку к телефону. Я ошибся. Это был не Джек.       — Мистер Паладино, — раздался хриплый голос. — Вам звонят из Национального Агентства Супергероев. Вы оставляли нам своё личное дело?       Я стоял в коридоре, прижимая трубку к уху, и слушал голос на другом конце провода. Он был сухим, официальным, без тени эмоций. Я никогда не ощущал дискомфорт от телефонных звонков, но сейчас мне бы хотелось повесить трубку.       — Я оставлял резюме, — произношу я, мой голос звучит тише, чем я ожидал.       Я стараюсь придать ему уверенности, но чувствую, что это не совсем получается. Я не понимаю, зачем им мое «личное дело», если я уже как неделю официально являюсь супергероем в их агентстве. Я прошел все проверки, подписал все бумаги, получил свой идентификационный номер. Я – часть их системы. И теперь они звонят мне, чтобы спросить про мое личное дело? Это похоже на абсурдный розыгрыш, но голос на другом конце провода слишком серьезен для шуток.       — Мистер Паладино, — повторяет голос, и в нем появляется едва уловимая нотка нетерпения. — Мы получили ваше резюме и провели первичную оценку. Теперь нам необходимо уточнить некоторые детали из вашего личного дела. Это стандартная процедура, — он пару секунд молчит, потом продолжает: — Ваше семейное положение, — отвечает голос. — Наличие близких родственников, их местонахождение. Информация о предыдущих местах работы, помимо тех, что указаны в резюме. Информация о ваших способностях. Возможные судимости.       Слова о судимостях задели меня. У меня никогда не было проблем с законом, лишь за драку один раз повязали.       — Но, постойте… — выдавливаю я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Я думал, что предоставил всю необходимую информацию.       — Мистер Паладино, — голос становится еще более ровным, почти механическим. — Мы не можем принять вас на полную службу без полного и исчерпывающего личного дела. Это вопрос безопасности. Как вашей, так и безопасности всех, кого вы будете защищать. Помните, что мы несём ответственность за все действия Суперов, находящихся в нашей организации. Нам просто необходимо знать, над кем следует устанавливать контроль.       Голос на другом конце провода делает паузу, будто взвешивает, стоит ли продолжать. Затем он говорит, и в его тоне появляется что-то, чего раньше не было — нечто похожее на требовательность.       — Вы проходили психологический анализ? Заполняли анкету? Медицинский осмотр? — голос продолжает, будто зачитывая список. — Сэр, это всё серьёзно. Ваше досье было признано недействительным, грубо говоря, Вы не числитесь в списке участников. Вы должны немедленно явиться для дальнейшей регистрации. Возьмите с собой копию паспорта и медицинскую книжку. На собеседование быть строго в униформе. До свидания.       Я стою в пустом коридоре. Телефон выпал из ослабевшей руки и глухо стукнулся о пол.       В голове проносились обрывки воспоминаний: подписание документов, где мелким шрифтом было написано что-то про «первичную регистрацию», обещания «полной интеграции после начального этапа», даже тот странный медицинский осмотр, где медсестра с подозрительно пустыми глазами задавала вопросы, которые казались совершенно несвязанными с физическим здоровьем.       «Над кем следует устанавливать контроль…» – Эта фраза эхом отдавалась в моей голове.       Я чувствовал, как внутри меня нарастает холодная волна недоверия. Неужели, моё досье оказалось настолько дырявым, что его посчитали недействительным? При моей-то работе юристом. Позорище.       Я был один. Вокруг меня царила тишина, лишь издалека доносился звук работающего вентилятора. Я поднял трубку с пола и повесил обратно.       — До свидания, — бормочу я себе под нос.       В этот выходной, я хотел отсидеться дома. Без Джека, без никого. Но если надо – значит надо. Я в принципе не любитель выходить на улицу, там… Слишком ярко, слишком свежо. Слишком людно для меня. Но мне опять приходится.

***

      Мне сказали снять верхнюю одежду, снять нижнюю одежду, зайти в кабинку, где меня облили горячей, а затем холодной водой, после чего снова одеться. И только тогда зайти на мансарду. Это было странно. Здесь пахло дезинфекцией и кофе. А ещё старыми бумагами. Я напялил шлем на свою голову, все другие вещи меня попросили оставить в раздевалке.       Меня отвели в кабинет. Кабинет был обставлен минималистично: стол, два стула, шкаф с папками. За столом сидел мужчина в строгом костюме, его лицо было непроницаемым, а взгляд острым как бритва. Он поднял голову, когда я вошел, и кивнул мне, указывая на стул напротив, попросил у меня мое личное дело. Он пролистал мои документы.       — Саймон Джеймс Паладино, — произнес он вдумчиво, его голос был таким же ровным и безэмоциональным, как у человека из телефона.       Я сжал кулаки на коленях, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом. Шлем на голове казался нелепым, а запах табака вызывал легкое головокружение. Я-то уже был привыкший к едкому дыму. Головокружение у меня из-за волнения.       — Итак, — продолжил мужчина, открывая другую папку на столе. — Ваше личное дело. Или, вернее, его отсутствие. Как вы могли заметить, ваша регистрация была признана недействительной.       Он перевернул несколько страниц, и я увидел, что они были пусты. Никаких записей, никаких подписей, ничего.       — Это… это ошибка, — пробормотал я, чувствуя, как краснеют мои щеки. — Я же прошел все проверки. Я получил свой идентификационный номер.       — Идентификационный номер… — мужчина отвлекся, открыл блокнот. — Газербеам, — назвал он меня мои псевдонимом. — Это всего лишь временный код, присвоенный вам на этапе первичной регистрации. Он не означает, что вы официально числитесь в нашей базе данных.       Он закрыл папку и посмотрел на меня прямо.       — Мы не можем рисковать, сэр. Наша организация несет огромную ответственность. Мы должны быть уверены в каждом нашем сотруднике. Ваше досье, как я уже сказал, неполное. И это вызывает вопросы.       — Какие вопросы? — мой голос дрогнул, пальцы невольно сжались вокруг краев анкеты.       Мужчина слегка наклонился вперед, его пальцы легли на стопку документов. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение.       — Вопросы о вашей надежности. О вашей преданности делу. — Он сделал паузу, будто давая мне время осмыслить его слова. — Вы понимаете, что супергеройство — это не просто маска и костюм? Это ответственность. Это доверие. А вы, Газербеам, пока не заслужили ни того, ни другого.       Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на подозрение.       — Вы ведь не просто так решили стать супергероем, верно? У каждого есть своя история. Свои причины. И мы должны знать их все.       Он снова открыл папку и достал из нее несколько листов.       — Вот. Это новая анкета. Более подробная. Вам придется заполнить ее полностью. И будьте честны, сэр. Любая ложь будет иметь серьезные последствия.       Я взял анкету. Она была длинной, с множеством вопросов, касающихся моей личной жизни, моих страхов, моих желаний. Я чувствовал, как нарастает тревога. Что, если я не смогу ответить на все вопросы? Что, если они найдут что-то, что им не понравится?       — А что насчет моего идентификационного номера? — спросил я, пытаясь сохранить спокойствие. — Он же действителен?       — Пока что, — ответил мужчина, его взгляд снова стал непроницаемым. — Но если вы не предоставите нам полную информацию, мы будем вынуждены аннулировать и его. И тогда, мистер Паладино, вы снова окажетесь вне системы.       Я кивнул, чувствуя, как тяжесть ответственности давит на меня. Я никогда не хотел стать супергероем, от меня это просто требовали, и я мечусь между страхом и желанием. Иногда я хочу, иногда не хочу. Я до сил пор не знаю, что я чувствую. И, мне кажется, я всё ещё здесь только из-за… Из-за Джека. Я вспомнил о нём и мне стало жалко себя. Я-то даже в своих чувствах к нему разобраться не могу. На что я вообще надеюсь? Зачем сижу здесь? Непонятно.       — Что это значит «вне системы»? — спросил я, пытаясь скрыть безразличие в голосе.       Мужчина в костюме пожал плечами.       — Это значит, что вы больше не будете иметь никакого отношения к Национальному Агентству Супергероев. Никаких заданий, никакой поддержки, никакой защиты. Вы подпишите договор о не использовании своих суперспособностей, вся информация о вашем геройском альтер-эго будет спрятана в архивах или полностью удалена, — мужчина потянулся к ящику стола, достал от туда папку. — Вот, к примеру, — он достал документы из папки, начал читать: — «21 ноября, 1985 года, в шесть вечера, город подвергся нападению неизвестным суперзлодеем. Атака была успешно отражена тем же днём, в семь вечера, данными супергероями: Мистер Исключительный, Эластика, Фреон, Гамма Джек, Макробёрст.» — он замолчал, посмотрев на меня. — Вы не числитесь в нашей базе данных, а значит мы не фиксируем ваши, так называемые, подвиги. И на данный момент, именно такую информацию разглашают СМИ, — мужчина сложил документы обратно в ящик стола.       Я сидел, не в силах отвести взгляд от его холодного, непроницаемого лица. Внутри меня бушевали эмоции, но я старался не показывать этого. Я знал, что сейчас не время для слабостей.       — Но я же сражался, — произнес я, стараясь сделать голос уверенным. — Это же я спас город, я помог людям.       — Помогать людям — это прекрасно, — ответил он, не меняя интонации. — Но без официального статуса вы просто анонимный герой. И анонимные герои не могут рассчитывать на поддержку нашего агентства. — мужчина сделал паузу. — Я понимаю, что Вы, скорее всего, не разбираетесь в нашей политике, — мужчина медленно встал со стула, подошёл к шкафу. — У нас есть копии анкет и аудиодорожек других Суперов. Копии находятся в открытом доступе, Вы можете ознакомиться с ними в комнате аудиозаписи. Больше информации о Ваших товарищах поможет Вам освоиться и, возможно, выбрать одну из существующих команд. А также пройдите повторный медицинский осмотр.       Мужчина в строгом костюме продолжал говорить, но его слова сливались в один сплошной шум. Я не мог сосредоточиться. Мысли о Джеке, о том, что он мог бы сказать, если бы был здесь, не покидали меня. Он всегда знал, как поддержать, как заставить меня поверить в себя. Но сейчас я был один, и этот человек передо мной не собирался проявлять ни капли сочувствия.       Он дал мне направление к комнате аудиозаписи и карту. Вряд ли я горел желанием, но ради приличия я схожу туда. Мужчина сказал, что даёт мне три дня на заполнение анкеты, а затем у меня возьмут некое интервью, после чего мое личное дело и аудиодорожка будут зачислены и храниться в архиве НАС. И тогда я точно официально в их числе.       Честно, я не знаю, почему меня не предупредили о всех формальностях с самого начала, ещё когда я общался с Дикером. Я хотел задать этот вопрос, но не решился. Тот человек даже не представился мне, поэтому у меня не было желания продолжать разговор с ним.       Я расслабил плечи, глядя на закрытую дверь кабинета. В голове вертелись мысли, но они были хаотичными, как осколки разбитого зеркала. Три дня. Три дня, чтобы доказать, что я достоин быть частью системы. Три дня, чтобы разобраться в себе. Я достал карту. Бумажная, с четкими линиями и обозначениями, она казалась якорем в этом море неопределенности.       Медленно, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие, я двинулся по коридору. Направлялся в сторону комнаты аудиозаписи, как мне указал тот человек. Его слова, сказанные тихим, но настойчивым голосом, до сих пор звучали в ушах.       Мои шаги отдавались эхом, подчеркивая мою одинокость. Шлем, плотно прилегающий к голове, давил на виски, словно напоминая о моей чужеродности. Я специально смотрел в пол. Не хотел видеть их. Не хотел встречать взгляды тех, кто уже был частью системы, тех, кого называли супергероями. Они, казалось, так же игнорировали меня, как я их. Мы были как два разных мира, случайно столкнувшиеся в этом лабиринте коридоров.       Карты местности были развешаны и здесь, на стенах. Их планировка казалась сюрреалистичной, словно нарисованной рукой ребенка, который еще не освоил законы перспективы. Бесконечные повороты, тупики, переходы, ведущие в никуда. Я чувствовал себя заблудившимся в этом лабиринте, и единственным ориентиром была эта бумажная карта в моей руке.       Внезапно, знакомый голос прервал тишину. Я замер. Помотав головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, я поднял взгляд. И увидел его. Супера. Он стоял, очень эмоционально разговаривая с женщиной, которая сидела в какой-то будке. Будка напоминала закрытый ларёк, с небольшим окошком, через которое виднелось ее лицо.       Это был Фаланга.       Его голос, обычно спокойный и уверенный, сейчас звучал напряженно, почти срываясь. Он жестикулировал, его плечи напряглись. Женщина в будке, казалось, слушала его с невозмутимым спокойствием, лишь изредка кивая. Я не мог разобрать слов, но сама сцена была настолько неожиданной, настолько выбивалась из привычной картины мира, что я почувствовал, как осколки в моей голове начинают вращаться с новой силой. Я решил подойти к нему, видя, как девушка протянула ему какой-то конверт, а затем закрыла окошко.       — Привет, — сухо сказал я, сглатывая.       Он повернулся на меня, осмотрелся с ног до головы, словно впервые видит. А затем протянул мне руку.       — Здарова, — сказал он и я быстро ответил на рукопожатие. — Наконец-то! — он гордо помахал возле моего лица конверт.       — Что это? — спросил я, кивая на конверт.       Он усмехнулся, но усмешка была горькой.       — Деньги. Финансирование, — он убрал волосы с лица. — Это типа как стипендия. Зарплата. За хорошую работу дают деньги. Иногда. — он стукнул конвертом по ладони. — Только это очень муторно. Мне просто сейчас деньги нужны, у Эластики и Исключительного свадьба, все дела. Ты знаешь об этом?       — Да, слышал, — сказал я, стараясь звучать непринужденно. — Я приглашён.       Он снова усмехнулся, но на этот раз в его глазах мелькнула тень печали. — Они всех пригласили, — ответил он мне. — Мэта Мена в первую очередь. Всё-таки это его заслуга, что они женятся, — он немного дёрнулся.       Видимо вспомнил лицо Мэтамена, которое чуть не превратили в кровавое мясо.       Я промолчал. Я не знал, что сказать. Мы стояли в тишине, и уходить от него я не хотел. Он, вроде как, хороший собеседник.       — Ты… — начал я, но он перебил меня:       — Слушай, — он понизил голос. — Ты что им подаришь? А то я на свадьбах раньше никогда не был.       — Я… я ещё не решил, — честно признался я. — Может, что-то из бытовой техники? Кофемашину... Тостер...       Я замолчал, ощутив на себе строгий взгляд Фаланги. Он медленно опустил руку с конвертом, моргнул и сдвинул брови, смотря на меня сверху вниз, как на дурака.       — Дарить тостер – это дебилизм, — спокойно, но вызывающе сказал он.       Я был солидарен с ним, не знаю, зачем я упомянул тостер вообще. Просто у меня больше нет идей.       — Согласен, — я выдохнул, качнул головой.       Фаланга задумчиво поскреб подбородок. Его взгляд стал менее острым, более рассеянным. Он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул тот же огонек, что и раньше, когда он говорил о финансировании. Но теперь это был огонек идеи.       — Слушай, — начал он, его голос снова обрел прежнюю уверенность, но теперь в нем звучала и какая-то новая энергия. — Ты свободен сейчас? Ты вообще что здесь делаешь?       — Да так, вызывали по делу, — ответил я быстро, покачав головой и махнув рукой. — Нет, я не свободен. Мне нужно пройти медицинский осмотр и сходить в комнату звукозаписей.       Фаланга прищурился, словно пытаясь прочитать мои мысли. Я чувствовал, как его интерес ко мне растет, и это было одновременно приятно и тревожно. Мне нужно иметь больше друзей. Нет, конечно, я был доволен и одним Джеком, но... Это же хорошо, когда у тебя много друзей. По крайней мере, мне сейчас приятно разговаривать с Фалангой.       Он смотрел в сторону, сжимая конверт с деньгами в руке, прикусив щеку изнутри. Размышляет над чем-то.       — В восемь вечера свободен будешь? — он посмотрел на меня, я покачал головой. — Приходи в центральный торговый центр, и там мы уже надумаем, что купить. А то у меня вообще идей нет. У Динопарня и Апогей тоже.       Я кивнул, хотя в голове уже прокручивал, как мне удастся выкроить время для встречи. Восемь вечера — это не так уж и далеко, но у меня были свои дела, и я не знал, как их совместить с этим неожиданным договором.       — Ладно, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — Увидимся в восемь.       Фаланга улыбнулся, и в его глазах снова зажегся тот огонек, который я заметил раньше. Он явно был рад, что я согласился. — Отлично! — воскликнул он, как будто это было важнее всего на свете. — Тогда до встречи.       Я не мог не улыбнуться в ответ. Его энтузиазм был заразительным, и я почувствовал, как напряжение, которое сковывало меня с момента, как я вошел в этот лабиринт, начинает постепенно отпускать.

