On the edge.

      — Дом. Дождливый вечер. Родители не разговаривают друг с другом. Ну я могу подробно вспомнить. Вам же подробно? — спросил я.       — Как Вам угодно. — ответил психиатр.       И я начал вспоминать подробнее.       Мои родители хотели развестись, поэтому они уже неделю не разговаривали друг с другом. Они передавали через меня свои сообщения.       «Скажи ему, чтобы шёл ужинать.» – говорила мне мама. Я послушно передавал её слова папе.       «Я не голоден.» – было написано в записке отца. Я молча отдавал её маме.       Я пытался оправдать папу перед мамой. Я пытался оправдать маму перед папой. Благодаря им я определился с будущей профессией.       По выходным я всегда ходил к своему психиатру. Я ныл ему о своих проблемах и мне становилось легче.       — Поэтому Вы решили стать адвокатом? — спросил у меня психиатр, держа в руках блокнот и ручку.       Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то сдвинулось. Да, именно поэтому. Я видел, как слова могут ранить, как молчание может разрушать. Я видел, как важно быть голосом для тех, кто его лишен. И я хотел стать тем, кто сможет помочь, кто сможет найти справедливость, кто сможет построить мосты там, где другие видят лишь пропасть.       — Мой отец работал бухгалтером, — сказал я. Мой голос был прокуренным и хриплым. — Он всю жизнь говорил, что хотел быть космонавтом.       Представляете? Женатый мужчина за тридцать, с грубой щетиной и с искривлением позвоночника мечтает о космосе. Если целыми днями горбатиться за рабочим столом, ты обязательно получишь искривление позвоночника. Какая нелепица. Я видел его лицо, когда он говорил о звёздах. Глаза его загорались, в них появлялся тот самый блеск, которого я так редко видел в последнее время. Он рассказывал мне о планетах, о чёрных дырах, о бесконечности Вселенной. А потом возвращался к своим цифрам, к своим отчётам, к своей серой, обыденной жизни. И я понимал, что эта мечта, эта тяга к чему-то большему, была для него единственным спасением от той реальности, которая его душила.       Моя мама, напротив, была женщиной практичной, приземлённой. Она верила в стабильность, в надёжность, в то, что нужно держаться за то, что имеешь. Её мечты были связаны с домом, с семьёй, с благополучием. Но даже в её глазах я иногда видел отблеск чего-то другого, чего-то, что она сама, возможно, не осознавала. Может быть, это была жажда приключений, или желание вырваться из рутины, но она всегда подавляла эти порывы, считая их несерьёзными, неразумными.       И вот, в этой атмосфере невысказанных желаний и подавленных мечтаний, я рос. Я видел, как мои родители, два человека, когда-то, наверное, любившие друг друга, стали чужими. Я видел, как их нереализованные амбиции и невысказанные обиды отравляли их отношения, а вместе с ними и мою жизнь.       Я помню, как однажды, когда мне было лет десять, я нашёл старую коробку на чердаке. В ней были письма. Письма моего отца к моей матери, написанные ещё до свадьбы. В них он писал о своих мечтах, о своих планах, о том, как он хочет покорить мир. Он писал о звёздах, о космосе, о том, как он хочет оставить свой след в истории. Я читал эти письма, и мне казалось, что я читаю о другом человеке. Не о том тихом, замкнутом бухгалтере, который сидел вечерами в кресле и молчал. Пялился в одну точку и курил папиросы.       — И что Вы почувствовали, когда читали эти письма? — голос психиатра был мягким, но настойчивым, словно он пытался вытащить из меня нечто важное, что я сам ещё не осознал. Я отвёл взгляд от окна, где капли дождя рисовали причудливые узоры на стекле. Вспомнить было больно, но необходимо.       Я почувствовал… разочарование. И какую-то странную смесь жалости и злости. Жалость к отцу, который так и не смог реализовать свои мечты. Злость на него за то, что он позволил им умереть. И злость на маму, которая, как мне тогда казалось, тоже не понимала его. Я видел, как его мечты о космосе превратились в мечты о повышении, а потом и вовсе исчезли, растворившись в бесконечных отчётах.       А потом я начал думать о маме. Она тоже мечтала. Я помню, как она, когда я был совсем маленьким, показывала мне старые фотографии. Она была молодой, красивой, и на одной из фотографий она стояла на берегу моря, с развевающимися волосами, и смотрела куда-то вдаль. Она сказала, что мечтала стать путешественницей, увидеть мир. Но потом… потом появился отец, потом появился я, и её мечты тоже остались где-то там, на том берегу моря.       — Ничего я не почувствовал, — солгал я, скрестив свои пальцы. Моя спина изогнулась, пока я сидел на кресле. У меня не было искривления позвоночника. — Просто.. Я не предал этому особого значения.       Психиатр кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, что заставило меня почувствовать себя ещё более неуютно. Он не поверил. Конечно, он не поверил. Как можно не придать значения письмам, где человек, которого ты знаешь как тихого бухгалтера, пишет о покорении звёзд? Как можно не почувствовать ничего, видя, как мечты твоих родителей угасают, как свеча на ветру?       Я снова отвёл взгляд к окну. Дождь усиливался, барабаня по стеклу с настойчивостью, которая казалась мне знакомой. Я видел этот дождь в глазах матери, когда она смотрела на отца. Я слышал его в тишине, которая повисала между ними, как густой туман.       Я старался быть хорошим сыном. Вот только у меня это плохо получалось: родителям приходилось переезжать из-за меня. Мне приходилось менять школу. Мои родители игнорировали мои «искорки из глаз». Точнее, старались игнорировать. Они видели во мне лишь продолжение своих несбывшихся надежд, или, наоборот, источник своих проблем. Я был для них зеркалом, в котором отражались их собственные неудачи и разочарования.       Мама постоянно злилась на меня, когда я своим взглядом случайно прожигал шторы. Однажды, она сказала, что выдернет мне глаза, если я ещё раз использую свои лазеры. Но я не использовал их. Это получалось машинально, случайно. Сфокусируюсь на чем-то – и предмет вспыхивает. Я не понимал, откуда это бралось, но это пугало меня. Пугало родителей. Они боялись того, чего не могли объяснить, чего не могли контролировать. И этот страх, смешанный с их собственными нереализованными желаниями, создавал вокруг меня атмосферу постоянного напряжения.       Я помню, как однажды, когда мне было лет семь, я играл с игрушечным солдатиком. Я так сильно хотел, чтобы он победил в воображаемой битве, чтобы он был сильным и непобедимым, что, просто посмотрев на него, он… он расплавился. Просто потек, как воск, оставляя на полу липкую лужицу. Мама вскрикнула, её крик был полон ужаса и отвращения. Отец схватил меня, его руки дрожали, не от злости, а от какого-то первобытного страха. Они не кричали на меня, не ругали. Они просто смотрели на меня с таким ужасом, что я сам испугался. Я увидел в их глазах не сына, а монстра, нечто чуждое и опасное. С тех пор я старался не смотреть на вещи слишком пристально, пряча свои глаза, как будто они могли выдать меня.       Естественно, я не рассказываю об этом психиатру. Ну конечно: Суперы не должны использовать свои способности в обычной жизни. Суперы не должны рассказывать о них. Суперам в принципе много чего не разрешается делать. Так говорил мне Джек.       Я вспомнил Джека и почувствовал, как мои глаза горят. От сонливости.       — Знаете, я всё ещё очень плохо сплю, — я поменял тему. Для уверенности я медленно покачал головой, стараясь придать своему лицу выражение усталости, а не того внутреннего смятения, которое терзало меня.       Психиатр кивнул, его взгляд был внимательным, но я знал, что он видит во мне просто очередного слабого нытика, чьи проблемы коренятся в детских травмах и незрелости. Он не видел дождя в моих глазах, не слышал тишины между родителями, не чувствовал запаха расплавленного пластика. Он видел лишь мужчину, который плохо спит. И это было, пожалуй, самым страшным. Потому что даже в этом он не видел меня настоящего. Я почувствовал, как холодный пот стекает по вискам. Он, казалось, не замечал моего внутреннего смятения, его взгляд скользил по моим чертам, словно по карте, пытаясь найти знакомые ориентиры, но не видя истинного ландшафта. Он видел лишь симптомы, а не причину.       — Вы жуёте валерьяновый корень? — спросил он сухим голосом.       Это меня даже оскорбило. Я не просто жевал, я буквально вгрызался зубами в этот чёртов корень, пытаясь заглушить не только бессонницу, но и этот вечный, всепоглощающий страх.       «Валерьяновый корень», — подумал я с горькой усмешкой. Если бы он только знал, что на самом деле происходит. Если бы он мог увидеть, как мои глаза, эти проклятые глаза, могут не только прожигать шторы, и плавить игрушечных солдатиков, но и убивать людей. Если бы он мог почувствовать тот ужас, который отражался в глазах моих родителей, когда они смотрели на меня.       Он видел лишь поверхностные симптомы, пытаясь применить стандартные методы к человеку, который был далек от стандартов. Он видел мужчину, которому не спится, и предлагал ему травяной чай. А я видел монстра, который боится самого себя, и не знал, как ему помочь.       — Да, — я ответил коротко, тихо. — Пожалуйста, пропишите мне что-нибудь другое, — прошу я, слегка сдвинув брови.       Психиатр, казалось, не ожидал такой прямоты. Его брови слегка приподнялись, и он, наконец, оторвал взгляд от своих записей, чтобы встретиться с моими глазами. Я почувствовал, как в комнате на мгновение повисло напряжение, словно дождь за окном замер в ожидании.       — Бессонница – это один из симптом Вашего депрессивного расстройства, — сказал он, его голос стал чуть мягче, но в нем все еще оставалась нотка профессиональной дистанции. — Не стоит так переживать. Принимайте прописанные антидепрессанты и жуйте корень. Занимайтесь спортом и больше гуляйте на улице; старайтесь не подвергать себя стрессу.       Я опустил свои плечи и отвёл взгляд. Я слышу эти слова практически постоянно: спорт, прогулки, не подвергайте себя стрессу. Мне это так надоело.       Когда ты хочешь спать, ты засыпаешь на ходу. Меня нервирует только тот факт, что сегодня я выспался, но всё равно чувствую себя уставшим.       Я выспался, потому что Джек спал со мной.       Его присутствие, его тепло, его ровное дыхание рядом – это было единственное, что могло заглушить внутренний шум, успокоить бурю в моей груди.       Депрессия – это серьёзно. А таблетки медленно убивают мой мозг. Я снова хочу грызть валерьяновый корень.       — Вы не задумывались, может у Вас есть какой-нибудь предмет.. Или какое-нибудь место, благодаря которому Вы спите крепче? — задаёт мне вопрос психиатр, сжимая ручку между пальцев. — Например: дома Вы спите плохо, а в гостях лучше.       Я задумался. Я сплю хорошо, только когда в моём доме ночует Джек. Но я не хотел говорить об этом. Меня могут неправильно понять.       — Есть, — уверенно сказал я, сжимая свои пальцы. — Я сплю крепче, когда кто-то спит рядом.— я не стал уточнять кто именно: мужчина или женщина.       — Ну вот, — мужчина даже немного воодушевился. — По возможности спите с кем-нибудь рядом. У Вас есть возлюбленная?       Я отрицательно покачал головой. У меня никого нет. Никого, кроме Джека.       — Может, стоит подумать о том, чтобы завести кого-то? — продолжал психиатр, не замечая, как его слова вызывают во мне раздражение. — Социальные связи очень важны для психического здоровья.       Я снова отвёл взгляд, не желая углубляться в эту тему. Я не искал отношений, не хотел никого впускать в свою жизнь. Джек был единственным, кто понимал меня, кто хоть как-то любил. И я хотел любить его в ответ, даже если он устраивает мне такие невыносимые психологические качели.       — Я не готов к этому, — сказал я, стараясь звучать уверенно.       Психиатр вздохнул, и я почувствовал, как его взгляд снова скользнул по своим записям. Он, видимо, решил, что дальнейшее давление бесполезно.       — Хорошо, — произнес он. — Тогда давайте попробуем изменить дозировку антидепрессантов. Возможно, это поможет. И, пожалуйста, постарайтесь следовать моим рекомендациям насчет спорта и прогулок. Это действительно важно.       Я кивнул, чувствуя, как внутри нарастает знакомое чувство безысходности. Спорт, прогулки, не стрессовать. Как будто эти простые слова могли исправить то, что происходило со мной.       Мой отец повесился, потому что не хотел разводиться. Моя мама не разговаривала со мной три дня. Но ведь это не я обмотал его шею петлёй. Это был он. Его выбор. Но вина, липкая и удушающая, все равно обволакивала меня.       — Займитесь сексом, если есть возможность, — продолжает психиатр, слегла скрипя креслом. — Интимная близость может пойти Вам на пользу.       Я зачем-то киваю. Самки богомолов откусывают голову самцам после спаривания. В детстве я прочитал об этом в книге. Не обращая внимания на незнакомое слово «спаривание», меня поразили слова «самка откусывает голову самцу». Мужчина и женщина в браке часто ведут себя так же.       В кабинете повисла тишина, наполненная лишь тиканьем часов на стене и моим собственным, учащенным дыханием. Я смотрел на доктора, на его спокойное, немного усталое лицо, и пытался понять, как он мог предложить мне такое. Секс. Как будто это могло заглушить крик матери, когда она нашла отца. Как будто это могло стереть образ его безжизненного тела. Как будто это могло помочь мне.       Я представил себе эту сцену: самка богомола, сильная, хищная, и самец, подчиненный инстинкту, обреченный на смерть после исполнения своей роли. В этом было что-то пугающе знакомое. Я чувствовал себя именно так – использованным, а затем отброшенным. Моя жизнь, казалось, была лишь чередой таких моментов, где я был либо жертвой, либо инструментом чьей-то чужой драмы.       В этих богомолах я видел своих родителей. Когда я родился, они перестали любить друг друга. В этих богомолах я видел себя и... Её.

***

      Сеанс закончился, оставив меня выжатым, словно старая тряпка. Внутри – пустота, снаружи – холод. Я вышел из дверей клиники, и меня тут же обдало мокрой, промозглой волной. Небо плакало, и его слезы были холодными, как мои собственные, которые я так старательно сдерживал. Дурак. Вот уж точно, дурак. Я не взял с собой зонтик.       Капли дождя били по лицу, словно маленькие, ледяные кулаки. Они не просто мочили, они пытались смыть с меня всю ту грязь, что накопилась внутри. Каждый удар капли был напоминанием о том, что я все еще здесь, все еще чувствую, даже если это чувство – лишь боль и опустошение.       Я шел по мокрому асфальту, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня куда-то, прочь от этого места, прочь от себя. Мысли крутились в голове, как осенние листья, подхваченные ветром.       Мокрые брюки липли к ногам, холод пробирался сквозь ткань пиджака (я не знаю, почему так легко оделся). Но я не чувствовал этого. Или, скорее, чувствовал, но это было неважно. Важнее была эта внутренняя буря, которая бушевала сильнее любого ливня. Я пытался ухватиться за какую-то мысль, за какой-то якорь, но все ускользало, как вода сквозь пальцы.       Прохожие спешили мимо, кутаясь в шарфы и капюшоны, их лица были скрыты от непогоды. Они были в своем мире, а я – в своем. Мире, где дождь – это не просто вода с неба, а отражение моей собственной тоски. Мире, где каждый удар капли – это эхо моих невысказанных криков.       Я остановился у витрины магазина, отражение в стекле было искаженным, размытым. Я увидел себя – мокрого, потерянного, с пустыми глазами. И в этот момент, под этим холодным, безжалостным дождем, я понял. Понял, что грязь внутри – это не то, что можно смыть водой. Это то, с чем нужно жить. То, что нужно принять.       Но я не хотел. Не хотел принимать это. Я повернулся голову, мой взгляд упал на клиническую больницу, в которой находился клуб «Белая Лилия», будь он неладен. Клуб для людей, пережившие изнасилование.       Я снова посмотрел на свое отражение. Теперь оно казалось еще более чужим. Этот мокрый, жалкий человек, который не хочет прятаться от дождя, но хочет прятаться от самого себя.       Какая нелепость. Меня ничего не связывает с людьми из клуба, но я всё равно хожу туда. В первый раз я искал там выгоду. Сейчас я зашёл, потому что мне надоело мёрзнуть.       Внутри царила тишина, нарушаемая лишь приглушенным шумом дождя за окном и тихим шелестом страниц. Несколько человек сидели в креслах, погруженные в свои мысли или книги. Никто не обратил на меня особого внимания, и это было именно то, что мне было нужно. Я не искал сочувствия, не искал жалости. Я был симулянтом.       Я медленно прошел вглубь помещения, стараясь не привлекать к себе внимания. Мокрые следы на полу, казалось, были единственным свидетельством моего присутствия. Я выбрал самый дальний угол, где стояло старое, продавленное кресло, и опустился в него, обхватив себя руками. Холод все еще пробирал, но уже не так остро. Тепло помещения, казалось, проникало сквозь одежду, согревая не только тело, но и душу.       Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от внешнего мира. В голове все еще крутились обрывки мыслей, но теперь они звучали иначе. Не как хаотичный вихрь, а как тихий шепот. Я вспоминал слова терапевта, его спокойный голос, его попытки достучаться до меня. Я вспоминал свое сопротивление, свою злость, свою отчужденность.       — Вы не одиноки, — говорила женщина успокаивающим голосом.       Печальные люди обнимаются. Мужчины, женщины, подростки. Они обнимаются и плачут. Кто-то громко, кто-то тихо. Кто-то вообще не плачет.       Взглядом я искал Макробёрста. Я знал, что он здесь. Я был уверен. Макробёрст, в отличии от меня, симулянтом не был. А о Психоволне я старался не думать.       Я посмотрел на других людей в комнате. Они были погружены в свои микроммиры, но в их присутствии было что-то успокаивающее. Они тоже искали здесь утешения, понимания, или просто тишины. Может, я здесь не единственный симулянт? Может, эта женщина с бледной, словно обезжиренное молоко, кожей, тоже симулянтка? Может, этот мужчина в строгом костюме, но с потрёпанными кроссовками, тоже симулянт? Я хотел в это верить.       Я сидел в своем уголке, обняв колени, и наблюдал за тем, как жизнь продолжает течь вокруг меня. Каждый вздох, каждый шепот, каждый звук, казалось, был частью какого-то большого, невидимого механизма, который продолжал работать, несмотря на мою внутреннюю борьбу. Я чувствовал себя как будто в пузыре, изолированном от всего, что происходило вокруг.       Вдруг я заметил, как к одному из участников группы подошла женщина с длинными черными волосами. Она наклонилась к нему и тихо что-то сказала. Он кивнул, и на его лице появилась легкая улыбка. Это было странно — видеть, как кто-то может улыбаться в этом месте, где все были погружены в свои печали. Я почувствовал, как внутри меня что-то шевельнулось. Может, это была надежда?       Я снова закрыл глаза и попытался сосредоточиться на своем дыхании. Вдох — я принимаю себя. Выдох — я отпускаю свои страхи. Я повторял это снова и снова, пока не почувствовал, как напряжение в моих плечах начинает утихать. Я снимаю свои очки, запускаю пальцы в свои влажные волосы.       Эти люди плачут, потому что их тела осквернили. Их чистота была нарушена, их целостность растоптана. Я плачу, потому что моя жизнь пустая и не имеет смысла. Моя боль не была вызвана внешним насилием, а внутренним опустошением. Я чувствовал себя как выжженная земля, где ничего не может расти, где нет места для радости или цели. Я снова обнял колени, но на этот раз мои пальцы не сжимались так сильно. Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет мои легкие. И выдохнул, отпуская не только страхи, но и привычное чувство безысходности.       Моя жизнь никчёмная и кончится она ничем. Эта мысль, как старый, изъеденный молью плед, всегда была со мной. Даже если я прямо сейчас надену свой геройский костюм и шлем – я всё равно буду ничтожеством. Пустое место, которое лишь имитирует значимость. Я не думаю о супергеройстве, если рядом нет Джека. Его присутствие, его уверенность, его смех – вот что придавало смысл моим действиям. Без него я – лишь оболочка, лишенная содержания.       Я чувствую, как кто-то хватает меня за грудки, как я отрываюсь от кресла. Меня обнимают. Крепко, но не по-доброму. Я посмотрел вниз и увидел макушку коричневых волос.       — И что ты здесь делаешь? — спрашивает Макробёрст, его шёпот был холодным и каким-то заинтересованным.       Люди возле нас обнимаются.       — Я… — начинаю я, но слова застревают в горле.       Что я здесь делаю? Я сам не знаю. Я пришел сюда, потому что мне было холодно. Потому что я не хотел быть один под этим проклятым дождем. Потому что где-то глубоко внутри, где-то под слоями цинизма и саморазрушения, теплилась крошечная, почти незаметная надежда. Надежда на то, что здесь, среди этих сломленных людей, я смогу найти хоть что-то, что поможет мне не сломаться окончательно. С этими мыслями я приходил сюда и в первый раз. Я обнимаю Макробёрста в ответ, надев при этом очки обратно.       Его тело было худым, я хорошо ощущал это под тканью старенького плаща, который был ему немного великоват. Его руки – две палки – вцепились в меня как коршун в добычу. Я знал его как Макробёрст – юный Супер, управляющий ветром. Я знал его как своего коллегу по супергеройской деятельности, но я не знал его как обычного человека. Как обычного мальчишку. Я не знал его настоящего имени. Но меня это не волновало.       — От тебя пахнет дымом, — я слегка морщусь. Я тоже шепчу, чтобы никто другой меня не услышал. — Сигаретным.       — Тебя это волнует? — огрызнулся он, прижимаясь свою голову к моей груди сильнее.       — Нет, — отвечаю я, хотя на самом деле это не совсем так, даже если я и сам курящий. — Просто… сколько тебе лет вообще?       Макробёрст отстраняется, и я вижу его лицо. Оно выглядит усталым, но в глазах горел какой-то огонёк. Я помню, как выглядит его лицо, когда кожа вокруг глаз покрыта черной маской: оно казалось гордым, героическим и самодовольным. Я уже видел его без маски, но я особо не рассматривал. Его темные круги под глазами могут посоревноваться с моими.       — Тебя ебёт? — он слегка наклонил голову набок, смотря на меня своими большими глазами, какие бывают у людей в японских мультиках.       Я глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение в моем теле начинает немного спадать. Я не знаю, почему меня это волнует, ведь в этот момент, среди этих людей, все казалось не таким важным.       — Нет, не ебёт, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.       Макробёрст слегка улыбнулся, но его улыбка была недоброй. Ехидной, я бы сказал.       — Семнадцать мне, — он слегка оскалился. — Будет весной.       Шестнадцать, значит. Я смотрел на него, на это худое тело, на эти усталые глаза, и в моей голове проносились обрывки воспоминаний моего шестнадцатилетия. Тогда я думал, что буду жить вечно. А сейчас дай Бог доживу до тридцати. Я старше его на десять лет.       — Вы должны доверять друг другу, — говорит женщина, проходя мимо обнимающихся людей.       Её слова повисли в воздухе, как пыльца в летний день. Доверие. Я не знал, что это такое. Я знал только, как легко его потерять. Как легко его предать. И как больно потом жить с этим.       Макробёрст снова прижался ко мне, но на этот раз его объятия были чуть мягче. Или мне так показалось.       — Ты обманщик, — шепчет он хриплым голосом. — Скарлетт мне всё про тебя рассказала.       Я снова смотрю на его макушку. Молчу.       — Психоволна, в смысле, — объяснился он, посмотрев в сторону.       Я качнул головой. Про неё я вообще ничего не хотел слышать. Её настоящее имя я узнаю только сейчас – во время секса она мне об этом не говорила. Её способность манипулировать сознанием, её игры с чужими разумом – всё это было мне отвратительно. Хотя, моя способность после лазеров из глаз – видеть сквозь поверхности, тоже кажется отвратительной. И то, что она рассказала Макробёрсту обо мне… это было ещё одно доказательство того, как легко люди могут использовать друг друга.       — И что она тебе рассказала? — спрашиваю я, мой голос звучит глухо, почти безразлично.       Макробёрст ещё сильнее прижимается ко мне, его лоб упирается в мою грудь. Я слышу, что он хмыкнул. Я знаю, что он слышит мое неспокойное сердцебиение.       — Ты трахнул её?       Я вздрагиваю от неожиданности. Меня словно ударили в живот. Этот вопрос, заданный таким тоном, в такой момент, кажется абсурдным. Но и довольно правильным.       — Нет... — отвечаю я, и это слово звучит для меня самого как ложь. Потому что я знаю, что это не совсем так. Я знаю, что между нами был секс, а точнее, это было нечто меньшее. Это было… использование. Использование друг друга. Она использовала меня.       Макробёрст отстраняется, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на разочарование. И насмешку.       — Все вы одинаковые, — протягивает он слова, покачивая головой, устало выдавливая улыбку. — Кишка у тебя тонка правду сказать, — выдавил он, после чего развернулся и ушёл.       Я смотрю ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то ломается. Не окончательно, но достаточно, чтобы оставить болезненную трещину. Я стоял, словно вкопанный, глядя на его удаляющуюся фигуру. Вокруг меня продолжали обниматься люди, их печаль казалась такой глубокой и тяжёлой.       — Эй! — крикнул я, но мой голос потерялся в шуме. Я не знал, что сказать. Не знал, как объяснить, что его слова задели меня. Я не хотел, чтобы он думал, что я слабак. Но в то же время, я не мог отрицать, что его упрек был справедливым.       Я последовал за ним, пробираясь через толпу. Макробёрст быстро схватил сумку и начал выходить из клуба, с усилием надавливая на ручку двери.       — Подожди! — крикнул я снова, уже громче, но он не оборачивался.       Я выскочил вслед за ним в коридор больницы – люди косились на нас, но я не обращал на это внимание. На улице холодный, мокрый воздух ударил в лицо. Дождь усилился. Макробёрст уже был в нескольких метрах, его силуэт растворялся в каплях дождя. Он прошёл мимо какого-то ларька и быстро схватил зонтик, раскрыл его. Я догнал его, стараясь не думать о том, что промочил носки, и как неприятно это ощущение.       — Слушай, это не твоё, — я указал на зонтик, который он держал у себя над головой.       — Отвали, — без агрессии ответил он мне, держа одну руку в кармане плаща. Сумку висела у него на плече.       Дождь хлестал по асфальту, размывая границы между нами и этим проклятым городом. Макробёрст шел быстро, почти бегом, его зонтик отчаянно держался над головой, как щит против небесного гнева. Я шагал за ним, чувствуя, как вода просачивается сквозь подошвы, пропитывает одежду. От его фигуры веяло чем-то зыбким, как будто он вот-вот растворится в этой мгле.       — Макробёрст! — крикнул я снова, и на этот раз он остановился. Резко, как будто кто-то дернул его за невидимую нить. Повернулся, зонтик наклонился в сторону, и я увидел его лицо.       — Нет здесь Макробёрста, — его голос звучал недовольно, требовательно. Он посмотрел по сторонам, будто боясь, что нас кто-то слышит. — Не кричи. Придурок.       Я подошел ближе, чувствуя, как сердце колотится в груди. Его глаза смотрели на меня с вызовом, но в глубине было что-то, что я не мог прочитать. Может быть, гнев. Может быть, усталость.       — Я её не трахал, — я запнулся. — В смысле, я не хотел, — я шикнул и стукнул себя по лбу. — в смысле, она меня заставила, ты слышишь меня?! — мой голос сорвался на крик.       Я не знаю, что я хотел ему доказать, я не знаю, почему я отчитываюсь перед ним. Тем более на такую тему, которая не должна его касаться вообще никак. Макробёрст молчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на моих глазах. Я видел, как на его лице мелькнуло что-то похожее на спокойствие, а затем – на безразличие.       — Она чокнутая, мужик, — говорит он спокойным тоном. Он закрыл зонтик. — Но тебе повезло. Она могла бы.. — Макробёрст задумчиво взмахнул рукой. — Оторвать тебе пенис, и скормить его ближайшей собаке, — после этих слов он бросил мне зонтик. Я поймал его.       Я стоял под дождём. Вода продолжала литься с неба, и я чувствовал, как она проникает в мою одежду, но сейчас это было неважно. Важнее было то, что он сказал. Его слова, полные иронии и правды, заставили меня задуматься о том, как легко можно потерять себя в этом мире, полном манипуляций и предательства.       — Послушай, — раскрыв зонтик, я подошёл к Макробёрсту, стараясь встать как можно ближе, чтобы укрыть от дождя и его самого. Но он снова начал уходить. — Ты же с ней дружишь да? — спросил я, следуя за ним. — Может ты попросишь её, ну, свой язык держать за зубами, понимаешь, о чём я?       Макробёрст остановился, но не повернулся. Его плечи напряглись. Дождь барабанил по ткани зонта, заглушая звуки города, создавая интимное пространство, в котором наши слова казались особенно весомыми.       — Дружу? — он усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Ты думаешь, я с ней дружу? Ты вообще ничего не понимаешь, придурок.       Он снова начал стремительно уходить, и я ускорил шаг, чтобы не отстать.       — Она мне сказала, что она твой психолог.. — настаивал я, чувствуя, как отчаяние подкрадывается к горлу. — Что она водит тебя в этот.. Клуб для переживших изнасилование, — я замолчал.       Мы подошли к какому-то зданию. Это была прачечная. Макробёрст резко остановился, и я почувствовал, как между нами повисло напряжение, словно дождь стал еще гуще, а воздух — тяжелее. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел нечто большее, чем просто гнев. Это было что-то, что я не мог понять, но что-то, что заставляло меня чувствовать себя уязвимым.       — Я тебе сейчас голосовые связки порву, — произнес он тихо, но его голос был полон ярости. — Сделаю вид, что я не видел тебя в том клубе.       Макробёрст дёрнул ручку двери, заходя внутрь. Я зашёл за ним следом, спутив зонтик. Его слова меня совершенно не задели. Я бы и сам себе глотку порвал.       Внутри пахло стиральным порошком и влажным бельем. Полумрак, освещаемый тусклой лампочкой над стойкой, казался еще более гнетущим после уличного ливня. Макробёрст, не говоря ни слова, направился к рядам стиральных машин, его силуэт растворялся в тенях. Я остался стоять у входа, чувствуя, как холод пробирает до костей, несмотря на то, что дождь больше не хлестал по лицу.       Я подошел к одной из стиральных машин, наблюдая, как Макробёрст выгружает какую-то одежду. Его движения были резкими, почти агрессивными. Он не смотрел на меня, но я чувствовал его присутствие, его напряжение.       — Ты… ты действительно по назначению туда ходишь? — спросил я, мой голос звучал неуверенно в гулкой тишине прачечной. Я-то знал, что он не симулянт. Но почему-то я всё равно спрашиваю об этом.       Он остановился, его спина выпрямилась. Затем он медленно повернулся. В его глазах, теперь освещенных тусклым светом, не было ни гнева, ни безразличия. Была лишь какая-то глубокая, невыносимая неприязнь ко мне.       — А тебе какое дело? — его голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Не ты же меня совратил.       Я отшатнулся, почувствовав, как щеки заливает краска. Его слова были как удар. Он запихнул вещи в сумку и подошёл к другой стиральной машине, начал выгружать вещи. Чёт я не понял. Он их ворует, что ли? Спросить об этом я не успел, потому что Макробёрст уже вышел из прачки. Я снова поднял зонтик, пошёл за ним. Он убегал от меня и даже не смотрел назад. Я устало выдохнул, когда он зашёл в какой-то маленький магазин, похожий на ломбард. Внутри было тепло и пахло кофе, прилавки и вешалки были набиты на вид старыми вещами и прочим хламом. Макробёрст подошёл к прилавку и распотрошил содержимое сумки. Я тихо посмеялся, когда понял, что он творит.       — Ты что, продаёшь краденую одежду? — с усмешкой спросил я, подойдя к нему ближе.       Макробёрст обернулся, его лицо было закрыто тенью, но я мог видеть, как его губы скривились в усмешке. Он стукнул меня в грудь и чуть согнулся в спине.       — Не краденую, а найденную, — ядовито сказал он, явно наслаждаясь моим искривлённым от легкой боли лицом.       Макробёрст, не обращая на меня внимания, продолжал перебирать одежду на прилавке. Я наблюдал за ним, чувствуя, как в груди нарастает странное сочетание восхищения и беспокойства. Он был как ураган — разрушительный, непредсказуемый, но в то же время притягательный. Когда ему заплатили деньги, он хлопнул стопкой этих зелёных бумажек по ладони. Он подошёл ко мне близко.       — Слишком низко, для Супера, не так ли? — прошептал он так, чтобы услышал только я и никто он другой. Он вышел из магазина. И мне пришлось опять идти за ним, потому что я не хотел заканчивать на этом разговор.       Мы вышли из магазина, и дождь снова обрушился на нас, словно небеса решили напомнить о своей власти. Макробёрст шёл быстро, его шаги были уверенными, но в них чувствовалась какая-то неистовая энергия, как будто он бежал от чего-то, что не мог оставить позади. Я пытался угнаться за ним, но он был слишком быстр и непредсказуем.       — Эй! — крикнул я, стараясь не потерять его из виду. — Куда ты идёшь?       Он не ответил, только ускорил шаг. Я чувствовал, как внутри меня нарастает тревога. Что-то в его поведении вызывало у меня беспокойство. Я не мог просто оставить его одного, особенно после того, что он сказал. Я выбросил зонтик, потому что он мне жутко надоел.       Мы вышли на пустую улицу, и я заметил, как он остановился у края тротуара, глядя на проезжающие мимо машины. Дождь продолжал лить, но он, казалось, не замечал этого. Я подошёл ближе, стараясь не напугать его.       — Макробёрст, послушай, — начал я, пытаясь надавить на жалость. — Давай обменяемся телефонами?       Макробёрст не обернулся, его внимание было сосредоточено на мчащихся мимо автомобилях, как будто он искал в их свете ответ на свои вопросы. Я чувствовал, как напряжение между нами нарастает, как натянутая струна, готовая порваться в любой момент.       — Зачем? — его голос был холодным, как дождь, который продолжал литься с неба. — Чтобы ты снова мог меня шантажировать своими глупыми просьбами?       Я вздохнул, чувствуя, как слова застревают в горле. Я не шантажирую его. Я совершенно не шантажирую его!       — Я прошу тебя просто поговорить с ней, просто поговорить, — я старался говорить убедительно. Мое тело вздрагивает от холода. — Пожалуйста, Макробёрст, — я выдохнул, надеясь достучаться до него. — Ты в штабе маску снял, помнишь? Ты сказал, это признак доверия, помнишь?       Вместо ответа Макробёрст достал из сумки сигарету и зажигалку. Сжал кончик сигареты в зубах и поджёг другой конец. Закурил. Он поёжился на месте, выдохнул дым.       — Ручка есть? — спросил он ровным тоном, посмотрев на меня.       Я вздохнул полной грудью от облегчения, начал судорожно проверять карманы, будто я когда-то ручки в карманах носил. Макробёрст закатил глаза.       — Да прекрати ты, — недовольно фыркнул он, достав из сумки фломастер. Он протянул его мне, а после задрал рукав своего плаща. Поднёс своё запястье ближе к моему лицу.       Я немного нахмурился, затем схватил его руку и чуть спустил, быстро записал номер своего домашнего телефона и моторолы, рядышком скромно написал свое имя. Писать свои номера Макробёрст не стал.       — Ладно, я поговорю с ней, — сказал он, и в его голосе прозвучала какая-то новая нотка, что-то вроде смирения или, возможно, обреченности. — Но ты должен пообещать мне, — его взгляд устремился на свое запястье, где я красивым почерком начертил цифры и буквы. — Саймон Паладино, — он посмотрел на меня строго, и в его глазах мелькнула искра, которая заставила меня замереть. — Что, во-первых: ты до конца своих жалких дней молчишь о том, что видел меня в этом клубе. Ни единого слова, ни единого намека. Понял?       Я кивнул, не в силах произнести ни звука.       — А во-вторых, — продолжил он, его голос стал еще тише, но от этого только более угрожающим, — Ты больше никогда туда не сунешься. Никогда. Усёк?       Я опять кивнул, чувствуя, как облегчение смешивается с остатками тревоги. Его взгляд был пронзительным, и я знал, что он не шутит.       — Усёк, — пробормотал я, ощущая, как холод пробирает до костей.       Макробёрст жадно затянулся сигаретой, словно принял мою клятву. Затем, не сказав больше ни слова, он перешёл дорогу, игнорируя проезжающие машины, оставив меня одного на пустой улице, с мокрой от дождя одеждой и тяжелым чувством в груди. Я медленно начал двигаться в сторону своего дома, стараясь не думать обо всём этом. Но образ его глаз, его тихий, угрожающий голос, его обреченность – всё это въелось в мою память, как чернильное пятно на белой бумаге. Я шел, и каждый шаг отдавался глухим стуком в моих ушах, заглушая шум дождя и проезжающих машин.