***

      Фельдшер листает мою медицинскую книжку. Его пальцы, широкие и мозолистые, словно корни старого дерева, скользили по пожелтевшим страницам с характерным, сухим шуршанием. Этот звук, похожий на шелест опавших листьев под ногами в осеннем лесу, казался неестественно громким в тишине кабинета.       Воздух здесь был густым и пропитанным запахами, которые вызывали неприятное першение в горле. Резкий, стерильный аромат дезинфекции боролся с чем-то еще, более острым и металлическим, напоминающим запах свежей крови или старых инструментов. Я старался дышать как можно меньше, но это было бесполезно. Запах проникал повсюду, оседая на языке и вызывая легкую тошноту.       Я сидел на жестком, холодном стуле, который, казалось, был создан для того, чтобы не давать расслабиться. Его потертая поверхность отражала тусклый свет лампы, а края были сглажены бесчисленными прикосновениями. Мне пришлось спустить верхнюю часть костюма – фельдшер слушал мое дыхание и сердце. Мои глаза были прикованы к линолеуму под ногами. Он был такого же серого, унылого цвета, как и стены кабинета, испещренный царапинами и пятнами, каждый из которых рассказывал свою, вероятно, не самую радостную историю. Я пытался сосредоточиться на узорах линолеума, выискивая в них знакомые формы, пытаясь унестись мыслями куда-нибудь подальше от этого места.       Фельдшер, казалось, не замечал моего присутствия, полностью погруженный в изучение моей медицинской истории. Его брови были слегка нахмурены, а губы плотно сжаты. Я почувствовал, как мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Хотелось встать, выйти, вдохнуть свежего воздуха, но ноги словно приросли к полу.       Мужчина наконец-то оторвался от книжки, и его взгляд, тяжелый и внимательный, остановился на мне. В нем не было ни осуждения, ни сочувствия, лишь спокойная констатация факта. Он что-то записал в блокнот, скрипнув ручкой, и этот звук показался мне таким же резким, как и металлический привкус во рту.       — Ну что ж, — произнес он низким, рокочущим голосом, который, казалось, исходил откуда-то из глубины его внушительной груди. — Все в порядке. Ничего критичного.       Эти слова, простые и будничные, прозвучали для меня как долгожданная амнистия. Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее мое тело, начало медленно отступать. Фельдшер закрыл мою медицинскую книжку с глухим стуком, который эхом отразился от стен. Он протянул ее мне, и я взял ее, ощущая знакомую тяжесть в руках. Пальцы его, все еще мозолистые, но теперь уже не шуршащие, а просто лежащие на обложке, казались мне символом пройденного этапа.       — Какие-нибудь жалобы на здоровье, помимо плохого зрения, у Вас имелись? — его голос, хоть и рокочущий, теперь звучал более мягко, словно он пытался разрядить остатки моего напряжения.       — Нет, — ответил я, и мой голос прозвучал непривычно тихо, почти шепотом. — Никаких.       Фельдшер кивнул, словно ожидая именно такого ответа. Он откинулся на спинку своего стула, который издал тихий скрип, и его взгляд скользнул по стенам, затем снова вернулся ко мне. В его глазах теперь читалось что-то вроде усталости, но и некоторой удовлетворенности.       — Хорошо, — сказал он, и в его голосе появилась нотка завершенности. — Значит, можем считать, что все в норме, — мужчина встал со своего скрипучего стула, взял ремешок, которым обхватывают руку. — Я возьму кровь, а потом Вы будете свободны.       Я кивнул, чувствуя, как в груди разливается тепло. Это было не просто облегчение, а скорее возвращение к жизни после короткого, но напряженного пребывания в подвешенном состоянии. Я смотрел, как фельдшер ловко готовит шприц, его движения были отточены и уверенны. Я положил руку на мягкую подставку, фельдшер затянул ремешок.       Когда игла вошла в вену, я почувствовал лишь легкое покалывание. Кровь, темная и густая, потекла в пробирку. Мое лицо слегка исказилось, я расслабил руку.       Фельдшер закончил, аккуратно наложил ватку и заклеил место укола пластырем. Он положил пробирку в специальный контейнер.       — Можете идти, — сказал он, и в его голосе не было ни тени спешки. — Результаты будут готовы через пару дней. Если что-то будет не так, мы Вам позвоним.       Я кивнул и снова надел на себя шлем, после чего неуклюже подтянул костюм.

***

      Девушка, что была в комнате аудиозаписи, сначала была недовольна моим визитом, но потом позволила мне заняться своим делом.       Я прочитывал чужие досье, узнаю о своих коллегах немного больше, вот только вряд ли мне была нужна эта информация. Динопарень является лидером команды «восхитительная троица», в которую ещё входили Апогей и Фаланга. Или Эверсерс – лидер Фантасмиков. Это я и так всё знал. Правда, были довольно интересные факты, но мне было не до них.       Я был заинтересован лишь в досье Гамма Джека. Я читал о его способностях, слабостях, о его личной жизни, которая даже здесь была описана поверхностно, и мне было безумно приятно. Почему? Просто потому что я читал о Джеке. О своём Джеке. Я вставляю кассету в магнитофон, надеваю один наушник и кручу колёсико, чтобы сбавить громкость. Я слушаю его гордую речь и невольно улыбаюсь. Я закрыл глаза, позволяя звуку заполнить меня. Его слова, произнесенные с той непоколебимой уверенностью, которая всегда меня восхищала, казались музыкой. Я знал, что за этой уверенностью скрывается не только сила, но и уязвимость, которую я, возможно, единственный понимал. И это знание, это тайное понимание, делало меня ещё ближе к нему.       Я прокрутил запись дальше, ища моменты, где его голос становился чуть мягче, где проскальзывали нотки чего-то более личного. Я знал, что эти записи – лишь просто слова, но даже в ней я находил отголоски того, кем он был для меня. Его смех, если он там был, даже приглушенный, заставил бы меня почувствовать тепло. Его вздохи, если они были, рассказали бы мне больше, чем любые слова. Каждая фраза, каждое интонационное изменение – всё это было для меня драгоценно.       «... Да, женщины любят меня, и из-за этого многие Суперы считают меня несерьёзным, будто я создан только, хех, для секса. Ну, знаете, они очень ошибаются! Хотя, хех, в их словах есть доля правды. Какая дамочка может устоять передо мной?...»       Я усмехнулся. Это был Джек, каким его знали все. Самоуверенный, обаятельный, немного легкомысленный. Но я знал, что за этой маской скрывается нечто большее. Я видел его уязвимость, его страхи, его надежды. Я видел его настоящего.       Я слушал, и мир вокруг меня сузился до этого голоса. До его мыслей, его чувств, выраженных в этой записи. Я был здесь, в этой комнате, просматривая чужие секреты, но на самом деле я искал лишь одно – подтверждение того, что я уже знал. Что Джек, мой Джек, был чем большим, чем просто герой. И что я, возможно, видел в нем то, чего не видел никто другой. И это знание, это тихое, личное знание, было для меня самым ценным.       Я выключил магнитофон, оставив наушник в ухе. Тишина комнаты казалась оглушительной после его голоса. Я аккуратно сложил досье Гамма Джека, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Это было не просто удовлетворение от полученной информации, а нечто более глубокое, интимное. Словно я прикоснулся к его душе, пусть и через призму официальных записей и поверхностных описаний.       Я не знаю, почему именно сейчас я реагирую на него так. Я не понимаю, почему я вообще чувствую нечто подобное. Я не такой. Я не могу восхищаться с людьми. Это чувство, это странное влечение, было чуждо мне, как и любая другая форма эмоциональной привязанности. Я всегда был отстранен, наблюдателен, но никогда не вовлечен. А Джек… он был исключением. Я понимаю, что он был исключением, и мне это не нравится. Потому что я не понимаю, что это за чувство. Мне стало как-то страшно. Я сложил папку с досье Джека на место, тяжело вдыхая воздух. Я ощущаю себя потерянным. Мои пальцы, привыкшие к холодным поверхностям металла и пластика, теперь казались неуклюжими, когда касались мягкой кожи папки. Джек... Джек...       Что ты делаешь со мной, Джек?...       