***

      В моей квартире прям с порога меня ждал сюрприз в виде пару женских туфель. Я знал, что Джек после вчерашней ночёвки никуда не уходил и остался у меня, пока я ходил к психиатру и мокнул под дождём, пытаясь торговаться с мелким курильщиком. Но вряд ли Джек носит женские туфли – его обувь небрежно валяется в углу.       Я остановился, сердце забилось быстрее. Туфли были изящные, на тонкой шпильке, из темно-красной кожи, с острым носом. Они выглядели совершенно неуместно на моем потертом коврике, словно чья-то чужая, яркая жизнь вторглась в мою серую реальность. Я осторожно поднял одну из них. Она была легкой, почти невесомой, и пахла чем-то сладким и цветочным, совершенно не тем, что обычно ассоциировалось с Джеком. Туфля упала с моих рук обратно на коврик, когда я услышал голос. А точнее стоны. Женские.       Тишина, которая обычно царила в моей квартире, была нарушена. Стоны были приглушенными, но отчетливыми, доносились из спальни. Я замер, пытаясь понять, что происходит. Джек? С кем он там? И почему именно сейчас, когда я только что пережил такой кошмар? И почему именно в моей доме?! Я чувствовал, как во мне закипает ярость. Не столько ревность – я с Джеком-то не был связан ничем, кроме дружбы – сколько злость на его бесцеремонность, на его наглость. Я не хочу, чтобы он превращал мой дом в бордель, но слыша эти звуки, доносящиеся, на минуточку, из моей спальни, поджигали во мне желание сбежать из собственного дома раз и навсегда.       Я сделал шаг к спальне, но в этот момент стоны стали громче, и я замер, словно вцепившись в пол. Внутри меня разгорелось противоречивое чувство: с одной стороны, мне хотелось вломиться в комнату и потребовать объяснений, с другой — я понимал, что это может быть не лучшим решением. Я не знал, что именно я собирался сказать или сделать, но ярость и обида переполняли меня, заставляя сердце биться быстрее.       Я снова сделал шаг, стоны стали более явными, словно кто-то специально пытался привлечь мое внимание. Я прижал ладонь к двери, слыша как женский голос кричит имя Джека. Внутри меня боролись страх и гнев, и я не знал, что выбрать. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешеное сердце. В голове крутились мысли о том, что Джек всегда был легкомысленным, что он никогда не задумывался о последствиях своих поступков. Но сейчас, когда я слышал, как его имя произносится с такой страстью и похотью, я не мог не почувствовать, что это задевает меня гораздо больше, чем должно. Громкий крик оглушает меня. Он её убить хочет, или что? Чёрт возьми, почему это вообще происходит...       Самки богомолов откусывают голову самцам после спаривания...       Дверь спальни распахнулась с такой силой, что я отшатнулся. На пороге стоял Джек, растрепанный, с горящими глазами, а за ним… на кровати валялась девушка, блондинка. На ней было облегающее платье, она блаженно задрала голову и улыбаясь. Лежала и задирала ноги. Джек облокотился об дверной проём. Он был полностью голым. Я старался смотреть ему в глаза. И только туда.       — Ты почему мокрый? — спокойным голосом спрашивает он, хмыкнув.       Его спокойствие, его наглость, его полное отсутствие раскаяния – все это взбесило меня еще больше. Но я не мог найти слов, чтобы выразить свой гнев. Я просто стоял и смотрел на него. Злость быстро превратилась в смятение. Моя грудная клетка сжалась.       Джек усмехнулся, его взгляд скользнул по мне, оценивая мое состояние.       — Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд.       Его слова были настолько абсурдны, настолько нелепы в сложившейся ситуации, что я почувствовал, как последние остатки самообладания покидают меня. Я смотрел на него, на эту распутную блондинку, на беспорядок в моей спальне, и мне казалось, что я попал в какой-то дурной сон.       — Кстати, не хочешь присоединиться? — он указал пальцем на паршивую дуру, что нахально разлеглась на моей кровати.       Я замер, ощущая, как воздух в квартире стал густым, почти осязаемым. Туфли, голос, стоны — все это складывалось в какую-то сюрреалистическую картину, которую я не мог сходу разгадать. Джек, стоящий в проеме двери, выглядел так, будто только что вышел из боя — так и есть, по сути. За его спиной блондинка протяжно застонала, ее голос был похож на звон разбитого стекла, который врезается в мозг.       — Нет, спасибо, — неуверенно выдавил я, чувствуя, как голос дрожит от душевной боли и недоумения.       Джек лишь усмехнулся, будто мои слова были какой-то шуткой. Его губы растянулись в широкой улыбке, и он сделал шаг вперед, оставив дверь открытой. Я мельком увидел, как блондинка погладила себя по бедру, ее пальцы скользнули вверх по шелковой ткани платья. Мое внимание тут же переключилось на Джека, который теперь стоял совсем близко. Его дыхание было тяжелым, насыщенным чем-то диким, что я не мог описать.       — Дай мне ещё семь минут, — прошептал он, его голос был низким, почти грубым. Затем он зашел обратно в комнату и захлопнул дверь.       Я расслабил плечи, смотря на дверь спальни, за которой опять начали доноситься стоны. Они были полны страсти и желания, и это вызывало во мне странное чувство. Я не мог понять, почему меня это так задевает. Я не был влюблен в Джека, но его легкомысленность и безразличие к моим чувствам вызывали во мне гнев.       Найдя сухие вещи в сушилке, я переоделся и направился к кухне, пытаясь отвлечься от мыслей о том, что происходит в моей спальне. Я налил себе воды, но она показалась мне пресной и безвкусной. Я не мог сосредоточиться. Мысли о Джеке не покидали меня. Я вспомнил, как он всегда говорил, что не любит привязываться, что отношения — это лишь временное развлечение. Что отношения – это просто секс. И сейчас, когда я слышал его имя, произнесенное с такой страстью, я понимал, это в его случае это правда, и после этого секса они разойдутся и больше никогда не пересекутся. Если, конечно, опять не захотят потрахаться.       Я запихнул себе в уши вату, чтобы не слышать их. Но даже сквозь вату доносились приглушенные звуки. Я открыл холодильник, бесцельно разглядывая его содержимое. Ничего не хотелось. Семь минут превратились в вечность.       Холод пробирал сквозь ткань лёгкой футболки, поэтому я закрыл холодильник, перед этим достав оттуда яблоко. Начал грызть его, пытаясь сосредоточиться на чем-то, кроме звуков, доносящихся из спальни. В голове крутились мысли о том, что за всё время нашего общения с Джеком, он действительно всегда был таким беспечным и в даже эгоистичным. Он, как я понял, никогда не задумывался о чувствах других, всегда действовал по принципу «здесь и сейчас». И вот теперь, когда я слышал его голос, смешанный с стонами этой блондинки, я чувствовал, как внутри меня нарастает гнев и отчаяние. Я грыз яблоко и поглядывал на часы.       Каждая секунда тянулась мучительно долго. Я представлял себе их, Джека и эту незнакомку, в моей кровати, в моем пространстве. Это было унизительно, оскорбительно. Я чувствовал себя преданным, хотя и не мог точно определить, кем и в чем. Джек был моим другом, или, по крайней мере, я так думал. А теперь он превратился в чужого, в человека, который без тени сомнения вторгается в мою жизнь и разрушает ее.       Наконец, стоны стихли. Наступила тишина, которая казалась еще более оглушительной. Я вытащил вату из ушей, чувствуя, как барабанные перепонки пульсируют от непривычной тишины. Я сел за стол и сделал вид, что совершенно не слушал их. Хотя не слушать было сложно.       На кухню зашла эта блондинка, убирая взъерошенные, распущенные волосы с лица и поправляя подол платья.       Блондинка окинула меня оценивающим взглядом, от которого мне стало не по себе. В ее глазах не было ни стыда, ни смущения, только какое-то холодное любопытство. Она достала из шкафчика стакан и наполнила его водой.       — Жарко у вас тут, — произнесла она, сделав большой глоток. Ее голос был немного хриплым, словно она только что прокричала что-то очень громкое. Так и есть. — Я люблю жару.       Я молчал, не зная, что сказать. Что я вообще мог сказать? «Приятно познакомиться? Как вам моя спальня?» Абсурд. Абсурд и бред. Я напрягся, когда она взяла банку с кофе. Не трогай мое кофе, блядь.       — Не молчи, Газербеам, а то мне неловко, — она бросила на меня взгляд через плечо и нажала кнопку на электрическом чайнике.       Я напрягся ещё сильнее. Не из-за того, что она трогает теперь ещё и мой чайник, а из-за того, что она назвала меня по супергеройскому имени. Я распахнул свои глаза и выпрямился в спине, быстро посмотрел на дверной проём, словно хотел увидеть там Джека, чтобы он объяснился передо мной. Но Джека там не было, и я снова сморю на неё.       — Что..? — настороженно выдавливаю я.       Её губы изогнулись в легкой, почти незаметной улыбке. Она отставила стакан, в которой уже успела насыпать немного молотого кофе, и повернулась ко мне всем корпусом. Её взгляд был прямым, изучающим, и в нем не было ни тени той блаженной расслабленности, что я видел в спальне.       — Что? — она приподняла бровь.       — Откуда ты знаешь? — я медленно встал с места, будто готовясь убежать. Будто она сейчас нападёт на меня.       Но она не нападала. Она упёрлась о столешницу и смерила меня недовольным взглядом, прикусывая щёки изнутри. Не ответив, она примкнула руками к своим волосам, начала завязывать себе конский хвост.       — Я не ношу маску, которая закрывала бы мое лицо или типа того, — говорила она, покачивая головой в стороны. — Думала, ты узнаешь меня, — когда она закончила со своими волосами, она повернулась голову в бок и взмахнула своим хвостиком.       И я узнал её. Блейзстоун. Тот факт, что эта, как я думал, незнакомка является одной из нас – Суперов – меня успокоил, но и в то же время напряг ещё сильнее. Я не хочу, чтобы в моей доме были посторонние. И уж тем более такие, как она, которая уже успела выстроить у меня не особо хорошее впечатление о ней.       Она опять смерила меня взглядом, будто искала, за что можно придраться. После она выключила чайник, не дождавшись, пока вода закипит.       — Я передумала, — фыркнула она, на последок посмотрев мне в лицо, после чего ушла из кухни и направилась в коридор.       Я посмотрел ей вслед, медленно сел на стул, пытаясь переварить это. Ну и ладно. Я уже хотел расслабиться, как она снова подошла к дверному проёму.       — Знаешь, Апогей тогда тебя мало побила, — сказала она с явным упрёком. Я посмотрел на неё сердито, она меня уже достала.       — Выход там, — прошипел я, указывая рукой через в коридор, чувствуя, как кровь приливает к лицу.       Она усмехнулась, но в глазах её не было веселья. Скорее, какое-то мрачное удовлетворение.       — Как скажешь, — сказала Блейзстоун, после чего отлипла от дверного проёма и ушла с кухни.       Я остался один, и тишина снова окутала меня. Я пытался успокоить свои мысли, но они не поддавались. Я чувствовал, как гнев, предательство и дикая усталость переполняют меня.       В этот момент на кухню зашёл Джек. Опять-таки в моём халате. Он выглядел довольным и расслабленным, словно только что заново родился. Он выбросил что-то в мусорку. Презерватив, скорее всего.       — Да, она крикливая, — ехидно сказал он, проходя мимо меня, не забывая потрепать мои волосы. — Во второй раз убеждаюсь, — он подошёл к холодильнику и начал копошиться в нём с видом знатока.       Джек обернулся, держа в руке пакет молока. На его лице была та самая беззаботная улыбка, которая раньше меня так радовала. Теперь она вызывала лишь отвращение.       — В чём дело, Саймон? — спросил он, наклонив голову, всё так же улыбаясь. — Тебе не понравилось? — он отпил.       Нет. Мне не понравилось. И это было самым мягким, что я мог сказать. Я чувствовал, как внутри меня что-то ломается. Я хотел кричать, бить кулаками по столу, но вместо этого лишь молча смотрел на Джека, чувствуя, как холодная пустота заполняет меня.       — Не понравилось, — грубо ответил я ему. Мой голос звучал так, словно я не разговаривал много лет.       Джек замер, слегка прищурившись. Он поставил пакет на стол, медленно, как будто давая мне время передумать. Но я не передумал. Я не мог.       — Правда? — он шагнул ко мне, его голос стал тише, но в нём появился какой-то новый оттенок, почти… вызов. — А что именно не понравилось? Она? Или то, что это был не ты?       Его слова ударили, как пощёчина. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, а в груди закипает что-то тёмное, опасное.       — Закрой рот, Джек, — прошипел я, вставая, мои руки дрожали.       Он только усмехнулся, подошёл ближе, так близко, что я почувствовал его дыхание, смешанное с запахом молока. Он облизнул губы, хмыкнул.       — Ты незрелый и невинный, — сказал он с усмешкой, отворачиваясь от меня. Он тыкнул на кнопку электрочайника. — Не могу поверить, что ты этим уже занимался, — он взял кружку, которая оставила Блейзстоун, поднёс к лицу, а затем со стуком опять поставил на столик.       Я смотрел на его спину, на его небрежные движения, и чувствовал, как внутри меня что-то окончательно умирает. Тишина снова наступила, но теперь она была другой. Она была наполнена его словами, его презрением, его безразличием. И эта тишина была куда страшнее любой бури.       Я не мог больше сдерживаться. Внутри меня нарастала волна ярости, и я чувствовал, как она готова вырваться наружу. Я шагнул к нему, и в этот момент всё вокруг словно замерло. Я не знал, что именно собирался сделать — закричать, ударить его или просто уйти. Но он, похоже, чувствовал это напряжение и лишь усмехнулся, как будто подзадоривая меня.       — Ты слишком мягкий, Саймон, — произнёс он, его голос был полон насмешки. — Ты никогда не сможешь быть таким, как я.       Эти слова пронзили меня, как нож. Я знал, что он прав. Я всегда был тем, кто прятался в тени, кто избегал конфликтов и предпочитал мирные решения. Но сейчас, в этот момент, я чувствовал, как что-то внутри меня меняется. Я не хотел больше быть слабым.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — произнёс я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Ты не понимаешь, что такое настоящая связь между людьми.       Джек только усмехнулся, он повернулся, его глаза блестели от злорадства. Я почувствовал его тепло, его уверенность, которая так сильно контрастировала с моим внутренним хаосом.       — Связь? — переспросил он, наклонив голову. — Любовь, типа? — он хмыкнул, его слова сливались с бульканье воды в чайнике. А затем его взгляд стал серьёзным, улыбка слетела с лица. — Любви нет.       Я стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри меня нарастает буря. Его слова резали, как лезвие, и я не знал, как ответить. Я всегда считал, что между людьми должна быть связь, что любовь — это не просто слово, а нечто большее. Но сейчас, глядя на Джека, я начинал сомневаться. То есть, нет. Джек был неправ.       — А как же «и жили они долго и счастливо»? — неохотно спросил я, медленно моргая. Я смотрел на него через стекло очков, пытаясь не казаться таким уставшим.       — Это сказки для детей, — Джек взял кружку, налил в неё кипяток и размешал. Пальцем. — Отношения в реальности куда прозаичнее, — он отпил, поморщился от горько. Я смотрел на него, и в голове крутились его слова. — Люди целуются в грязных кинотеатрах, трахаются в дешёвых мотелях. Вот и вся любовь.       Я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается от отвращения. Его цинизм был настолько всепоглощающим, что казалось, он мог отравить воздух вокруг. И я не хотел с ним разговаривать на тему, в который сам ничего не понимал. Ну и ладно.       — Да брось, Джек, — развёл я руками, пытаясь выдавить из улыбку. — Любовь меняет людей, разве не так?       — Любовь меняет людей, — повторил Джек, его голос был ровным, без тени прежней насмешки. — Она делает их… глупыми.       Он сделал паузу, словно давая мне время осознать его слова. Я стоял, чувствуя, как холод внутри меня сменяется чем-то другим – чем-то горячим и острым. Ярость? Отчаяние? Я не знал.       — Приведу в качестве примера Макробёрста, — сказал Джек, когда поставил кружку на стол.       После того, как он упомянул Макробёрста, я вспомнил всё, что случилось со мной до прихода домой. Я немного погрустнел и облокотился о стенку, скрестив руки на груди. Я сделал вид, что с удовольствием слушаю Джека.       — Он стал ещё невыносимее, когда начал бегать за этой Стратогойл, — говорит он, взмахнув рукой. — И ты думаешь, у них будет «вместе и навсегда», а? У двух подростков?       Я молчал, обдумывая его слова. Долго думать мне не пришлось.       — Макробёрсту не девушка нужна, а психологическая помощь, — хмуро подметил я, отведя взгляд и проведя рукой по волосам.       — Да по шее ему дать надо, — ответил мне Джек, проходя мимо меня. — Может, поумнеет, — он вышел из кухни, и, скорее всего, направился в зал.       Я остался один, в тишине кухни, где еще недавно кипела вода и звучали циничные слова Джека. Его взгляд, полный злорадства, все еще стоял перед глазами. Его слова о любви, о ее отсутствии, о грязи и дешевых мотелях – все это отзывалось во мне болезненным эхом.       И это говорит мне человек, который сходит с ума от того, что Эластика предпочла ему другого.       Я чувствовал себя опустошенным, но одновременно и каким-то странно пробужденным. Ярость, которая бурлила во мне, теперь смешивалась с чем-то новым, с ощущением собственной уязвимости и одновременно с зарождающейся решимостью. Я не знал, что такое настоящая связь, не знал, что такое любовь. Джек убеждал меня, что это иллюзия, сказка для детей. Но я не мог принять его точку зрения. Внутри меня что-то сопротивлялось, что-то кричало, что это не так. Я вспоминал моменты, когда чувствовал что-то похожее на то, о чем говорил Джек, но это было нечто другое, более глубокое, более настоящее.       Вдруг я услышал, как зазвонил телефон в коридоре.       Я вышел из кухни, ступая по прохладному паркету коридора. Телефон продолжал настойчиво звонить, его мелодия казалась назойливой в этой внезапной тишине. Я остановился перед дверью в зал, откуда доносилось приглушенное бормотание телевизора. Джек, видимо, уже устроился там.       Сделав глубокий вдох, я подошел к столику, на котором лежал старый телефон. Его корпус был потертым, а кнопки немного стерты. Я поднял трубку.       — Алло? – мой голос прозвучал немного хрипло.       На другом конце провода повисла пауза, а затем раздался тихий, знакомый голос.       — Я беременна от тебя, — Психоволна говорила хрипло и слегка недовольно. — На это есть подозрения. Как тебе такое?       Я замер, прислонив трубку телефона к груди, посмотрел в сторону зала, где сидел Джек. Я поднял телефон, тихо сказал:       — Как ты меня нашла? — я решил спросить сначала это. Потому что в этот момент, когда мир вокруг меня рушился, когда цинизм Джека казался единственной реальностью, этот вопрос был единственным, что имело хоть какой-то смысл.       — Ты дал Макробёрсту этот номер, — ответила она мне с хрипотцой. Чёрт. Когда я говорил Макробёрсту поговорить с ней, я не имел в виду, чтобы она звонила мне. Гадство. Я чувствовал, как внутри меня поднимается новая волна раздражения, но она была приглушена шоком.       Я снова смотрю в сторону зала.       — Что у тебя стряслось? — сухо спрашиваю я, прикрывая рот ладонью. Я старался говорить как можно спокойнее, но внутри все бурлило.       — Я же сказала, — голос Психоволны стал чуть громче, но все еще оставался каким-то безразличным. — Я беременна. Наверное беременна, я не знаю.       Я почувствовал, как холодный пот пробежал по спине. Мы с ней после этого вообще не разговаривали, и за это время я успел забыть о том, что между нами что-то было. Но сейчас, когда её слова достигли моего сознания, я понял, что не могу просто так отмахнуться от этого.       — Ты использовала презерватив, — ответил я ей хмуро. Я специально сказал «ты», а не «я», потому что-то это она спала со мной. А не я с ней.       — Да, использовала, — ответила она, и в её голосе послышалась нотка раздражения. — Но ты знаешь, как это бывает. Иногда они рвутся.       Я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Я чувствовал, как меня накрывает волна паники.       — Сходи к врачу. Проверься, — мой голос звучал ровно, однако мои руки слегка дрожали. От раздражения, скорее всего. Или от страха. Или от всего вместе. Я не знал.       — Я не могу тратить деньги на врачей, — строго сказала Скарлетт. — Зарплата у супергероев не такая уж и большая, — подметила она.       Я слушал её слова и сжимал пальцы в кулак.       — Ты тогда сказала, что работаешь психологом, — раздражённо говорю, иногда-то поглядывая в сторону.       Я ждал её ответа, затаив дыхание. В тишине коридора повисло напряжение, такое густое, что его можно было резать ножом. И я понимал, что этот разговор только начинается. И что он будет куда сложнее, чем я мог себе представить.       — Я обманула тебя, — говорит она хитро, и я практически уверен, что она улыбается. — Точнее, я работала психологом, но уволилась, после того, как стала супергероем, — она замолчала, выждала паузу. — Многие Суперы безработные. Приходится искать другие способы заработка. А супергеройская деятельность… она не всегда приносит стабильный доход. Особенно когда ты только начинаешь. Правительство и организации не всегда помогают.       Я молчал, и она тоже молчала. Тишина между нами была наполнена невысказанными вопросами и скрытыми мотивами. Я чувствовал, как мои собственные проблемы, вызванные Джеком, отступают на второй план, уступая место этой новой, неожиданной реальности. Беременность. Это слово звучало как приговор, как бомба, брошенная в мою хрупкую, только что обретенную стабильность.       — Суперам нельзя иметь детей, — она неожиданно нарушила тишину, я снова слышу её хриплый голос. Её слова меня удивили, но я не подал виду. — Может ты придёшь и сам проверишь меня? Пощупаешь мне живот.       Я – сильное раздражение Саймона.       — И как ты себе это представляешь? — я больше не старался сдерживать свою злость, но я всё равно старался говорить тихо. — Я не врач. И срок слишком маленький, чтобы что-то там нащупать.       — Тогда я сделаю тест, — быстро ответила она мне, будто хотела меня задеть. — Если он окажется положительным, я придушу тебя прямо у меня дома. Звучит заманчиво, не так ли?       Да, звучит очень заманчиво. Я медленно выдыхаю, прикрывая глаза. Как же мне всё это надоело.       — Где ты живёшь?       Я услышал её адрес, записал его на клочке бумаги, который нашел на столике.       — Я буду через час, — сказал я, и в моем голосе прозвучала сталь, которой я сам от себя не ожидал. Я повесил трубку.       Я стоял в коридоре, пытался осознать, что только что произошло. Этот разговор был таким интенсивным и нелепым, что я не хотел даже думать об этом.       — С кем ты разговаривал? — Джек встал в дверном проёме, сложив руки в карманы.       — Неважно, — через выдох ответил я ему. — Я уйду ненадолго.       — Опять? — усмехнулся Джек.       Я резко развернулся к Джеку, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Его ухмылка, этот вечный цинизм — сейчас это бесило меня больше обычного.       — Да, опять, — бросил я сквозь зубы, хватая пальто с вешалки.       Джек приподнял бровь, но не стал удерживать. Он знал, что я вернусь. Это всё-таки мой дом.

***

      И как я вообще мог позволить этой девушке обвести меня вокруг пальца? Этот вопрос пульсировал в моей голове, пока я мчался по городу, игнорируя сигналы светофоров и правила дорожного движения. Каждый поворот, каждый проезд мимо очередного здания приближал меня к ней, к источнику моего нынешнего безумия. Её адрес был выжжен на внутренней стороне моего сознания, как клеймо.       Общежитие, в котором она проживила, было коридорного типа, поэтому я быстро нашёл её квартиру. Я постучал в дверь, и сердце колотилось в груди, как будто оно пыталось вырваться наружу. Я не знал, что ожидать. Вот только мне страшно не было. Я скорее наоборот был готов кричать от злости. Дверь открылась и я увидел её светлую макушку, выглядывающую из проёма. Она небрежно убрала растрёпанные волосы с лица, посмотрела по сторонам, и, не поднимая взгляд, схватила меня за пальто и затащила во внутрь квартиры.       — Быстро ты приперся, — немного дерзко заявила она, смотря на меня сонными глазами.       Я закрыл дверь. Я стоял в её комнате, чувствуя, как гнев и раздражение смешиваются с чем-то ещё, чему я не мог дать название. Она стояла передо мной, её светлые волосы падали на лицо, а глаза сверкали вызовом. Я не мог понять, что она чувствует, но её уверенность в себе была несокрушима.       — Когда ты начнёшь меня душить? — без интереса спрашиваю я.       — Всему своё время, — ответила она мне, после чего подошла к столу и взяла тест-полоску. — Сядь как хороший мальчик где-нибудь в уголке и молись, — бросила она мне, прежде чем уйти в другую комнату.       Я остался стоять в центре её комнаты, чувствуя, как раздражение нарастает, как волна, готовая накрыть меня с головой. Я не знал, что именно меня так бесит: её дерзость, её уверенность или то, что я сам позволил ей так легко вывести меня из себя. Я посмотрел вокруг — комната была обставлена просто, но с каким-то особым шармом. На стенах висели фотографии, на которых были изображены какие-то люди, а на столе лежали книги, которые явно не были прочитаны до конца.       — Ты не врач, — напомнил я себе, но это не помогало. Я был здесь не для того, чтобы разбираться в её тестах. Я был здесь, потому что я придурок.       Она вернулась, держа в руках тест-полоску, и я почувствовал, как сердце забилось быстрее. Она посмотрела на меня с ухмылкой, и я не мог не заметить, как её глаза блестят от азартного ожидания. А ещё она держала в другой руке тлеющую сигарету.       — Теперь – ждём, — сказала она, поднимая тест над головой, как будто это был трофей. Она села на край кровати, спрятав тест в подол своего платья. — Как у тебя дела? Как добирался сюда? — она саркастично начала задавать вопросы.       Она подозревает, что беременна и всё равно курит.       — Нормально у меня дела, — сухо ответил я ей. — Добирался на своих двоих.       — Прекрасно, — она выдохнула дым.       Я не мог отвести взгляд от её лица. Она была такой уверенной, такой спокойной, несмотря на то, что её жизнь могла измениться в любую минуту. Я не понимал, как она может быть такой беспечной, особенно если подозревает, что беременна. Но, возможно, это была её защита, её способ справиться с неопределённостью.       — Ты не боишься? — спросил я, не в силах сдержать любопытство.       — Боюсь? — она усмехнулась. — Суперы не рассказывают о своих страхах, — она затянулась. — И о своих слабостях.       Я сегодня с утра не курил, но почему-то пока что я не хотел. Я уже сам не знаю, чего я хочу. Может, умереть?       — Сегодня в штабе.. В подвальном помещении.. В пять вечера, — она говорила медленно, будто хотела заинтриговать меня. — Метамэн устраивает собрание, — она выдыхает дым. — Связанное с правами супергероев. Не хочешь пойти, посмотреть? Тебе, как новичку, это будет полезно.       Я посмотрел на неё, на её уверенную позу, на тлеющую сигарету, на тест, спрятанный в подоле платья. Она была как буря, которая вот-вот разразится, но пока что оставалась в полной тишине. И я, стоящий на пороге этой бури, чувствовал себя одновременно испуганным и заинтригованным.       — Я подумаю, — я кивнул, пытаясь скрыть своё смятение.       Скарлетт улыбнулась, и на этот раз в её глазах не было азарта, только лёгкое удовлетворение. Она бросила сигарету в пепельницу, которая стояла на прикроватной тумбочке, и я заметил, что она была почти полной. Затем он взяла тест-полоску и без колебаний поднесла к лицу. Посидев так пару секунд, она хмыкнула.       — Отрицательный, — её голос был безразличным, она выбросила тест куда-то в сторону. — Фух, нормально, — она легла на матрас, положив ладони на живот, прикрыв глаза. — Тебе повезло, — прошептала она.       Я замер, не зная, как реагировать на её слова. Внутри меня словно что-то щелкнуло, и я почувствовал, как напряжение, которое нарастало с момента её появления, начало постепенно спадать. Но вместе с этим пришло и странное разочарование. Я не знал, что именно меня так тревожит: возможность стать отцом или её безразличие ко всей этой ситуации в целом. Скорее всего второе, потому что я не ещё не готов к отцовству. Тем более, я не собирался связывать свою жизнь с этой женщиной.       — Рад за тебя, — холодно сказал я, после чего она снова приняла сидячие положение. — До свидания, — я хотел развернуться, уйти, но она схватила меня за рукав.       Её пальцы, тонкие и сильные, крепко сжали мою руку. Я почувствовал легкое покалывание от её прикосновения, но не отстранился. В её глазах, которые теперь смотрели на меня с какой-то новой, непонятной мне глубиной, не было прежней уверенности. Была лишь усталость и что-то похожее на мольбу.       — Подожди, — её голос стал тише, почти шепотом, она встала с места, её лицо оказалось практически на ровне с моим. — Тебе обязательно уходить сейчас?       Скарлетт прикусила нижнюю губу, её дыхание стало чуть глубже, горячее. Пальцы скользнули вниз по моему рукаву, цепляясь за ткань, будто она боялась, что я испарюсь. Я отдёрнул свою руку.       — Чего ты хочешь? — спокойно спрашиваю я.       — Пистолет твой проверю, — она хитро подняла бровь.       Я вдохнул и на секунду прикрыл глаза, а затем натянул улыбку.       — С ним всё в порядке.       Она смотрит на меня пристально, словно пытаясь прочитать мои мысли. Самое абсурдное то, что она действительно могла это делать. И она должна понять, что я хочу уйти.       Я видел, как в её глазах мелькнуло разочарование, но оно тут же сменилось решимостью. Она не отступала. Её взгляд скользнул к моему поясу, на моём пальто. Она подошла ко мне ближе – слишком близко, её лицо примкнуло к моему, она осторожно поцеловала меня в щеку, легонько стукнула ногтем по оправе моих очков. Жест, который вызвал у меня не нежные мурашки, а неприятную дрожь по всему телу.       — Я могу идти? — требовательно спрашиваю я.       — Можешь, — недобро отвечает она мне.       После её разрешения, я спокойно вышел из её квартиры в коридор общежития. Облегчённо выдохнул. Что за день сегодня такой? В коридоре общежития было тихо, только слабый свет ламп освещал путь. Я медленно пошёл к лестнице, чувствуя, как напряжение постепенно покидает моё тело. Каждый шаг казался тяжелее предыдущего, но я знал, что нужно уйти, чтобы сохранить хоть какую-то ясность в голове.