Я ощутил чьи-то пальцы на своём плече. От неожиданности у меня перехватило дыхание и я дёрнулся, повернувшись, стукнувшись спиной о стеллаж с папками. Некоторые из них упали на пол, я так же выронил свой шлем, который глухо стукнулся об пол.       На меня смотрел высокий мужчина, в черном супергеройском костюме, в красной маске и в красном плаще. Губы его изогнулись в виноватой ухмылке, а глаза бегали по поему лицу. Мужчина казался мне немного размытым, потому что без очков я плохо вижу. А надевать шлем я не торопился.       — Прошу прощения, — прозвучал голос, глубокий и бархатистый, но с ноткой растерянности. — Я не хотел Вас напугать. Я просто... увидел, что вы здесь один, и решил поздороваться.       Я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение на его лице. Красная маска скрывала большую часть его черт, но я мог различить блеск в глазах и легкое движение губ. Он был... знакомым. Не из тех, кто мелькает в новостях, а из тех, кого я видел раньше, в тени, на крышах, в переулках.       — Фрионик?       — Он самый.       Я замер, не зная, что сказать. Внутри меня всё бурлило: от неожиданности, от смущения, от того, что этот человек, этот Фрионик, стоял передо мной, как будто вырвался из моих мыслей. Я не мог отвести взгляд от его маски, от того, как она подчеркивала его черты, как будто скрывала нечто большее, чем просто лицо. Он озарил меня усмехнулся, а затем нагнулся, поднимая с пола мой шлем.       — Ещё раз извините, — он протянул мне шлем, слегка наклонив голову на бок.       Я взял шлем, мои пальцы случайно коснулись его пальцев. Холодная кожа, привычная для меня, но сейчас ощущалась иначе. Я чувствовал тепло, исходящее от его руки. Это было странно. Непонятно. И… волнующе.       — Ничего, — выдавил я, голос мой звучал глухо, как будто я говорил из-под воды. — Я… Не стоит...       Фрионик поднимает с пола папки, которые случайно упали со стеллажа. Он выпрямился и начал складывать их на места.       — Я Вас раньше здесь не видел, — говорит он между делом. Улыбка не спадает с его лица.       — Я новенький, — робко ответил я. Он он тихо посмеялся.       — Я знаю, что Вы новенький, — он закончил и посмотрел на меня. — Я имею в виду, что раньше не видел Вас именно здесь.       Я замер, чувствуя, как сердце стучит в груди слишком громко, слишком заметно. Фрионик стоял всего в паре шагов. Он не отводил взгляда — или мне так казалось, без очков его глаза сливались в размытое пятно, но я чувствовал их давление как прикосновение.       — Здесь? — переспросил я, стараясь звучать ровно, но голос предательски дрогнул. — Ну... Мне сказали, что здесь я смогу узнать больше о других супергероях... — я посмотрел в сторону и пожал плечами.       — Вы ищете что-то конкретное? — спросил он, наклонив голову.       Его маска не скрывала выражение лица, и я чувствовал, как он наблюдает за мной. Взгляд, который казался слишком внимательным, слишком личным.       — Нет, — ответил я, слишком быстро. — Просто... Изучаю информацию.       Он смотрел на меня с явным интересом. Он будто заглядывает мне в душу. Пожирает меня изнутри. Но... Меня это не пугает. Я не чувствую страха. А даже наоборот.       — И Вы обнаружили что-то новое для себя? — он несдержанно улыбается, словно хотел засмеяться. От этого у меня тоже по лицу расползлась смущённая ухмылка.       — В основном, нет, — ответил я, сложив руки за спиной, смотря на него из-под ресниц.       Я замолчал. И он тоже молчит. Он смотрит на меня, и я смотрю в ответ. В один момент я понимаю, что смотрю на него слишком долго и отвожу взгляд, пытаясь казаться невозмутимым.       — Что ж, не буду Вам мешать, — прервал тишину Фрионик.       — О, я уже закончил, — торопливо ответил я.       Я сжал шлем в руках, чувствуя, как его гладкая поверхность холодит ладони, и наконец решился надеть его. Мир резко обрел четкость: маска Фрионика теперь четко очерчивала острые скулы, блеск глаз за прорезями и эту проклятую ухмылку, которая казалась слишком живой, слишком настоящей.       — Тем не менее, я не хотел вводить Вас в неловкое положение, — Фрионик сделал шаг назад. — Я, пожалуй, пойду.       Он слегка кивнул, и его плащ тихо зашуршал, когда он повернулся. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как что-то внутри меня сжимается. Неужели это всё? Неужели он просто уйдет, оставив меня с этим странным, волнующим ощущением?       — Подождите, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.Фрионик остановился и обернулся. Его взгляд, теперь более четкий, задержался на мне.       — Да? — спросил он, в его голосе прозвучала нотка удивления.       Я почувствовал, как щеки заливает краска. Что я собираюсь сказать? Что я хочу узнать о нем больше? Что меня так зацепило в этой встрече?       — Я... — я запнулся, пытаясь подобрать слова. — Я просто хотел сказать... спасибо. За шлем. За то, что подняли его.       Он снова улыбнулся, на этот раз более открыто. Улыбка, которая, казалось, осветила его лицо, несмотря на маску.       — Всегда пожалуйста, — ответил он.       Он подмигнул, и прежде чем я успел что-либо ответить, он вышел из комнаты так же внезапно, как и появился. Я остался стоять на месте, чувствуя, как сердце продолжает колотиться в груди. Я стоял, пытаясь унять дрожь в руках, и смотрел в ту сторону, где только что был Фрионик.       Воздух казался наполненным его присутствием, его бархатистым голосом, его… теплом. Я провел пальцами по тому месту на плече, где ощутил его прикосновение. Холодный воздух комнаты не мог развеять остаточное тепло, которое, казалось, осталось на ткани моего костюма.

***

      Я успел вернуться домой и переодеться. Мне хотелось позвонить Джеку, но вряд ли он возьмёт трубку. Ему явно нужно побыть одному. Про свое общение я не забыл и, сжимаясь от прохладного ветра, я шёл в сторону торгового центра, держа руки в карманах пальто. Я стал слишком часто выходить на улицу. В принципе, мой психиатр говорил, что свежий воздух полезен. Вечер уже окутал город мягким светом фонарей.       Я остановился на мгновение, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Внутри меня все еще бурлили эмоции от встречи с Фалангой. Его улыбка, его искренний интерес — это было что-то новое для меня. Я не знал, как именно это назвать, но ощущение, что кто-то хочет провести со мной время, было приятным. Я слегка жмурился от холода, возле входа в торговый центр я увидел нескольких людей, бросающихся мне в глаза. Один из них – видимо Фаланга, а точнее уже Лесли – энергично махал мне рукой. Я подошёл ближе и рассмотрел других людей. Вижу Дилана и Сандру.       — Привет! — Лесли подошел ко мне, его глаза сияли предвкушением. — Ты вовремя! Мы уже начали спорить, кто первым увидит тебя.       Динопарень хмыкнул, но в его глазах мелькнула искорка веселья. Апогей лишь слегка кивнула, мрачно отводя взгляд. Я уже давно понял, что не нравлюсь ей.       Лесли обнял меня за плечи, его теплое прикосновение было неожиданно успокаивающим.       — Ну что, идем? — он уже двигался к входным дверям, и остальные потянулись за ним.       Я шел последним, чувствуя, как внутри меня снова забурлили эмоции. Это было странно. Я привык к одиночеству, к тому, что меня воспринимают с настороженностью. Но сейчас… сейчас было по-другому.       Итак. Эластика, Исключительный, их свадьба. Купить им подарок. Я взял немного денег, возможно, пригодятся.       Внутри торгового центра было тепло и шумно. Мои очки запотели, я их протёр. Яркие витрины магазинов отражались в начищенном до блеска полу, а воздух был наполнен смесью ароматов парфюмерии, свежей выпечки и чего-то неуловимо праздничного. Лесли, или Фаланга, как я привык его называть, шел впереди, оживленно жестикулируя и что-то рассказывая Дилану. Сандра шла чуть позади, ее обычно хмурое выражение лица казалось еще более угрюмым в этом ярком окружении. Я же старался держаться чуть в стороне, наблюдая за ними и пытаясь осмыслить происходящее.       Сандра иногда смотрела на меня.       