***

      Дома я почувствовал себя гораздо лучше. Прошло несколько часов, я успел остыть и я даже простить Джеку его выходку. Прямо сейчас я сидел на полу в ванной комнате, пока этот невыносимый блондин мылся в моей ванной. Вода шумела, заглушая мои мысли. Я прислонился спиной к холодной плитке, закрыв глаза. Этот день был похож на какой-то сюрреалистический сон, где реальность переплеталась с абсурдом. И я знал, что этот день ещё не закончился. Но меня это не пугало. Я даже забыл тот случай, когда Джек буквально топил меня в этой ванной.       Я не могу долго злиться на Джека.       Я вспомнил слова психиатра о том, что мне не стоит подвергать себя стрессу. Но что делать, если этот стресс постоянно находит меня? Я старался не думать об этом сейчас, когда я изредка поглядываю на Джека, что безмятежно развалился ванной. Его светлые волосы были мокрыми и прилипли ко лбу, а на лице играла легкая улыбка, когда он, казалось, наслаждался каждой каплей воды. Его безмятежность была почти заразительной, и я почувствовал, как напряжение в моих плечах начинает постепенно спадать.       — Мои родители даже женаты не были, — говорил Джек, его голос смешался с шумом воды, что лилась из крана.       Я открыл глаза и посмотрел на него. Он, казалось, говорил сам с собой, но я знал, что он ждет ответа. Я не знал, что ответить. Его слова были неожиданными, как и многое другое, что происходило сегодня.       — Это… интересно, — выдавил я из себя.       Джек усмехнулся, и вода, которую он смывал с лица, стекала по его шее.       — Да, интересно. Я никогда не знал, что такое «полная семья». Для меня это всегда было чем-то нереальным.       Он повернулся ко мне, и его зелёные глаза встретились с моими. В них не было ни тени той наглости, что я видел раньше. Только какая-то грусть, которую он, казалось, пытался скрыть за своей обычной беззаботностью.       — А у тебя? — спросил он. — У тебя была полная семья?       Я задумался. Моя семья была… сложной. Были моменты счастья, но были и моменты, когда я чувствовал себя одиноким.       — Была, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Вот только мои родители хотели развестись, но.. — я замялся, пытаясь подобрать слова. Я не желал сейчас углубляться в этот вопрос. — Неважно, — я отмахнулся.       Джек кивнул, не настаивая. Он снова отвернулся, погрузившись в свои мысли, а я – в свои. Шум воды стал для меня не просто фоном, а своего рода колыбельной, убаюкивающей тревогу. Я смотрел на него, на его расслабленную позу, на то, как он, казалось, полностью отдался моменту. И в этой его уязвимости, в этой тихой грусти, проглядывающей сквозь привычную маску беззаботности, я увидел что-то новое. Что-то, что заставило меня забыть о его выходке, о том, как он ворвался в мою жизнь, как перевернул все с ног на голову.       — Мой отец был мудаком, — Джек подложил руку под голову и закрыл глаза. — Он никогда не хотел быть с моей мамой.       Я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло. Слова Джека, сказанные так просто, так буднично, прозвучали как удар. Я знал, что он не из тех, кто любит жаловаться или выставлять напоказ свои проблемы. Но эта фраза… она была настолько прямолинейной, настолько лишенной всякой фальши, что я не мог ее игнорировать.       — Понимаю, — мой голос немного ломается. — Иногда меня пугает тот факт, что в будущем будет только хуже.       Джек открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание, а затем – абсолютное спокойствие. Он не ответил сразу, лишь медленно кивнул, словно соглашаясь с моей тревогой, но и не давая ей окончательно завладеть собой.       — Все мы когда-нибудь в могиле окажемся. Кто-то раньше, кто-то – позже, — он протянул свою руку и закрыл воду. — Слушай, тебе, наверное, отвернуться нужно? — просит он, шумя водой.       Я моргнул, возвращаясь в реальность. Шум воды прекратился, оставив после себя лишь тишину и легкое эхо. Я посмотрел на Джека, который теперь сидел в ванне, облокотившись на бортик, и смотрел на меня с той же легкой, но теперь уже более осмысленной улыбкой.       — Да, наверное, — ответил я, поднимаясь с пола, поворачивая голову в сторону. Ноги немного затекли, но я не обратил на это внимания. Я чувствовал себя странно. Неловко, но в то же время… спокойно.       Джек вылез из ванны, обернув нижнюю часть тела в полотенце. Он был ниже, но его тело было более мускулистым, чем моё. Я в принципе не такой зрелый, как он, хоть и старше.       — Спасибо, — сказал он, и в его голосе не было и следа той наглости, что я слышал раньше. — За то, что терпишь меня.       Я кивнул, не зная, что сказать. Мы стояли в ванной, освещенной тусклым светом лампочки, и между нами повисла тишина. Я чувствовал, как напряжение, которое я так старательно пытался заглушить, снова начинает накапливаться. Но оно было другим. Не таким острым, не таким всепоглощающим. Оно было скорее похоже на легкое покалывание, напоминание о том, что жизнь продолжается, со всеми ее странностями и неожиданными поворотами. И, возможно, в этот момент, я был готов принять эти повороты. Даже если они были связаны с этим невыносимым блондином.       Он вытер волосы другим полотенцем, отчего несколько капель попали мне на лицо. Я невольно вздрогнул.       — Прости, — пробормотал Джек, слегка покраснев. Он выглядел… смущенным? Это было что-то новое. Обычно он излучал уверенность, граничащую с наглостью.       Я отмахнулся.       — Все нормально, — я отвёл взгляд в сторону. А потом опять посмотрел на него. — Слушай, а что за собрание проводит Метамэн? — я попытался казаться заинтересованным. — Мне сказали, оно будет проводиться сегодня.       Джек на секунду задумался, его взгляд скользнул по моей фигуре, словно оценивая, насколько серьезно я настроен.       — А кто тебе это сказал? — спросил он, и я дёрнулся.       Я могу сказать ему, что был у Психоволны. Он явно её недолюбливает и не хочет, чтобы я с ней связывался. Но я уже связался.       — Неважно, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринужденно. — Ты пойдёшь? — тут же спрашиваю я.       Джек снова вытер волосы, и я заметил, как его рука дрогнула, когда он убирал полотенце. В ванной было тихо, только капли воды продолжали падать в раковину, создавая ритмичный звук, который, казалось, подчеркивал наше молчание. Я чувствовал, как напряжение между нами нарастает, но теперь это было нечто иное — это было как предвкушение, как ожидание чего-то нового.       — Да, пойду, — наконец ответил он, и в его голосе прозвучала уверенность, которая меня удивила. Вряд ли Джек любитель собраний? — Мэтамен у нас как бы лидер. Он пытается отстаивать права Суперов, — он взял с вешалки мой халат. Опять он его берёт. — Только у него плохо получается. Отвернись. — просит он и я послушно отворачиваюсь, слыша, как шуршит полотенце.       Сегодня утром он не постеснялся пристать передо мной голым, трахая девчонку в моей спальне. Не то, чтобы я хочу смотреть на его голое тело, я просто констатирую факт.       — Метамэн дурак, — внезапно сказал Джек. Я всё ещё не смотрю на него. — Он искренне верит, что до правительства и Национального Агентства Суперов можно достучаться. Можешь поворачиваться.       Я медленно повернулся, и в тусклом свете ванной Джек выглядел по-прежнему привлекательно, даже в халате, который он натянул на себя. Его волосы были влажными, а на лицо было красное от пара и горячей воды. Я не мог не заметить, как его глаза искрились, когда он говорил о Метамэне, и это меня удивляло. Обычно он был сосредоточен на себе, на своих интересах, но сейчас в его голосе звучала искренность, которую я не ожидал.       — Почему ты так думаешь? — спросил я, пытаясь понять, насколько серьезно он относится к своим словам. Честно, я не знаю, что из себя в целом представляет Метамэн, но, вроде как, в одном из своих интервью, он говорил, что ценит милосердие.       Джек пожал плечами, но в его глазах промелькнула искра, которая говорила о том, что он действительно думает так.       — Он светловолосый, — нескромно заявляет Джек. — Все светловолосые – дураки.       Я не мог сдержать улыбку. Джек всегда был мастером на сарказм, но в этот раз его слова прозвучали как-то по-другому. Может быть, потому что он сам был светловолосым? Или потому что в его голосе звучала искренность, которую я не ожидал услышать?       — Ты же сам светловолосый, — заметил я, поднимая бровь.       Джек усмехнулся, и его глаза заискрились.       — Вот именно, — ответил он. — Я знаю, о чем говорю.       Мы оба рассмеялись, и напряжение между нами наконец-то начало спадать. Я почувствовал, как в воздухе повисло что-то новое, что-то, что не поддавалось объяснению. Это было как будто мы оба вдруг осознали, что между нами есть нечто большее, чем просто дружба. Очень крепкая дружба.       — Знаешь, — сказал я, пытаясь разрядить атмосферу, — может, ты и прав. Может, светловолосые действительно дураки.       Джек посмотрел на меня с приподнятой бровью, и я заметил, как его губы слегка изогнулись в улыбке.       — А ты не думал, что это просто стереотип? — спросил он, наклонив голову.       — Возможно, — ответил я, — но иногда стереотипы имеют под собой основание.       Он снова усмехнулся, и я почувствовал, как его смех наполняет комнату теплом.       — Ладно, — сказал он, — давай сделаем так: если мы пойдём на собрание и оно окажется дурацким, я снова ночую у тебя. А если оно будет интересным, ты будешь ночевать у меня.       — Договорились, — кивнул я, чувствуя, как в груди разгорается азарт.       А потом я обработал слова Джека. Он никогда раньше не предлагал мне ночевать у него дома, кроме тебя случая, когда я в первый раз выпил алкоголь. Даже в гости не звал. Он так часто оставался у меня, что я уже начинал сомневаться, если ли у него дом вообще. Ну, конечно есть, я-то там был, всё-таки. Один раз. Выпившим.       И вот теперь он предлагал мне ночевать у него. Это было… неожиданно. И почему-то приятно. Словно он наконец-то решил пустить меня в свой мир, а не просто пользоваться моим гостеприимством.       — Во сколько начинается собрание? — Джек взял фен.       — В пять вчера, — ответил я.              Пять вчера – это хорошее время суток. Мой отец постоянно любил сравнить людей со временем: Сонные шесть утра, опаздывающие двенадцать дня, умиротворённые пять вечера.       — Значит, у нас есть время, — сказал Джек, направляя поток горячего воздуха на свои волосы.       Я наблюдал за ним, как он старательно укладывает волосы, и не мог не заметить, как его уверенность и харизма проявляются в каждом движении. В этот момент я понял, что мне нравится не только его внешность, но и то, как он ведет себя, как он думает. Джек любит свои светлые волосы. И себя он тоже.       А я себя не люблю. Да и Джека я не люблю так, как принято считать при упоминании слова «любовь». Я не знал, как это назвать. Это было что-то большее, чем просто дружба, но меньше, чем любовь. Это было как теплое свечение, которое разгорается внутри, когда ты смотришь на человека, который тебе нравится, но не знаешь, как это выразить. Я чувствовал себя неловко, но в то же время приятно.       Какая нелепость. Я был готов убить этого Джека, а сейчас мою колени снова дрожат, пока я стою рядом с ним. Разговаривая с ним. Джек – манипулятор. Он прекрасно знает, что мне не хватает человека рядом, поэтому он подсовывает мне себя.       Но может быть, это не манипуляция? Может быть, он действительно хочет быть рядом? Я не мог понять, что происходит в его голове. Но одно я знал точно: я не хочу терять его. Не хочу терять это теплое свечение, которое он приносит в мою жизнь. Даже если парой он делает мне так больно, что хочется плакать.       — Джек, — сказал я, прерывая это молчание между нами. — Спасибо.       Он повернулся ко мне, удивленный.       — За что? — спросил он, выключая фен.       Я некоторое время молчу, смотрю на него. Мои губы слегка дрогнули. Когда ты всё время живёшь в одиночестве, то ты начинаешь говорить «спасибо» даже тогда, когда это не нужно.       — Не знаю, — я пожал плечами, кочнул головой. — Просто спасибо.       В детстве у меня не было друзей. И, кажется, я так и не научился выражать свои чувства правильно. Но сейчас, глядя на Джека, я чувствовал, что это «просто спасибо» – это всё, что я могу дать. И, возможно, этого было достаточно.       Джек появился в моей жизни, когда я уже почти потерял надежду на то, что кто-то сможет понять меня. Он был ярким, энергичным и всегда знал, что сказать. Он видел во мне что-то, чего я сам в себе не видел. И это что-то он ценил.       Джек смутился. Я видел, как его взгляд бегает по комнате, будто ища, где можно спрятаться от моих слов, от этой неожиданной искренности. Его щеки слегка порозовели, и он отвел глаза, уставившись куда-то в сторону. А затем, он смущённо, и в то же время как-то самодовольно улыбнулся. Это была та самая улыбка, которая всегда заставляла меня чувствовать себя немного лучше, немного увереннее.       — Знаешь, темноволосые тоже могут быть дураками, — он усмехнулся и подмигнул.       Я почувствовал, как по моим щекам разливается тепло. Это было неловко, но в то же время приятно. Я знал, что Джек – это сложный человек, полный противоречий. Но сейчас, в этот момент, он казался мне таким… настоящим. И я был благодарен за это.       А его странное смятение я невольно проигнорировал.

***

      Супергеройский костюм в очередной раз немного давит мне в плечах. Я уже начинаю привыкать к этому. Мы спустились на лифте, а затем он повёл меня вниз по лестнице – узкой и грязной. Он держал меня за руку, пока мы шли, словно боялся, что я потеряюсь. Спуск мне казался бесконечно долгим, мы доходили до платформ, а потом снова спускались вниз, словно менялись этажи. Я другой рукой поправил свой шлем, что плотно облегал голову и верхнюю часть лица. Мне было не страшно, вовсе нет. Мне было интересно, как я, адвокат, чья жизнь была спокойная и даже скучная, вдруг резко перерастёт в подобные авантюры. Спасение города? Секретные собрания Суперов? Я словно находился в бреду, но этот бред был самой настоящей правдой.       Джек открыл тяжёлую дверь и мы наконец вышли в просторный, но тускло освещенный зал. Повсюду стояли Суперы в разнообразных костюмах, с некоторыми из них я общался лично, некоторых видел по телевизору или на плакатах. Они все казались кляксами в этом тёмном, грязном и сыром помещении. Джек наконец-то отпустил мою руку.       Если они проводят собрания в этом грязном подвале, то следующее собрание можно провести в землянке. Я огляделся, пытаясь осмыслить происходящее. Атмосфера была напряженной, несмотря на разнообразие присутствующих. Чувствовалось, что здесь собрались люди с разными взглядами и, возможно, разными целями. Вокруг меня собрались Суперы, каждый из которых был уникален и неповторим. Кто-то в ярком костюме, кто-то в строгом черном, а кто-то вообще в обычной одежде, но с маской на лице. Индивидуальность здесь была не обязательна. Я чувствовал себя как в фильме, где обычный человек вдруг оказывается среди героев. Но я не был обычным человеком, я был такой же, как они все. Тогда почему мне так некомфортно?       — Эй, не теряйся, — сказал Джек, заметив, что я застрял в своих мыслях. Он подошел ближе и, наклонившись, прошептал: — Смотри, там Метамэн.       Я проследил за его взглядом. Действительно, в центре зала стоял высокий, светловолосый мужчина в красно-оранжевом костюме с синим плащом. На груди у него красовалась большая буква «М». Он выглядел именно так, как я представлял себе идеального героя из комиксов. Он что-то обсуждал с другими Суперами, жестикулируя. Вид у него был спокойный: он курил сигарету, его лицо не было покрыто маской. Взгляд его был слегка поникший. Осмотревшись , я понял, что многие здесь тоже курили. Я снова посмотрел на Метамэна: его волосы больше отдавали рыжеватым.       — Я вижу здесь новое лицо, — его голос отдался эхом по всему залу, он не смотрел в мою сторону, но я точно знаю, что он говорит про меня. И я не ошибся, когда он всё же повернул голову, выдыхая дым. — Точнее, пол лица, — он медленно зашагал в мою сторону. Я хотел спрятаться за Джеком.       Метамэн подошел ближе, его взгляд, казалось, проникал сквозь мой шлем, сквозь мою кожу, прямо в душу. Он остановился в паре шагов, и я почувствовал запах табака, смешанный с чем-то – запахом его силы, наверное. Его глаза, цвета выцветшего неба, изучали меня с какой-то странной смесью усталости и любопытства.       — Твоё имя? — бесцеремонно спрашивает он.       Я стою как вкопанный, не понимая,что происходит. Я ощущаю на себе чужие взгляды, я чувствую себя так неловко, как никогда раньше не чувствовал. Страх смешался с неуверенностью.       — Газербеам, — тихо говорю я, видя, как лицо Метамэна не отразило никаких эмоций.       — Твоё имя? — повторил он с тем же тоном.       Теперь страх сменился непониманием. Под моим шлемом было не видно, как я удивлённо сдвинул брови, и Джек слегка пихнул меня в бок, чтобы сказал что-нибудь.       — Саймон Паладино, — по интонации это больше походило на вопрос.       Метамэн кивнул, словно принял мой ответ, но его взгляд не смягчился. Он продолжал изучать меня, и я чувствовал, как мое сердце колотится где-то в горле. Я был адвокатом. Я привык к допросам в суде, к сложным вопросам, к необходимости находить правильные слова. Но это было другое. Это было как стоять перед судьей, который уже вынес приговор, и ты просто ждешь его оглашения.       — Не верный ответ, — он отвернулся от меня и медленными шагами отошёл меня. — У супергероев нет имён, — он затянулся сигаретой. Замолчал на пару секунд. — Первое правило супергероя, — я вижу, как из его рта валит дым. — Никому не рассказывать о своих слабостях.       Я стоял в тени, ощущая, как напряжение в зале нарастает. Слова Метамэна звучали как приговор, и я не знал, как на них реагировать.       — Второе правило супергероя, — он снова заговорил, а после резко повернулся. — Никому не рассказывать о своих слабостях! — его голос стал громче, требовательнее, он провёл взглядом по всем присутствующим в этом зале.       Я почувствовал, как мое сердце замерло. Это было не просто предупреждение, это было заявление. Заявление о том, что здесь, в этом подвале, среди этих людей, нет места для уязвимости.       — Третье правило супергероя, — Мэтамен смотрит себе в ноги, проходится в этом круге, созданный из толпы. — Супер должен использовать свои силы во имя добра, и только добра. Любое нарушение данного правила расценивается как предательство.       Я понял, что все эти слова он повторяет не в первый раз. Он говорит их мне.       — Четвёртое правило супергероя. Если супергерой погиб, его тело, по возможности, передаётся его родственникам, для захоронения, — он делает затяжку. — Если у супергероя нет родственников, или по каким-то причинам они отказываются его хоронить, другие супергерои обязаны похоронить его сами. В костюме.       На лицах Суперов отражается какая-то странная скорбь и усталость. Осознание чего-то важного.       — Пятое правило супергероя, — Метамэн поднял голову, и его взгляд, наконец, остановился на мне. В нем не было ни усталости, ни любопытства. Только холодная, абсолютная уверенность. — Ваша супергеройская жизнь не должна пересекаться с вашей обычной жизнью. У супергероя нет имени, только псевдоним.       Он замолчал, и в зале повисла тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом разговоров и треском сигарет. Я чувствовал, как его слова впиваются в меня, как острые иглы. Псевдоним. Газербеам. Это было мое новое имя, моя новая реальность. Саймон Паладино, адвокат, остался где-то там, наверху, в другом мире.       — Шестое правило супергероя, — я сглотнул, Мэтамен выдохнул дым. — Никогда не сдавайтесь. Боритесь до последней капли крови, до последней целой кости.       Я посмотрел на других супергероев. Их лица были непроницаемы, но в глазах я видел отголоски той же борьбы, того же понимания. Мы были связаны невидимыми нитями, сотканными из боли, жертв и нерушимой решимости.       — И последнее, седьмое правило супергероя...       Я затаил дыхание, ощущая себя таким разбитым и одновременно таким целостным.       —... Никогда не забывай, кто ты есть. И не давай другим забыть, — он бросил окурок на пол, затоптал его.       В зале повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим треском сигарет и приглушенными шорохами. Метамэн стоял в центре круга, его глаза горели решимостью, а голос звучал как приговор для всех нас.       Я чувствовал, как его слова проникают в мою душу, заставляя меня задуматься о том, кто я на самом деле. Саймон Джеймс Паладино, адвокат, или Газербеам, супергерой, борющийся за справедливость? В этот момент я понял, что оба этих образа являются частью меня, и я не могу отказаться ни от одного из них. Этот человек оставил какой-то странный и тяжёлый осадок в моей груди, я почти с восхищением смотрел на его плащ, когда он отходил от меня. В затем немного, немного вздрогнул, когда он остановился.       — Есть восьмое правило, — опять заговорил он, снова поворачивая ко мне. — Да. Восьмое правило, — он качает головой. — Самое важное, — он смотрит по сторонам. — Самое главное, — в его голосе слышится сарказм и какая-то насмешка. Он твёрдо стоит на ногах, его взгляд упал прямо на меня. Его глаза были слегка сердитыми. Он молчит пару секунд, прежде чем сказать: — Супергерой не имеет право создавать семью.       Вдруг послышался скрип металлической двери – громкий и протяжный грохот. В помещение вошёл незнакомый мне мужчина в строгом костюме, сразу за ним – двое в униформе, похожая на военную. Это явно были не Суперы.       Мужчина в костюме окинул взглядом собравшихся, его взгляд задержался на Метамэне. Метамэн же резко повернулся к новоприбывшим, его уверенность и решимость мгновенно сменились какой-то довольной насмешкой. Я почувствовал, как напряжение в зале достигло своего пика. Все взгляды устремились на незнакомца, который, казалось, не обращал внимания на нас, сосредоточившись на Метамэне.       — Нам сказали, Вы здесь главный, — мужчина строго смотрел на него. — Имя и фамилия, — его голос был грубым, как древесина.       Метамэн усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот же холод, что я видел раньше. По его взгляду было видно, что он ждал этой встречи. Видимо, это были агенты организации, на которую мы все здесь работаем.       — У супергероев нет имени, — сказал он небрежно, чуть хмыкнув.       Агент насупился, его губы сжались в тонкую линию. Он явно не ожидал такого ответа. Двое охранников, стоящих за ним, напряглись, готовые к любому развитию событий. Я почувствовал, как в воздухе повисло напряжение, словно перед бурей.       — Прошу по-хорошему. Имя и фамилия, — его тон стал ещё строже.       Мэтамен слегка нахмурился, чуть склонил голову, смотря на них из-под ресниц. Он сложил руки на груди, а затем усмехнулся.       — Джонатан Картер, — он ответил на вопрос.       Мужчина в костюме кивнул, словно получив подтверждение своим ожиданиям. Он окинул взглядом собравшихся, его взгляд задержался на мне на мгновение дольше, чем на остальных. В этом взгляде не было ни угрозы, ни интереса, лишь холодная оценка. Он снова посмотрел на Мэтамена.       — Какое право вы имеете здесь собираться? Мистер Картер, — каждое его слово быдо пропитано ядом. Они резали без ножа.       Я посмотрел на Джека, он посмотрел на меня. Мы продолжили наблюдать.       Метамэн, казалось, не собирался сдаваться. Его уверенность была как щит, защищающий нас всех от надвигающейся угрозы. Я чувствовал, как напряжение в зале нарастает, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.       — Мистер Дикер знает, что мы здесь, — отвечает ему Мэтамен. — Мистер Дэвер тоже.       Мужчина в костюме не был впечатлен. Он сделал шаг вперед, его взгляд стал еще более пронзительным.       — Это не оправдание, мистер Картер. Это собрание несанкционировано. Вы нарушаете протокол.       — Плевать! — голос Мэтамена ударил по ушам.       Суперы обменивались взглядами, шептались. Видимо, такое поведение Метамэна для них в новинку. Джек говорил, что он дурак. Возможно, он сейчас доказывает обратное.       Агент не ожидал такого поворота. Его лицо стало каменным, а глаза сверкнули, как лезвие ножа. Он шагнул ближе к Метамэну.       — Хорошо. Чего вы добиваетесь? — задаётся справедливым вопросом агент.       Мэтамен не ответил сразу. Он окинул взглядом каждого из нас, затем снова посмотрел на мужчину в костюме. В его глазах читалось что-то новое, что-то, чего я раньше не видел. Это была не просто уверенность, а решимость, граничащая с безрассудством.       — А чего добивайтесь вы? — его голос стал ниже. — Запретив Суперам трахаться без презерватива.       Мэтамена прозвучали как раскат грома, разрывая напряженную тишину. Мужчина замер, его лицо, казалось, потеряло всякое выражение, кроме шока. Охранники, до этого напряженные, теперь выглядели растерянными.       Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было дерзко. Невероятно дерзко. Но в то же время… правильно.       — Да чтобы на свет меньше появлялись такие, как вы, — мужчина указал пальцем в сторону Мэтамена, а затем осмотрел толпу. — Посмотрите вокруг! Вас и так слишком много! Какова вероятность, что ребёнок Супера родится без суперспособностей?!       Его слова повисли в воздухе, тяжелые и полные презрения. Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна гнева. Но Мэтамен опередил меня. В принципе, я не собирался ничего говорить.       — Если один из родителей является Супером, то ребёнок будет иметь суперспособности с вероятностью семьдесят три процента, — Мэтамен выдохнул воздух, таким способом убирая прядь волос с лица. — Если оба родители Суперы, то вероятность вырастает до девяносто семи процентов.       Агент был на грани взрыва. Его лицо покраснело, а глаза сверкали яростью. Он сделал глубокий вдох, пытаясь сохранить хоть какую-то степень самообладания.       — Вы осмеливаетесь говорить со мной в таком тоне? — его голос дрожал от гнева. — Вы нарушаете все правила и нормы, которые существуют для вашего же блага!       Мэтамен не отводил взгляда, его глаза горели самоуверенностью. Он знал, что идет на риск, но был готов до конца отстаивать свою позицию.       — Наше благо? — Мэтамен усмехнулся. — Или ваше благо? Вы боитесь, что мы станем слишком сильными, что мы сможем противостоять вам? Вы боитесь, что мы начнем требовать равных прав и уважения?       Толпа за его спиной зашепталась, поддерживая его слова. Суперы, которые до этого момента молчали, начали выражать свое недовольство. Мужчина в костюме, казалось, почувствовал, как ситуация выходит из-под контроля.       — Мы спасаем человеческие жизни каждый день, — голос Мэтамена стал тише, но не менее угрожающим. — Но это не делает нас другими, — он делает медленные шаги вперёд. — Мы тоже гнем спины в офисах, мы тоже покупаем продукты в супермаркетах, мы тоже платим налоги, наши машины тоже отправляют на штрафстоянку. По нашим венам течёт такая же кровь! — он подошёл довольно близко к агенту. — Так почему нам нельзя вступать в браки и заводить детей?       Последние слова Мэтамена прозвучали как вызов, как удар по самому сердцу системы, которую этот мужчина в костюме так ревностно защищал. В воздухе повисла тишина, настолько плотная, что казалось, ее можно потрогать. Агент смотрел на Мэтамена, его губы дрогнули, но он не произнес ни слова. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с яростью.       Я видел, как напряглись его охранники, их руки потянулись к кобурам. Но Мэтамен не отступил. Он стоял прямо, его взгляд был тверд, как скала. Он не просто говорил за себя, он говорил за всех нас. За тех, кто чувствовал себя чужим в этом мире, кто был вынужден скрывать свою истинную природу, кто мечтал о нормальной жизни, о семье, о детях.       — Вы хотите контролировать нас, — продолжил Мэтамен, его голос стал еще более серьёзным. — Вы хотите держать нас в узде, чтобы мы не стали угрозой для вашего мира. Но вы ошибаетесь. Мы не угроза. Мы часть этого мира. И мы имеем право на счастье, как и все остальные.       Мужчина был сбит с толку. Его уверенность начала трещать по швам, как старый бетонный мост под весом тяжелого грузовика. Он сделал шаг назад, но быстро собрался, вновь приняв угрожающий вид.       — Вы не понимаете, мистер Картер, — произнес он, стараясь вернуть контроль над ситуацией. — Мы защищаем общество от потенциальной угрозы. Суперы — это не просто люди с особыми способностями. Это сила, которую нужно контролировать. И не нужно делать из нас монстров, мы даём вам выбор!       — Выбор? — Мэтамен недобро усмехнулся, его голос звучал хрипло. — Большинство из присутствующих Суперов здесь, — он провёл рукой по толпе. — Стали супергероями не по своей воле, — он начал загинать пальцы. — Макробёрст, Стратогойл, Блейзстоун, Громобой, Плазмаболт, Апогей, и ещё многие другие! Они стали супергероями не по своей воле! — повторил Мэтамен, его голос эхом разносился по залу. — Их способности проявились внезапно, изменив их жизни навсегда. И теперь вы хотите лишить нас права на личную жизнь, на любовь, на семью? Потому что мы «сила, которую нужно контролировать»?       Агент молчал, его лицо исказилось от злости. Он явно не ожидал такого напора, такого откровенного вызова. Его охранники напряглись еще сильнее, но их движения были скованными, словно они сами не знали, как реагировать на эту неожиданную конфронтацию. Я заметил, как взгляд Мэтамена смягчился, стал каким-то усталым и печальными. Он буквально нависает над агентом.       — Послушайте, — его голос смягчился до хриплого полушёпота. — Я знал одного супергероя из другого города, — он качает головой, его грудная клетка тяжело вздымается. Он говорит медленно, монотонно. — Он ужасно хотел жениться, но из-за этого закона не мог. Его любимая женщина от него ушла, а он в свою очередь повесился, — он замолчал, давая время на раздумье. — Вы этого для нас хотите?       Мужчина в костюме отшатнулся, словно от удара. В его глазах мелькнула тень сомнения, но она тут же исчезла, сменившись привычной маской непроницаемости.       После слов Мэтамена, я вспомнил своего отца, и мое сердце сжалось.       — Это трагично, — наконец произнес агент, его голос звучал глухо. — Но это не меняет сути дела. Мне очень жаль.       Тишина в зале стала давящей. Я чувствовал, как пот стекает по вискам, хотя в помещении было прохладно. Эти слова, произнесенные с такой холодной уверенностью, были подобны виселице. Я видел, как в глазах Метамэна погас последний огонек надежды. Его плечи поникли еще сильнее, и он выглядел так, словно на него обрушилась вся тяжесть мира. Он больше не был тем могучим супергероем, который мог остановить падающий метеорит. Он был просто человеком, сломленным системой, которая не желала его слушать.       Я посмотрел на толпу супергероев, собравшихся в зале. Их лица были бледны, их взгляды устремлены на Метамэна. В каждом из них я видел отражение его боли, его безысходности. Я почувствовал себя беспомощным. И потерянным.       — Ударьте меня, — вдруг неожиданно сказал Мэтамен, обращаясь к агенту.       Он был в замешательстве. Его охранники обменялись взглядами, не зная, как реагировать на это неожиданное заявление. Я чувствовал, как нарастает напряжение между ними.       — Что, простите? — с недоверием спросил он, сложив руки за спиной.       — Ударьте меня, — повторил Метамэн, его голос стал чуть громче, но все еще звучал устало, словно он произносил последние слова перед неизбежным. — И тогда я пойму этот закон.       Он сделал шаг вперед, приблизился к агенту – слишком близко. Его взгляд был прямым, без тени вызова, но с глубокой, всепоглощающей печалью. Он не просил пощады, не молил о справедливости. Он предлагал последний, отчаянный эксперимент. Эксперимент, который должен был доказать, что их законы, их «защита общества», на самом деле являются лишь жестоким насилием.       — Ударьте меня! — Мэтамен кричит. — Ударьте меня перед всеми! Я не смог добиться справедливости в очередной раз! Ударьте меня! Ударьте!!       Супергерои в зале затаили дыхание. Они видели, как их товарищ, как их лидер, оказался загнанным в угол, вынужденным прибегать к таким отчаянным мерам. В их глазах читалось сочувствие, гнев и страх. Страх перед тем, что этот удар может стать последней каплей, переполнившей чашу терпения.       Мэтамен не отступал. Он стоял неподвижно, его тело было напряжено, но не в ожидании боя, а в ожидании подтверждения своих худших опасений. Он хотел, чтобы этот удар стал не просто физическим воздействием, а символом того, как система ломает тех, кто пытается ей служить. Он хотел, чтобы этот удар заставил их всех задуматься.       И удар последовал. Агент зарядил Мэтамену кулаком по лицу – на удивление резко, на удивление быстро. По всей видимости, ещё и сильно, учитывая то, как Мэтамен отшатнулся.       Я чувствовал, как мое сердце колотится где-то в горле. Я видел, как по лицу Мэтамена потекла кровь из носа, смешиваясь с потом. Это был не просто удар. Это был удар по всему, во что он верил, по всему, за что боролся.       Мэтамен медленно поднял руку и дотронулся до своей переносицы. Его пальцы испачкались кровью. Он посмотрел на свою руку, затем перевел взгляд на агента. В его глазах больше не было печали. Была лишь холодная, кристальная.. Удовлетворённость?       — Вы поняли этот закон? — строго спросил мужчина.       Агент, все еще держа кулак наготове, моргнул. Его лицо было напряжено, но в нем промелькнуло что-то похожее на замешательство, смешанное с остатками прежней уверенности. Он посмотрел на окровавленное лицо Метамэна, на его спокойный, почти отрешенный взгляд, и что-то в его собственной броне начало трещать.       — Нет, — пробормотал Мэтамен, отрицательно качая головой. Он улыбаясь с болезненным выражением лица. — Ударьте меня ещё разок, пожалуйста! — он язвит.       В его словах не было мольбы. Была лишь тихая, но неоспоримая демонстрация того, что этот удар, этот акт насилия, не сломил его. Наоборот, он лишь подтвердил его правоту. Он показал, что система, призванная защищать, способна причинять боль. И Мэтамен, с разбитым носом, но не побежденный, был готов принять этот удар снова и снова, пока они не поймут. Пока они не увидят.       Агент вышел из оцепенения. В его глазах мелькнула искра ярости, смешанная с чем-то, напоминающим испуг. Он снова замахнулся, и на этот раз удар был гораздо сильнее. Мэтамен пошатнулся, но устоял на ногах. Кровь хлынула из разбитой губы, окрашивая его подбородок и воротник костюма.       В зале воцарилась мертвая тишина. Супергерои, до этого затаившие дыхание, теперь были готовы сорваться с места. Но они ждали. Ждали, затаив дыхание.       Мэтамен сплюнул кровь на пол. Его лицо было искажено болью, но в глазах по-прежнему горел странный, нечитаемый огонь.       — Вы поняли этот закон? — требовательнее повторил агент, его голос был хриплым, но твердым. Он смотрел на Мэтамена, как на сумасшедшего.       — Нет, — прошептал Мэтамен, качая головой. — Недостаточно. Ударьте меня еще раз!       В зале раздался приглушенный стон. Кто-то из супергероев не выдержал и шагнул вперед, но его остановил жест руки Мэтамена.       — Не надо, — прохрипел Мэтамен, не отводя взгляда от агента. Он встал на колени, улыбаясь кровавой улыбкой. — Ну же! Ударьте меня! Ударьте меня снова!       Его снова бьют в лицо. На этот раз удар был настолько сильным, что Мэтамен отлетел назад, ударившись затылком об грязный пол.       — Вы поняли?! — громко спросил агент, нависая над Супером.       Мэтамен не ответил сразу. Он лежал на полу, тяжело дыша, кровь стекала по его лицу, образуя темные лужицы на сером бетоне. В его глазах, несмотря на боль и унижение, горел тот же странный, нечитаемый огонь.       — Нет, — прошептал он, и в этом шепоте было больше силы, чем в любом крике. — Я все еще не понял.       Агент замер. Его лицо, до этого искаженное гневом и, возможно, даже некоторым отвращением, теперь выражало нечто иное. Недоумение перерастало в тревогу. Он смотрел на Мэтамена, на его непокорность, на его готовность принимать удары снова и снова, и что-то внутри него начало рушиться. И он, с особой жестокостью, ударил его подошвой туфли по лицу.       — О, боже! — кричит Мэтамен, его разбитые губы кривятся в блаженной улыбке. Он истерически смеётся. Смех был не радостным, а пугающим, полным безумия и какого-то извращенного восторга. — Ещё! О, да!       По залу разносятся звуки ударов. Тяжелые, глухие удары, сопровождаемые хрипами Мэтамена, которые смешались с его диким, пугающим смехом. Каждый удар, казалось, только усиливал его странное наслаждение. Агент, сам того не осознавая, стал марионеткой в руках этого сломленного, но не побежденного существа. Он бил, а Мэтамен смеялся, и в этом смехе было больше насмешки, чем в любом слове.       Супергерои в зале наблюдали за происходящим с нарастающим ужасом. Они привыкли к битвам, к боли, к жертвам. Но такого они не видели никогда. И я тоже никогда такого не видел. Я посмотрел на толпу: я видел, как Эверсерс прижал голову Макробёрста к своей груди. Я видел, как Стратогойл рыдала в плечо Громобоя. Я видел, как Громобой крепко держал за руку крылатого парня, имя которого я, к сожалению, не запомнил. Я видел, как Штормицид держалась за сердце и глубоко дышала, словно у неё началась паническая атака. Я видел Исключительного и Эластику, чьи глаза отражали неподдельный страх. На этой стороне все боялись. А на той Мэтамен безудержно веселился.       Агент, наконец, остановился. Его руки дрожали, его дыхание было прерывистым. Он смотрел на Мэтамена, на его искаженное, окровавленное лицо, на его безумные глаза, и в его собственном взгляде отражалось нечто новое – страх. Страх перед тем, чего он не мог понять, страх перед тем, что он сам создал.       Ещё чуть-чуть, и он бы превратил лицо Мэтамена в кусок кровавого мяса.       — Вы ничтожества! — он кричит, смотря на нас. — Вы все!       Агент задыхался, его голос сорвался. Он отступил от Мэтамена, словно тот был заразен. Он смотрел на нас, на супергероев, с ненавистью и презрением. Мужчина развернулся от нас, потирая костяшки пальцев.       — Уходим отсюда, — говорит он своим людям и тут же останавливается. Поворачивается.       Потому что он слышит крик Мэтамена. Этот Супер, с кровавым лицом, буквально набросился на агента, повалил его на пол. Он что-то кричал и дико смеялся, обрызгивая лицо и одежду мужчины своей кровью. Агент, ошеломленный и напуганный, попытался оттолкнуть Мэтамена, но тот был неумолим. Его хватка была железной, а безумный смех перешел в яростный рев. Охранники пытались оттащить его, но он вцепился в чужой воротник, не желая отпускать.       — Ну, пожалуйста! — бешенно кричит Мэтамен. — Умоляю, пожалуйста! Пожалуйста, отмените закон! Разрешите нам трахаться без презерватива! Разрешите нам иметь детей!       Мэтамен продолжал кричать, его голос становился все более истеричным и ужасающим. Он не просто боролся с агентом, он боролся с системой, которая лишила его всего. Я видел, как его глаза горят ненавистью, но в них также была искра чего-то более глубокого — страха, боли, отчаяния. Он был не просто жертвой, он был символом того, что мы все потеряли.       — Позвольте нам размножаться! — закричал он, и его слова пронзили зал, как стрела. — Вы не представляете, как я хочу сына! Вы не против, как я хочу стать отцом!       Агент, лежащий на полу, смотрел на Мэтамена с неподдельным ужасом. Его глаза были широко раскрыты, и в них отражалось осознание того, что он стал частью чего-то гораздо более страшного и сложного, чем он мог себе представить.       — Позвольте нам жить! — кричал Мэтамен, его голос дрожал от отчаяния и боли. — Позвольте нам быть счастливыми!       Охранникам всё же удалось оттащить Мэтамена на безопасное расстояние от агента. И я почувствовал, что это конец. Я невольно схватил Джека за руку, ожидая худшего.       — Хорошо! — вдруг агент резко и напугано кричит, отпозая назад, приподнимаясь на локтях. — Хорошо, я поговорю с властями!       Все взгляды устремились на агента, который, дрожа, смотрел на Мэтамена, а затем на нас. В его глазах больше не было презрения, только страх и растерянность.       Мэтамен, тяжело дыша, смотрел на агента. Его тело все еще сотрясалось от пережитого, но в его глазах появилась слабая искорка надежды. Он не отпускал взгляд, словно боялся, что это лишь очередная иллюзия.       Я почувствовал, как рука Джека сжимается в моей. Мы все ждали. Ждали, что будет дальше. Было ли это просто попыткой агента спасти свою шкуру, или же у Мэтамена действительно получилось?       — Я поговорю об отмене этого закона в нашей организации, — агент говорил медленно, сквозь зубы. Его лицо и рубашка было испачканы кровью. Кровью Мэтамена.       Каждый из нас, супергероев, стоял, затаив дыхание, наблюдая за этой хрупкой, выстраданной победой. В глазах Мэтамена, еще недавно пылающих безумием, теперь плескалась усталость и робкая надежда. Он кое-как принял сидячее положение.       — Нет, — он кашлянул и сплюнул кровь. — Вам нужно достучаться и до других организаций в других городах, — он говорил спокойно, непринуждённо, словно его только что не избивали, как боксёрскую грушу.       Агент, все еще дрожащий от страха и шока, кивнул, словно пытаясь осознать, что только что произошло. Он поднялся на ноги, его взгляд метался по комнате, как будто искал поддержку среди своих людей. Но они отстранились, не желая связываться с тем, что только что произошло.       — Я... Сделаю всё, что в моих силах, — произнес он, и в его голосе звучала неуверенность.       Он отозвал охранников и вот, они вместе с ним ушли. Мы стояли все на своих местах, молчали, тихие всхлипывания нарушали эту тишину. Кто-то из нас плакал от облегчения, кто-то – от осознания того, через что прошел Мэтамен. Кто-то от обычных эмоций. Я же просто не верил в то, что произошло. Мэтамен, пожертвовав своими нервами и своим лицом, обеспечил Суперам возможность вступать в брак и заводить детей. Это была победа. Победа для него. Победа для них.       Сейчас я ощущал лишь шок от происходящего. Я не чувствовал особой радости или облегчения, ведь Супером я стал совсем недавно. Я ещё не успел почувствовать себя животным, не успел ощутить на себе тяжесть этого закона, который теперь, возможно, будет отменен. Но я видел, как это важно для других. И эта надежда, эта искорка, зажженная Мэтаменом, была самым ценным, что осталось после этой схватки.       Я смотрел на Мэтамена, на его изможденное лицо, на следы борьбы, которые пугали меня. Он был сломлен, но не побежден. В его глазах, несмотря на усталость, горел огонь справедливости. Он сделал то, что казалось невозможным, и теперь эта победа, хрупкая победа, лежала перед нами, как драгоценный дар.       Джек, все еще держа мою руку, наконец-то расслабил пальцы. Его плечи опустились, и я почувствовал, как он выдыхает воздух, который, казалось, держал в себе с самого начала. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел отражение своих собственных чувств: смесь недоверия, облегчения и глубокой благодарности.       — Он сделал это, — прошептал Джек, его голос был хриплым от эмоций. А потом он радостно закричал. — Он действительно сделал это!       Крик Джека разорвал тишину, словно плотину, и высвободил сдерживаемые эмоции. Комната взорвалась ликованием. Суперы, еще недавно подавленные и испуганные, теперь обнимались, хлопали друг друга по плечам, выкрикивали слова благодарности Мэтамену.       Я смотрел на эту картину, чувствуя себя немного отстраненно. Радость была заразительной, но я все еще не мог до конца осознать масштаб произошедшего. Я был слишком нов в этом мире, чтобы по-настоящему понять, что значит жить под гнетом этого закона. Но я видел, как он влиял на других, на тех, кто жил с этим бременем годами.       И я невольно радовался с ними.       Возможно, это не просто победа для Мэтамена, но и для всех них. Он могли бы начать новую жизнь, свободную от страха и предрассудков. Они могли бы строить семьи, любить и быть любимыми, как все остальные.       Внезапно я заметил, как Мистер Исключительный, подошел к Мэтамену, его лицо было серьезным, но в глазах светилась благодарность. Он опустился на колени рядом с изможденным супергероем и положил руку ему на плечо.       — Ты сделал это, Мэтамен, — произнес Исключительный тихо, но с такой силой, что его голос прозвучал как гром. — Ты показал нам, что даже в самых темных временах есть надежда. Ты дал нам шанс на будущее, — он посмотрел на Эластику. Она просто светилась от счастья.       Мэтамен слабо улыбнулся, его глаза блестели от слез и усталости. Он попытался ответить, но голос его был слабым и хриплым.       — Я старался, — прошептал он, стараясь улыбаться, ощущая при этом боль. Он посмотрел в сторону. — Даунберст, — он сглотнул, прочистил горло. — Не поможешь? — спросил он, крутя пальцем возле своего избитого лица.       — С радостью, — сказал с лёгкой печальной, но с огромной гордостью Даунберст, качнув головой. — Мистер Мэтамен.       — Хах, нет, — Мэтамен хрипло посмеялся, пока Исключительный помогал ему встать на ноги. — Слушайте меня. С этого дня, у супергероев есть имена. Не позволяйте своим псевдонимам затмить их.       Мэтамен, опираясь на плечо Исключительного, обвел взглядом собравшихся. Его взгляд задержался на каждом лице, словно впитывая в себя эту новую реальность.       — И это... Самое важное правило для супергероя.