Я старался вникать в их разговоры, но мысли мои постоянно возвращались к Джеку. Как он там? Что он сейчас делает? Отдыхает, спит, гуляет? Я хотел знать, что происходит с ним, хотел знать, что происходит со мной, ведь я так помешался на нём. Эти вопросы крутились в моей голове, не давая покоя. Я хотел знать, что происходит с ним, хотел знать, что происходит со мной, ведь я так помещался на нём.       Каждый раз, когда я видел, как Лесли смеется, или как Дилан что-то спокойно объясняет, или даже как Сандра хмурится, я невольно сравнивал это с Джеком. Его смех был другим – более заразительным, более искренним. Его самоуверенность была дерзкой. Даже его хмурость, когда он был чем-то недоволен, имела свою особую притягательность.       Я чувствовал себя так, будто терял часть себя, когда его не было рядом. Его присутствие было для меня воздухом, без которого становилось трудно дышать. И сейчас, в этом шумном, ярком мире, где все казалось таким обыденным и понятным для других, я ощущал лишь пустоту, заполненную мыслями о нем. Я надеялся, что он тоже думает обо мне, что он чувствует эту связь, эту невидимую нить, которая тянется между нами, даже когда мы разделены.       Боже, что этот Гамма Джек делает со мной...       — А может, что-нибудь для дома? — предложил я, пытаясь внести хоть какую-то рациональность в этот хаос идей.       Лесли остановился, задумчиво потирая подбородок.       — Хм... Но что именно? Картину? Вазу?       — Может, что-то для кухни? — подхватил Дилан.       — Всё, кроме тостера! — заявил Лесли и Дилан покачал головой, посмеиваясь.       Мы двинулись дальше, к отделу с посудой. Я старался сосредоточиться на выборе подарка, но образ Джека, его улыбка, его взгляд, снова и снова всплывали в моей памяти. Я не понимал, что происходит. Я, который всегда держал дистанцию, который предпочитал быть один, теперь чувствовал эту странную, тянущую пустоту, когда его не было рядом.       Мы остановились у витрины с изящными чайными сервизами. Сандра, как всегда, молча рассматривала их, ее губы были сжаты в тонкую линию.       Лесли, напротив, с энтузиазмом обсуждал с Диланом преимущества разных видов сервизов.       — Вот это, например, — Лесли указал на набор с золотым ободком, — выглядит очень элегантно. Роберт оценит.       — Да, но не слишком ли вычурно? — пробормотала Сандра, наконец подав голос. — Хелен предпочитает что-то более сдержанное.       Я наблюдал за ними, пытаясь уловить их настроение, их предпочтения. Но мои мысли снова уносились к Джеку. Как бы он отреагировал на такой подарок? Он бы посмеялся, или, может быть, оценил бы практичность? Его реакция всегда была непредсказуемой, и это меня завораживало. Я думаю о Джеке и мои колени слегка дрожат. Я чувствую, как внутри меня что-то меняется. Что-то, что я не могу контролировать. И это пугает меня, но в тоже время... это и притягивает. Я хочу понять, что это за чувство. Я хочу понять, что Джек делает со мной.       — Эй, ты в порядке? — Дилан тронул меня за плечо.       Я вздрогнул, вынырнув из своих мыслей.       — Да, всё нормально.       Но это была ложь.       Потому что я знал одно: я не в порядке.       И всё из-за него.       Из-за Гамма Джека.       Из-за того, что он делает со мной.       Из-за того, что я не могу перестать думать о нём.       Его образ преследовал меня, как навязчивая мелодия, которую невозможно выкинуть из головы. Я пытался отвлечься, сосредоточиться на выборе подарка, на разговорах этих людей, но все мои попытки были тщетны. Джек был везде. В каждом отражении, в каждом звуке, в каждом аромате.       — Может, что-то для ванной? — предложил я, пытаясь переключить внимание. — Полотенца, халаты?       Лесли кивнул, его глаза загорелись новым энтузиазмом.       — Отличная идея. Что-то мягкое и уютное.       Сандра снова промолчала, но я заметил легкое движение ее бровей, которое, как мне показалось, означало одобрение.       Мне кажется, мое присутствие смущает её.       Мы двинулись к отделу с текстилем. Я старался выбирать что-то нейтральное, что-то, что не вызывало бы слишком сильных ассоциаций, но даже здесь, среди мягких тканей и приятных текстур, я чувствовал его присутствие. Представлял, как Джек мог бы отреагировать на тот или иной предмет. Он бы, наверное, посмеялся над моей нерешительностью, или, может быть, предложил бы что-то совершенно неожиданное.       Я чувствовал себя потерянным в этом лабиринте собственных чувств. Я, который всегда был таким рациональным, таким контролирующим себя, теперь ощущал себя ребенком, потерявшимся в толпе. И этот ребенок отчаянно искал одного человека. Джека.       — Ты уверен, что все в порядке? — снова спросил Дилан, его голос звучал с легкой тревогой. — Ты какой-то... рассеянный.       Я посмотрел на него, пытаясь собрать свои мысли в кучу.       — Просто... Ничего. Я в порядке, — пробормотал я.       Дилан кивнул, но я видел, что он не совсем поверил мне. И это было правильно. Потому что я лгал. Я не был в порядке. И причина этого была одна. Джек.       Я снова почувствовал дрожь в коленях. Это было странное ощущение, смесь страха и предвкушения. Я не знал, куда это меня приведет, но одно я знал точно: моя жизнь уже никогда не будет прежней. И все благодаря ему. Гамма Джеку.       Мы зашли в отдел с вещами. Здесь они уже не стали выискивать что-то конкретное: просто дурачились. Лесли, с присущей ему энергией, схватил яркую футболку с каким-то комичным принтом и примерил ее на себя, корча рожицы в зеркале. Дилан, сдержанно улыбаясь, наблюдал за ним, а Сандра, как всегда, стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, но в уголках ее губ мелькнула едва заметная улыбка.       Я же, вместо того чтобы присоединиться к их веселью, снова погрузился в свои мысли. Футболка с комичным принтом… Джек бы, наверное, посмеялся над ней, а потом, возможно, сказал бы что-то вроде: «Слишком ярко для тебя, приятель. Тебе бы что-нибудь более… сдержанное». Или, наоборот, удивил бы меня, сказав, что она ему нравится. Его вкусы были так же непредсказуемы, как и он сам.       Я почувствовал, как мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Это было так странно.       Сандра тем временем взяла какую-то пёструю шаль с полки и укуталась в нее, словно готовясь к модному показу. Она забавно прошлась по кругу, держа руки в боках и придавая себе важный вид.       — Ну как? — спросила она, кокетливо приподняв бровь, дёргая плечами.       Дилан захлопал в ладоши, изображая восторженного зрителя.       — Сногсшибательно, — произнёс он с преувеличенной интонацией, как будто комментировал выступление на подиуме.       Сандра посмотрела в зеркало, и её лицо приняло выражение легкой иронии.       — Я выгляжу как бомжиха, — произнесла она, но в её голосе не было ни капли недовольства, только лёгкая шутка. — Ты всегда так выглядишь, — вмешался Лесли, стягивая с себя футболку с динозавром, который, кажется, пытался съесть собственный хвост.       — Эй! — возмутилась Сандра, но в ее голосе не было злости, только смех. — Ну ладно, ты прав.       — Зачем ты в шаль как в плед укуталась, — Лесли подошёл к ней, пытаясь не смеяться. — Вот так вот сделай! Дурочка, — он поправил шаль, приспустил с её плеч, аккуратно разглаживая.       «Дурочка», — сказал Лесли, и в его голосе не было ни капли осуждения, только нежность. Я видел, как Сандра покраснела, но не от смущения, а от чего-то другого. От того, что кто-то видит ее такой, какая она есть, и принимает это.       Дилан повернул голову в сторону, прикрывая лицо рукой. Он сдерживал смех и, видимо, хотел что-то сказать, но либо не решался, либо не мог из-за собственного веселья.       — Она похожа на бабку, которая на базаре какой-нибудь редис продаёт, — он прыснул он смеха, а те двоя громко рассмеялись.       Я смотрел на них, и что-то внутри меня сжалось. Не от зависти, не от злости. Скорее, от какой-то тихой тоски. Тоски по тому, что я не могу так же легко отпустить себя, не могу так же беззаботно дурачиться. Джек бы, наверное, понял. Он бы, может быть, даже присоединился к ним, но потом обязательно бы нашёл меня, где бы я ни прятался со своими мыслями, и сказал бы что-нибудь такое, что заставило бы меня улыбнуться. Или, наоборот, сказал бы, что я слишком много думаю.