***

      Мы с Джеком пожали руку, понимая, что именно я выиграл это пари. Собрание оказалось действительно.. Интересным. Я пытался выкинуть всё это из головы, шагая по мокрым улицам вместе с Джеком, держа путь к его. Сегодня ночью ночую у него я. Я сжимаю сумку со своими вещами, которые взял из дома после собрания. Я ещё не переодевался. Почему-то мне не особо сильно хотелось снимать свой геройский костюм. Впервые, за всё это время, я хотел быть в нём.       Дождь моросил, смывая тяжесть и усталость дня. Фонари отражались в лужах, создавая призрачные блики. Воздух был свежим, наполненным запахом мокрого асфальта и чего-то неуловимо нового, обещающего.       — Ты в порядке? — спросил Джек, его голос был полон заботы. Я кивнул, хотя внутри меня все еще бушевали эмоции.       — Да, — я посмотрел на него. — Просто устал.       Усталость была не только физической. Это была усталость от напряжения, от неожиданных поворотов, от того, как мои представления о реальности слегка пошатнулись. Джек, казалось, понимал это без слов. Он не настаивал, просто продолжал идти рядом, его плечо иногда касалось моего, даря молчаливую поддержку.       Мы шли в тишине, нарушаемой лишь шелестом дождя и отдаленным гулом города. Я старался сосредоточиться на простых вещах: на ритме наших шагов, на прохладе воздуха, на том, как Джек иногда бросал на меня быстрые, но внимательные взгляды. Это было странное чувство – быть рядом с ним после всего, что произошло. После того, как мы оба увидели… то, что увидели.       Я все еще не мог до конца осознать произошедшее. Слова, которые были сказаны, образы, которые промелькнули перед глазами, – все это казалось сном, сюрреалистичным кошмаром, который, к счастью, закончился. Но пари было выиграно. И это было реально.       — Ты думаешь, они… — начал я, но осекся. Сложно было подобрать слова. — Сразу же побегут создавать семьи?        Я вспомнил дикие слова Мэтамена о его желании стать отцом, я вспомнил, как Мистер Исключительный и Эластика смотрели друг на друга, я вспомнил радостные ликования других Суперов. Слезы счастья и внутреннего спокойствия.       Суперам нельзя выступать в браки и иметь детей. Мэтамен растоптал этот несправедливый закон.       Джек остановился, и я почувствовал, как его внимание полностью переключилось на меня. Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидел ту же смесь умиротворённости и надежды, что и сам испытывал.       — Я не знаю, — ответил он, его голос был тихим, но уверенным. — Возможно, они радовались за тех, кому это действительно нужно, — он добро усмехнулся и прошёл мимо меня. — Пойдём. А то замёрзнем.       Я кивнул. Мы продолжили путь. Мой геройский костюм, обычно ощущавшийся как вторая кожа, сегодня казался чем-то большим. Он был не просто защитой, не просто символом. Он был свидетелем. Свидетелем того, как рушатся старые, несправедливые порядки. Свидетелем того, как рождается надежда.       Иногда Джек трогал меня за руку. Его прикосновение было легким, но ощутимым, словно он хотел убедиться, что я здесь, рядом, и что это не сон. Я не отстранялся. Наоборот, я чувствовал, как его тепло проникает сквозь ткань костюма, успокаивая и даря ощущение чего-то настоящего. Вся его рука до ладони была покрыта тканью, а вот пальцы – нет. И именно их я и ощущал. Я дотронулся до его руки в ответ. Мои пальцы коснулись его, переплелись с его. Его кожа была теплой и немного шершавой. Это было так… интимно. Мы не говорили. Слова казались излишними, даже неуместными. Все, что нужно было сказать, было сказано в этом молчаливом обмене прикосновениями. В его руке я чувствовал не только тепло, но и усталость, и решимость. В моей – облегчение, и, возможно, что-то еще, что я сам еще не мог до конца осознать. И в этом переплетении пальцев, в этом тихом, но таком красноречивом контакте, я ощущал себя... Желанным.       Дом Джека был частным, старым и немного потрепанным. Теперь я понимаю, почему он так часто ночевал у меня. Он сказал, что у него нет горячей воды. Я даже не спрашивал: он просто сказал это, как мы переступили порог. Вода шла только холодная и немного ржавая. Дом действительно был старым, с потрескавшейся краской на стенах и скрипучими половицами, которые жалобно стонали под каждым шагом. Воздух внутри был пропитан запахом сырости и старой древесины. В коридоре стоял стол, а на столе – пустые коробки из-под полуфабрикатов, пустые банки пива, мусор. Я снимаю свой шлем и ставлю на этот стол, ставлю туда же и сумку с вещами. В эту кучу хлама.       Что за жизнь ведёт этот человек? Не только распутную, но и безалаберную.       В гостиной стоял старый диван, покрытый пледом с выцветшим рисунком. На полу валялись книги и журналы, а на полках – пыльные сувениры из разных стран. Казалось, что время здесь остановилось, и Джек жил в каком-то своем, особом мире. Видимо, он был борцом с системой абсолютно во всём. Я не знал, если у него документы на этот дом, или он живёт здесь незаконно. Возможно, я слишком чопорный для такого человека, как Джек.       Когда ты становишься Супером, у тебя нет времени на свою обычную жизнь.       Я поднимаю с пола порнографический журнал, где на обложке красовалась обнажённая женская грудь, накаченная ботоксом. В природе таких больших грудей не бывает. Поверните журнал на сто восемьдесят градусов и ваши глаза будут лицезреть мужскую эрекцию. Поверите страницу журнала и вы обнаружите много интимных фотографий известных порноактрис и порноактеров.       Я перевернул страницу глянцевого журнала, и передо мной предстала пара обнажённых тел, сплетённых в неестественно вычурной позе. Глядя на эти снимки, я невольно задумался: сколько раз Джек листал эти страницы, лёжа на том самом диване, где плед уже потерял цвет от времени и частого использования? Попутно просовывая руку в штаны.       — Интересное чтиво? — раздался его хриплый голос за спиной.       Я не стал повторять к нему, позволив ему увидеть, что держу в руках. Его смех прокатился по комнате, низкий и немного циничный.       Куннилингус по часовой стрелке, куннилингус против часов стрелки. Я читаю это таким безразличным и муторным тоном, каким ещё никто никогда не читал подобные записки.       — Когда делаешь только в одну сторону, начинает болеть голова.       Я чувствую знакомый запах, исходящий от Джека. Запах был едким, горьким, тяжёло оседавший на лёгких. Я знаю этот запах как свои пять пальцев, но странность была в том, что он у меня никогда не ассоциировался с Джеком. Я поворачиваюсь и вижу: Джек, успевший переодеться в свою обычную одежду, швыряет свою сумку в угол комнаты и курит. Между его зубов разместилась поникшая, тлеющая сигарета.       — Ты куришь? — невольно вырывается из моего рта.       Целый месяц Джек уверял меня, что сигареты убивают не только лёгкие, но и мозг, что курить вредно и вообще, лучше выпить три стакана пива, чем скурить одну сигарету. И теперь я вижу его с этой самой сигаретой во рту.       Он затянулся, выпустив тонкую струйку дыма в потолок. Дым медленно растворился в полумраке комнаты, словно призрак.       — Курю, — просто ответил он, не глядя на меня. Его голос звучал устало и отстраненно. — Иногда.       «Иногда» звучало как ложь. Запах сигарет был слишком сильным, слишком въевшимся в его одежду, чтобы это было «иногда».       — Ты же говорил… — начал я, но он перебил меня резким взмахом руки.       — Эй. С кем поведёшься, от того и наберёшься, — он взял сигарету в пальцы, указывая на меня       Я молчал, не зная, что сказать. Я смотрел на него, на его уставшее лицо, на его грязную одежду, на его пропахший сигаретами дом, и понимал, что не знаю его вовсе. Я видел только маску, которую он надевал, когда мы были вместе, маску веселого и беззаботного парня. Но сейчас, здесь, в этом грязном и убогом месте, я видел его настоящего. И этот настоящий Джек мне не нравился.       — Ты можешь переодеться, — он посмотрел на мой супергеройский костюм.       И вдруг я вспомнил, что я пришёл сюда с ночёвкой. Нелепо, правда? В этом полумраке, среди запаха сырости и чего-то ещё, отдалённо напоминающего затхлость, я совершенно забыл о цели своего визита. Я киваю и беру со стола свою сумку с вещами. Когда я был в его доме в первый раз – находясь в пьяном бреду – я даже не заметил, что всё настолько плачевно. Тогда я видел только его, Джека, который заботливо уложил меня спать. Я спрятался в маленькой комнате, похожую на кладовку. После костюма я, обычно, принимаю душ, но мыться в холодной и ржавой воде я не желал.       Я достал из сумки сменную одежды — футболку и штаны. Взгляд упал на своё отражение в маленьком зеркале, висящем на стене. Я выглядел как супергерой, но в этот момент мне не хотелось быть никем, кроме обычного человека. Я быстро переоделся, стараясь не думать о том, что происходит за дверью.       Ты постоянно носишь строгие костюмы, и если ты наденешь обычную одежду, то будешь ощущать себя голым.       Когда я вышел, Джек всё ещё сидел на полу, опершись спиной о стену. Он смотрел в потолок, а сигарета уже почти дотянулась до его пальцев. Я почувствовал, как внутри меня закипает злость.       — Ты не можешь просто так курить, — произнёс я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Ты же говорил, что это вредно.       Он повернул голову в мою сторону, и в его глазах я увидел что-то, что заставило меня замереть. Это была не просто усталость — это было безразличие.       Воспоминания его радостные крики на том собрании, я не мог поверить в то, что происходит сейчас. Джек мне не отвечает, и я вспоминаю, что у него была машина. Но я уже не уверен, была ли эта машина его: может, он её украл так же, как Апогей украла цветы, чтобы подарить их Фаланге, как Макробёрст украл вещи в прачке, чтобы продать их за несколько баксов. Всё вокруг казалось украденным, фальшивым.       Я знаю, что всё это временно. Потом моё сердце снова будет трепещать, когда я буду рядом с Джеком. Когда наши руки снова случайно соприкоснуться. А может, и не случайно. Я буду ждать этого момента, как жду рассвета после самой тёмной ночи. И я буду надеяться, что в тот момент в его глазах не будет этого безразличия.       Я лежал на грязном матрасе, стараясь не думать, чем мог заниматься на нём Джек. Его комната была настолько скудной, что даже мысль о том, как он мог здесь проводить время, вызывала отвращение. В его доме была только одна кровать, поэтому он ляжет на раскладушку в другой комнате. С потолка, прямо в ведро, капает вода, отмеряя время, которое, казалось, остановилось для Джека. Мои очки небрежно лежали на тумбочке. Я ворочался, пытаясь найти удобное положение на матрасе, но каждая пружина болезненно впивалась в бок. Запах сырости и застарелой пыли проникал в лёгкие, вызывая приступы кашля. Я попытался представить себе Джека, спящего здесь, каждый день, каждую ночь. Как он справлялся с этим? Как он не сломался окончательно?       Я закрыл глаза, пытаясь заглушить звуки и запахи, но образ Джека, спящего на этом матрасе, не уходил. Я видел его, сгорбленного, сжавшегося в комок, пытающегося найти хоть какое-то подобие покоя в этом месте, которое само по себе было пыткой.       Я – ноющая спина Саймона.       Вдруг я услышал звук, который заставил моё сердце забиться быстрее. Это был шаг. Я приоткрыл глаза и увидел, как дверь медленно открывается. В проёме появился Джек, его силуэт был знакомым и одновременно чужим. Он выглядел уставшим, но в его глазах я заметил искорку. Джек вошёл в комнату, и я почувствовал, как воздух вокруг нас изменился. Он был словно светлый луч в этом мрачном пространстве, где всё казалось застывшим и безжизненным. Его волосы были растрепаны, а на щеках проступили следы усталости.       — Не спишь? — спросил он.       Его голос, такой знакомый, но сейчас звучащий как-то иначе, прорвал тишину, наполненную лишь мерным стуком капель в ведре. Я не сразу нашёл в себе силы ответить. Мой взгляд скользнул по его фигуре. Он был одет в простую, но чистую одежду, что уже было контрастом с общим убожеством комнаты. Но дело было не в одежде. Дело было в нём самом. В том, как он держался, несмотря на всё.       — Сплю, — наконец выдавил я, голос мой звучал хрипло.       Джек подошёл ближе, его шаги были тихими, почти неслышными на скрипучем полу. Он остановился у края матраса, и я почувствовал его присутствие, словно тёплый ветерок, развеивающий затхлый воздух. Он не смотрел на меня с жалостью, как я ожидал. В его глазах была… понимание? Или, может быть, просто усталость, которая позволяла ему видеть вещи такими, какие они есть, без прикрас.       — Я лягу с тобой.       Я не успел ответить, как Джек уже опустился на матрас рядом со мной. Его тело коснулось моего, и я почувствовал, как напряжение в воздухе немного ослабло. Мы лежали в полумраке, и я не мог отвести взгляд от его лица. В тусклом свете я заметил, как его губы слегка приоткрылись, будто он собирался что-то сказать, но слова не находили выхода.       — Но, Джек... — я хотел возразить.       Он перебил меня, закрыв мне рот рукой. Его прикосновение было неожиданно нежным, почти робким.       — Я не хочу спать на раскладушке, — прошептал он, его голос был хриплым от усталости.       Его рука на моих губах была одновременно и запретом, и приглашением. Я замер, чувствуя тепло его ладони, проникающее сквозь кожу. Тишина снова окутала нас, но теперь она была другой – наполненной не только стуком капель, но и едва уловимым дыханием Джека, его пульсом, который, казалось, отдавался в моей собственной груди.       Его пальцы медленно отстранились от моего рта, но рука осталась рядом, словно готовая вернуться в любой момент. Я почувствовал, как он чуть приподнялся, и его плечо коснулось моего. Это было не вторжение, а скорее осторожное прикосновение, как будто он боялся спугнуть что-то хрупкое.       Я не знал, что делать. Внутри меня бушевали эмоции, которые я не мог выразить словами. Джек был рядом, и это было одновременно и радостно, и страшно. Я не знал, как он себя чувствует, что думает, но его присутствие наполняло комнату теплом, которое я так давно не ощущал. От его близости у меня перехватило дыхание. Я чувствовал, как кровь приливает к щекам, и старался дышать ровно, чтобы он не заметил моего волнения. В этой убогой комнате, в этом забытом богом месте, его присутствие казалось нереальным, словно сон.       — Зачем ты это делаешь, Джек? — прошептал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее.       Он не ответил сразу. Я чувствовал, как он смотрит на меня, но не мог разобрать выражение его лица в полумраке. Наконец, он вздохнул и медленно отвернулся, устремив взгляд в потолок.       — Неважно, — пробормотал он. — Спасибо.       Я повернул голову, чтобы посмотреть на него. Его профиль был освещен слабым светом, проникающим сквозь грязное окно. Усталость на его лице казалась еще более глубокой, но искорка в глазах не погасла. Она мерцала, словно огонек надежды в кромешней тьме.       — За что? — спросил я, мой голос был тише, чем я ожидал.       Он снова вздохнул, и на этот раз я почувствовал, как его плечо сильнее прижалось к моему. Это было не случайное касание, а намеренное, осторожное сближение.       — Не знаю, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Просто спасибо.       Эти слова ударили меня сильнее, чем любая физическая боль. Я не знал, что сказать. Я не чувствовал себя героем, не чувствовал, что заслуживаю такой благодарности. Я всего лишь был здесь. Но, видимо, для Джека этого было достаточно. Я вспомнил наш разговор в ванной.       «По возможности спите с кем-нибудь рядом.» — я вспомнил слова психиатра.       Рука Джека, которая до этого лежала рядом, теперь медленно, почти нерешительно, легла на мою. Я не отдернул свою руку. Вместо этого я переплел наши пальцы, чувствуя, как его ладонь сжимается в ответ.