***

      Мы остановились на настольном хоккее в качестве подарка. Действительно, очень неожиданный выбор. Мы решили, что это будет общий подарок от нас. Мне снова пришлось бежать домой, потому что было желательно приходить на свадьбу в супергеройских костюмах. Я точно не знаю, почему именно так: вряд ли есть смысл скрывать свои личности, даже если на свадьбе будут присутствовать не только Суперы.       Было уже довольно прохладно ходить в облегающем латексе, но, увы, приходилось. Пальто от прохлады не спасало. Когда я был моложе, я ходил в церковь Богоматери. Здесь же Эластика и Исключительный проводят свадьбу.       Когда я добрался до церкви Богоматери, я заметил, что вокруг уже собираются гости. Некоторые из них были в обычной одежде, а другие — в своих супергеройских костюмах. Я увидел Мэта Мена, который, казалось, был в отличном настроении. Думаю, он действительно доволен собой.       Я вошел в церковь и почувствовал, как сердце забилось быстрее. Внутри было красиво оформлено: цветы, свечи, и, конечно же, огромный баннер с надписью «Поздравляем, Роберт и Хелен!». Люди оставляли свои верхние одежды в гардеробе. Они смеялись, веселились. А мне смеяться и веселиться не хотелось. Без Джека не хотелось. Я с трудом заставил себя улыбнуться, когда меня приветствовали знакомые лица.       «Рад тебя видеть!» – говорили они, но эта была лишь формальность.       Я отвечал им тем же, хотя ничего не чувствовал. Без Джека все это не имело никакого значения. Без его заразительного смеха, без его неуемной энергии, без его… всего.       Нужно было найти место, где можно было просто постоять в тишине, собраться с мыслями. Но куда бы я ни посмотрел, везде были люди, улыбки, поздравления. Все были счастливы. Все, кроме меня. Роберт, судя по всему, опаздывал. И я надеялся, что его опоздание будет достаточно долгим, чтобы я успел хоть немного прийти в себя. Чтобы найти в себе силы изобразить подобие радости, чтобы не испортить этот день ни себе, ни другим. Я прислонился к холодной стене, пытаясь дышать ровно. Каждый вдох казался борьбой. Я чувствовал себя чужим на этом празднике жизни, словно заблудившийся призрак, наблюдающий за миром, который продолжает жить без него. И без Джека. Это было самое главное. Без Джека.       Я закрыл глаза, пытаясь представить его здесь, рядом. Его рука, крепко сжимающая мою. Его голос, шепчущий что-то смешное, чтобы отвлечь меня от этой гнетущей атмосферы. Но реальность была неумолима. Джек не придёт на эту свадьбу. Он слишком горд, слишком упрям, слишком ревнив. Джек не придёт.       Я открыл глаза и заметил серую фигурку в тёмном уголке церкви.       Это был Макробёрст.       Мальчишка сгорбился, сидя на стуле, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Между зубов он сжимает сигарету, тонкую, почти невесомую, но в этом полумраке она казалась ярким, вызывающим пятном. Это не особо подходящее место для курения, конечно. Священные стены, витражи, тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом праздничных голосов из главного зала – всё это кричало о неуместности этого маленького, дымящегося бунта.       Его присутствие было таким же неуместным, как и мое. Я тоже сюда забрел, спасаясь от всеобщего веселья, от этой показной радости, которая казалась мне фальшивой, как дешевая позолота. Я чувствовал себя чужим среди смеющихся лиц, среди тех, кто искренне или не очень, праздновал что-то важное. Макробёрст, казалось, тоже пытался спрятаться от этого, от этой навязчивой, липкой атмосферы.       Я медленно двинулся к нему, чувствуя, как каждый шаг дается с трудом. Пол под ногами скрипел, словно жалуясь на мое вторжение. Я боялся спугнуть его, боялся, что он исчезнет также внезапно, как появился в моем поле зрения. Может быть, в его компании я найду хоть какое-то подобие понимания. Или хотя бы возможность не притворяться. Не улыбаться, когда не хочется, не кивать, когда не согласен, не изображать ту самую радость, которой во мне не было.       Подойдя ближе, я увидел, что сигарета тлеет, выпуская тонкую струйку дыма, которая теряется в высоком своде церкви, словно маленькая, серая молитва, уходящая в никуда.       Макробёрст поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Только какая-то усталая отрешенность, такая же глубокая, как и моя. Он смотрел на меня, как на еще одну тень, пришедшую сюда искать уединения.       — Привет, — прохрипел он, выдыхая дым. Голос его был низким, немного хриплым, словно он давно не говорил.       — Привет, — ответил я, голос мой звучал глухо, словно я говорил из-под воды. Я остановился в паре шагов от него, не решаясь подойти ближе, не решаясь нарушить эту хрупкую тишину, которую мы оба так тщательно создавали.       Он снова опустил взгляд на тлеющую сигарету, потом снова поднял на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос, но он не стал его задавать. Я тоже не стал.       — В клубе для людей с фобиями... — начал Макробёрст своим хриплым голосом. — Умерла девушка, которая до ужаса боялась воды.       Я замер. Слова Макробёрста повисли в воздухе, странные, абсурдные, но в то же время, в этой церкви, в этой атмосфере, они казались почти уместными.       — И как она умерла? — спросил я, не зная, чего именно ожидать.Макробёрст пожал плечами, движение было едва заметным.       — Говорят, утонула.       Он усмехнулся, но в его усмешке не было ни радости, ни злорадства. Только усталость. Он затянулся сигаретой, и дым, вырвавшись из его губ, на мгновение заслонил его лицо.       Я уже не помню, когда в последний раз нормально курил.       — Ну и дурость, — фыркнул он.       Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Утонула. В клубе для людей с фобиями утонула девушка, которая ужасно боится воды. Это было так абсурдно, так трагично, что казалось частью какого-то мрачного, извращенного юмора. И Макробёрст, с его сигаретой и усталым взглядом, был идеальным рассказчиком этой истории.       — Ты рад за Эластику и Исключительного? — я решил смягчить этот разговор. В этом укромном уголке время словно остановилось.       Макробёрст снова пожал плечами, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень иронии.       — Рад? — переспросил он, как будто это слово было чем-то совершенно чуждым. — Возможно. Главное, что они счастливы, не так ли?       — Да, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Главное, что они счастливы.       Макробёрст снова затянулся, и дым, казалось, стал гуще, плотнее, словно пытаясь скрыть от меня что-то еще. Он стряхнул пепел с сигареты, и он рассыпался на каменный пол, как крошечные осколки чего-то, что когда-то было целым. В клуб для людей, пережившие изнасилование, я ходил всего два раза. И эти два раза я видел там Макробёрста. Я мог бы ходить туда неделями, месяцами, годами – я бы всё равно видел там Макробёрста. Он был членом клуба, а я – нет. Он сказал мне, что здесь, в этой церкви, раньше был клуб для людей пережившие посттравматическое стрессовое расстройство, а потом его перенесли в клиническую больницу. Я смотрел на него, на эту фигуру, окутанную дымом и усталостью, и чувствовал, как между нами растет невидимая нить понимания.       — Сколько ты ходишь в клуб? — спросил я, специально не говоря, в какой именно. Он и так всё поймёт.       — Почти два года, — быстро ответил он.       Макробёрст затушил сигарету об свой сапог. Он был просто подростком. Его супергеройский костюм казался самодельным. Шорты и длинные сапоги до колен выглядели забавно. Честно говоря, Макробёрст был немного похож на Питера Пэна. Но вот Макробёрст не сможет навсегда остаться ребёнком. Он вырос слишком рано.       Макробёрст шмыгнул носом.       Я знал, что он не может принять себя. Не в том смысле, что ему не нравится его характер или внешность. Нет. Это было что-то гораздо глубже, гораздо страшнее. Что-то, что разъедало его изнутри, отравляло его существование. Я знал, что именно. Я знал, что с ним случилось. Но я старался не думать об этом, да и поднимать эту тему не хотел.       — Ты в порядке? — спросил я, голос мой был тихим, почти шепотом.       Я знал, что это глупый вопрос. Никто из нас здесь не был в полном порядке. Но я должен был что-то сказать.       Он поднял голову, и в тусклом свете, пробивающемся сквозь витражи, я увидел блеск в его глазах.       — Нет, — выдавил он из себя, его глаза покраснели. — Я не в порядке, — он просунул пальцы под маску, стянул её и согнулся в спине, всхлипнув. — Я никогда не были в порядке... — его голос задрожал, он замолчал. — Не был!..       Он исправил себя, но я знаю, что он этого не хочет. Я всё прекрасно знаю. И понимаю.       — Извини, из-за нервов я говорю глупости, — оправдывается он, вытирая слёзы с лица.       Я молчал, давая ему время. Воздух в церкви был густым, наполненным невысказанными словами и болью. Я видел, как дрожат его плечи, как он пытается справиться с нахлынувшими эмоциями. В этот момент он был не супергероем, а просто мальчиком, сломленным и потерянным. Я посмотрел в сторону, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.       — Не извиняйся, — наконец сказал я, мой голос звучал мягче, чем я ожидал. — Я всё понимаю.       Макробёрст, кажется, не слышал меня. Его маска упала на пол, он просунул пальцы в свои каштановые волосы, сжал их, стискивая зубы.       — Ты ничего не понимаешь! — шипит он, дёргаясь. — И я тоже не понимаю! Я не понимаю, кто я! — он размахивает своими тонкими руками, словно пытаясь отмахнуться от невидимых мучителей. — Я... я...       Он задыхается, не в силах подобрать слова. Я вижу, как по его щекам текут слезы, смешиваясь с грязью и пеплом. Он выглядит таким маленьким и беззащитным в своем нелепом костюме.       Я делаю шаг вперед, но останавливаюсь. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как ему помочь. Я просто стою там, наблюдая за его болью, чувствуя себя совершенно беспомощным.       — Я знаю, что это неправильно, — внезапно говорит Макробёрст. Его голос стал тише. — Я знаю, что у человека должен быть пол, но... — он сглотнул. — Но я не чувствую себя ни мальчиком, ни девочкой, — продолжил он, его голос едва слышен, как шёпот ветра. — Я просто... я просто хочу быть собой, но не знаю, кто я.       Я смотрел на него, и в этот момент мне стало ясно, что его борьба была не только с травмой, но и с самим собой. Он был заперт в клетке из ожиданий и стереотипов, и эта клетка сжималась всё сильнее с каждым днём. Я сел с ним рядом, молчал. Просто я не знал, что сказать. Да и он явно не хочет, чтобы я говорил сейчас. Мы сидели в тишине, и только звуки нашего дыхания, только радостные голоса с главного зала, нарушали мрак, окутывающий нас. Я чувствовал, как его боль проникает в мою душу, как будто она была частью меня. Я не знал, как помочь, но понимал, что просто быть рядом — это уже что-то.       — Почему бы тебе не поженится? — неожиданно сказал он, вытирая слёзы с лица. — Тебе кто-нибудь нравится?       Я приобнял его за плечо.       — Да, — зачем-то отвечаю я. — Но я ещё не готов.       Я думаю о Джеке.       Макробёрст посмотрел на меня с недоумением, его глаза, полные слёз, искали ответ на вопрос, который он не успел задать. Я чувствовал, как его внимание переключилось на меня, и в этот момент мне стало не по себе. Я не хотел говорить о себе, не хотел отвлекаться от его боли, но, похоже, он искал хоть какую-то опору, хоть какую-то надежду.       — Боишься, что она окажется не тем человеком для тебя, да? — понимающе спрашивает он, покачав головой.       Я не тороплюсь с ответом. Слова Джека, его улыбка, его прикосновения – всё это пронеслось в моей голове, вызывая одновременно тепло и тревогу. Страх перед неизвестностью, перед возможностью потерять то, что только начало обретать форму, был сильнее желания рисковать.       — Нет, — выдохнул я. — Скорее я боюсь, что это… Что это я не тот человек... — я снял с себя шлем, мой голос дрожал. — Для него.       Мои губы задрожали, на глазах навернулись слёзы, грудная клетка противно сжалась. «Для него». Эти слова повисли в воздухе, невысказанные, но кричащие. Джек. Я думал о Джеке. О том, как его смех мог развеять любую тень, как его руки, сильные и уверенные, могли успокоить меня одним прикосновением. О том, как его глаза, обычно полные озорства, могли смотреть на меня с такой силой, что сердце сжималось от тепла и холода одновременно. Я не хотел принимать это. Я не такой. Но почему тогда, когда он улыбался мне, у меня перехватывало дыхание? Почему, когда он случайно касался моей руки, по коже бежали мурашки? Почему, когда он смеялся, я готов был отдать всё, лишь бы услышать этот звук снова?       Я сжал кулаки, стискивая зубы. Нет. Это не может быть правдой. Я не могу быть таким. Я реву так сильно, что задыхался в собственных слезах. Каждая слезинка, скатывающаяся по щеке, казалась предательством. Предательством самого себя, своих убеждений, всего того, что я считал незыблемым. Я пытался оттолкнуть эти мысли, как отталкивают навязчивую, неприятную муху. Но они возвращались, назойливые и неотступные, рисуя в воображении картины, которые я так отчаянно хотел забыть.       Прямо сейчас я предаю не только себя. Я предаю Джека.       Я – рвотный рефлекс Саймона.       И Макробёрст плачет вместе со мной.       И Роберт женится на Хелен.

***

      Я возвращаюсь домой. Снова. Это стало моим единственным занятием в последнее время – возвращаться, чтобы переодеться. Словно я призрак, скользящий между двумя мирами: внешним, где нужно делать вид, что все в порядке, и внутренним, где царит полный хаос. Я снова перестал нормально есть. Еда кажется безвкусной, как пыль, осевшая на языке. Сон тоже стал врагом – короткие, рваные вспышки темноты, которые не приносят облегчения, а лишь усиливают ощущение усталости. Скоро платить за аренду. Эта мысль, как холодный камень, давит на грудь, напоминая о реальности, от которой я так отчаянно пытаюсь убежать.       Я звонил Джеку на домашний. Несколько раз. Тишина в трубке была оглушительной, словно он намеренно игнорировал мои отчаянные попытки достучаться. Сердце колотится, как барабан в пустой груди, отбивая ритм моего страха. Я шаркаю по потрёпанному линолеуму своей квартиры, каждый шаг отдается эхом в тишине. Недолго думая, я решил идти к Джеку. В последнее время я действительно много выхожу на улицу. Мои ноги просто отваливаются от бесконечных блужданий, от попыток убежать от самого себя. Мне холодно. И страшно.       Дом Джека. Он разваливается. Каждый треснувший кирпич, каждая облупившаяся краска, каждая покосившаяся ставня – все это полностью описывает мое душевное состояние. Я стоял на крыльце, чувствуя, как холодный ветер проникает под пальто и обжигает кожу. Он был таким же пронизывающим, как и холод, поселившийся внутри меня. Внутри бушевали эмоции, как шторм в открытом море. Я не знал, что сказать, как объяснить то, что творилось в моей голове. Каждая слеза, скатившаяся по щеке, была не просто водой, а напоминанием о том, что я больше не могу прятаться от своих чувств. Дверь в его доме всегда открыта. Замочная скважина отсутствовала, словно символ его открытости, его уязвимости. Или, возможно, просто символ его пренебрежения к внешнему миру. Я медленно вхожу, стараясь особо сильно не шуметь. Каждый скрип половицы казался мне криком, который мог бы разбудить спящих монстров. Но в этом доме, казалось, монстры уже давно поселились.       В воздухе витал запах сырости и чего-то затхлого, смешанный с едва уловимым ароматом старого табака. Я прошел вглубь дома, мои шаги звучали глухо на деревянном полу, который, казалось, вот-вот провалится под ногами. В гостиной царил полумрак, освещаемый лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь грязные окна. Мебель старая, потертая, покрытая слоем пыли. На диване лежала смятая газета, а на столике – пустая бутылка из-под чего-то крепкого.       Я позвал Джека. Сначала тихо, потом громче. Ответа не последовало. Только эхо моего голоса, отражающиеся от стен, словно насмехаясь над моей надеждой. Я почувствовал, как внутри поднимается новая волна отчаяния. Я прошел дальше, в кухню. Здесь было еще темнее. На столе стояла грязная посуда, покрытая засохшими остатками еды. Холодильник издавал жалобный гул, но я не осмелился его открыть. Мне казалось, что там тоже пустота, такая же как и в моей душе.       Я нашёл Джека спящим в его комнате. Он свернулся калачиком и укрылся одеялом по шею. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные круги. Он выглядел таким маленьким и беззащитным, что мне стало больно. Я присел на край кровати, не зная, что делать. Я смотрел на него и мне было тошно от себя.       Я – бледное лицо Джека.       Я потянулся к нему, осторожно коснувшись его плеча. Он вздрогнул, но не проснулся. Я встал с кровати, потянулся к поясу на своём пальто. Быстро снял его и бросил куда-то в сторону. Разулся. Я снова присел на край кровати, на этот раз ближе к нему. Я смотрел на его яркую макушку, после чего лёг рядом с ним, приобняв его сзади. Я лежал рядом с Джеком, ощущая его тепло, которое, казалось, наполняло пустоту внутри меня. Его дыхание было ровным и спокойным, в отличие от моего сердца, которое колотилось в унисон с моими мыслями. Я чувствовал себя как будто на краю пропасти, готовый упасть в бездну, но в то же время цеплялся за него, как за спасательный круг. Я осторожно прижал Джека к себе, надеясь, что это поможет мне хоть немного успокоиться. Я вдыхаю запах его волос.       Боже, что со мной не так?       Я отвратителен.       Я прикрыл глаза. Расслабил плечи. И в этот момент Джек проснулся. Он резко подскочил, схватил меня за грудки и встряхнул. Очки слегка спали с моей переносицы.       — Что ты делаешь?! — прохрипел он, его голос был хриплым от сна и, возможно, от чего-то еще. В его глазах мелькнул испуг, смешанный с гневом.       Мое сердце пропустило удар, я чувствую, как по моей спине пробежал холодок.       — Джек…! Я... я просто... — слова застряли в горле. Я не мог объяснить. Не мог объяснить даже себе. Блять.       Я хотел отстраниться, но крепкая хватка не даёт мне сделать это. Мое тело дрожит, как от озноба. Джек смотрел на меня с недоверием, его взгляд скользил по моему лицу, пытаясь прочитать то, что я сам не мог выразить. В его глазах я видел отражение своего собственного страха, своей собственной боли.       — Ты бухой? — спросил он, его голос стал чуть тише, но напряжение в нем не исчезло.       — Нет, — выдохнул я. — Я... я просто хотел...       Я не знал, что я хотел. Хотел ли я утешения? Хотел ли я почувствовать себя живым? Или просто хотел убежать от самого себя, спрятавшись в его тепле? Я не знаю.       — Ты лез ко мне, пока я спал, — Джек не отпускает меня. Он шипит сквозь зубы. — Что ты хотел сделать, а?       Его слова, как удары хлыста, пронзают меня. Я чувствую, как стыд обжигает мое лицо. Я смотрю на него, на его искаженное гневом лицо, и понимаю, что все мои попытки найти утешение обернулись еще большим кошмаром. Я не могу оправдаться. Не могу объяснить. Но и бездействовать я тоже не мог. Мои глаза слезятся. Я прижал одну руку к затылку Джека, а другой сжал ткань футболки на его плече. Джек убьёт меня, если узнает, чего я хочу прямо сейчас. Но я больше не мог сдерживаться.       Слезы, которые я так долго сдерживал, хлынули из глаз, обжигая щеки. Они были не от боли, не от страха, а от отчаяния, от осознания собственной ничтожности. Я не мог говорить, лишь тихо всхлипывал, прижимаясь к Джеку, как ребенок, ищущий защиты. Его хватка ослабла, но он не отпустил меня. Я чувствовал, как его тело напряглось, как он пытается понять, что происходит.       — Пожалуйста, Джек... — мой голос был едва слышен, прерывистый от рыданий.       Я не знал, что сказать. Как объяснить этот порыв, эту внезапную потребность в близости, которая привела к такому ужасному недоразумению? Как объяснить, что я не хотел причинить ему боль, не хотел его напугать? Я просто... я просто чувствовал себя таким одиноким, таким потерянным.       Джек пытается оттолкнуть меня, но я не даю ему сделать этого. Мои пальцы впиваются в его футболку, словно я боюсь, что он исчезнет, оставив меня наедине с этой бездной внутри.       Я хотел дотронуться своими губами до его губ. Я чувствую себя самым жалким существом на свете. Как я мог так поступить? Как я мог позволить себе эту слабость, эту глупую, эгоистичную потребность в близости, которая привела к такому ужасному исходу?       Я должен отстраниться. Я должен уйти. Я должен исчезнуть.       Я должен умереть.       Джек оттолкнул меня и не сильно ударил в грудь. Матрас скрипнул под нами, Джек навалился сверху, прижимая мою голову к подушке. Мое дыхание сбилось, страх сковал меня. Джек начал расстёгивать ремень на моих брюках. В этот момент мир вокруг меня сжался до размеров этой комнаты, до звука его дыхания, до ощущения его тела надо мной. Страх, который я испытывал секунду назад, сменился чем-то другим. Чем-то более острым, более пугающим. Я смотрел в его глаза, и в них больше не было гнева. Была какая-то странная смесь растерянности, боли и… чего-то еще, чего я не мог понять.       Его взгляд был прикован к моему лицу, и в нем мелькали тени эмоций, которые я не мог расшифровать. Была ли это злость, перешедшая в другое русло? Или что-то совершенно иное, что-то, что пугало меня еще больше своей неопределенностью?       Его губы были близко, слишком близко. Я чувствовал их тепло, их легкое дрожание. И в этот момент, когда я ожидал чего угодно – удара, крика, отторжения – произошло нечто совершенно неожиданное. Он наклонился еще ниже, и его губы коснулись моих. Это было грубое, требовательное прикосновение. Но он явно сам не знал, чего хочет, чего ожидает.       Мое тело отреагировало само по себе. Я не мог контролировать это. Я не мог контролировать ничего. Мои руки, которые еще недавно впивались в его футболку, теперь медленно, почти неосознанно, поднялись и легли на его плечи.       Я не оттолкнул его. Я не мог. Я первый начал это. В его глазах, когда он отстранился на мгновение, я увидел вспышку чего-то яркого. Это заставляло мое сердце биться быстрее, но уже не от страха. Он снова прижался ко мне, и на этот раз поцелуй был глубже, увереннее. И в этом поцелуе не было гнева, не было обвинения. Была только… потребность. Такая же сильная, такая же необъяснимая, как и моя собственная.       Я закрыл глаза, отдаваясь этому странному, пугающему, но в то же время притягательному моменту. Я не знал, что будет дальше. Я не знал, что это значит. Но в этот момент, в объятиях Джека, я чувствовал себя… не таким одиноким. И это было самое страшное и самое желанное, что я мог почувствовать.Я понял, что всегда хотел этого. Всегда хотел быть для Джек чем-то большим, чем просто другом... Может быть...       Лучшим другом?       Джек срывает с меня брюки. Нижнее бельё.       Да, определённо. Я хотел быть для него самым лучшим и самым дорогим другом.       Его пальцы обхватили меня, и я задохнулся, вцепившись в его плечи. Я не знал, что делать, не знал, как реагировать. Но я знал одно — я не хотел, чтобы это кончалось.В детстве у меня не было друзей. Я так и не научился их заводить: в моей юриспруденции со мной редко кто общается не по делу. Мне порой бывает так одиноко, что хочется кричать.       Джек запрокидывает мою ногу себе на плечо и говорит, что я дешёвка для ебли.       Ну и что? Даже лучшие друзья иногда позволяют себе грубые высказывания.       Я хотел быть для него самым лучшим другом. Самым верным. Самым понимающим. И если для этого нужно было быть «дешёвкой для ебли», то пусть так.       Он ругнулся себе под нос и протянул руку к тумбочке, чтобы достать оттуда лубрикант. В его доме полно порнографических журналов, я не забываю об этом. Его орган упирается в меня.       Я ощущаю склизкие пальцы Джека. Он говорит, что я «узкая дырка», и я не возражал. Пусть.       Я сжал зубы, но не от боли — от того, как сильно мне хотелось, чтобы он сказал что-то ещё. Что-то, что докажет, что я для него не просто тело. Но он не говорил. С каждыми движением, он становился моим лучшим другом, и я позволял.       А потом он снял с себя футболку, и я не смог удержаться — провёл ногтями по его коже, оставляя красные полосы. Джек вздрогнул, но не остановился. Его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но в последний момент передумал.       И тогда я понял, что это всё, что я получу. Тихий шёпот, недоговорённость, и его тело, которое двигалось во мне, как будто я был просто инструментом для его удовольствия.       Но я всё равно не остановился.       Потому что я был его другом.