Лунная ночь на Днепре

Ивана Купала. По деревне звучат песни да топот ног, что отплясывают в такт ударам инструментов. Молодцы зазывают всех к берегу реки, где уже разгораются костры. Лань Сичэнь старается не отвлекаться на мысли, и готовит ужин для дяди. Но то и дело всплывают воспоминание о том юноше из леса. Как он помог маленькой девочке, как смотрел на него, пока лилась мелодия флейты. Эти серые глаза с лиловым отливом были омутом, что тянул вниз. Эта стать, широкие плечи, тонкая, словно девичья, талия, что подпоясана поясом красным, так хорошо оттеняющим смуглую кожу. Широкие рукава рубахи закрыли обзор на руки, но тонкие выступающие жилки на запястьях доказывали — силён. А уж голос — глубокий как звук раскаленного металла. На самом деле, Лань Сичэнь боялся. Боялся, что это волнение, что поднимал один взмах ресниц Цзян Ваньиня из глубин сердца, окажется той самой любовью. Любовью, что погубила батюшку да матушку. Но в то же время он боялся, что никогда больше не узреет этого «князя», не заговорит с ним. Словно иголка впилась в ноготь, так засели эти страхи внутри, не давая и вздохнуть. Раздался стук в избу. Лань Цижэнь устало позволил войти и почти не удивился, увидев Цзинь Гуанъяо. — Свет сему дому! А я пришёл из другого, где тебя, эр-гэ, уже заждались! Дядьку, вы как? Уже не одно поколение в семье Лань было устроено так, что один брат становится кузнецом, а второй проповедует слово Божие. Лань Сичэнь и Лань Ванцзы не стали исключением. Постигая каждый свое ремесло, они являли собой образец подражания для своего поколения. Сильные, волевые, они в юном возрасте ещё добились невероятных результатов, радуя Лань Цижэня. Ни в чём они не шли наперекор, да следовали заветам, не требуя взамен ничего. Единственный раз, когда Лань Сичэнь попросил о чем-то был, когда его друга-сироту не приняли в семинарию, просто потому что он босяк и некому было поручиться за него. Тогда Лань Цижэнь поддался уговорам племянника и дал свое слово, помогая Цзинь Гуанъяо поступить. — Твоими молитвами. Жду, когда же из семинарии мне передадут, что Цзинь Гуанъяо сложил испытания на отлично. — Ой, дядьку, поверьте, вести эти принесут, так ещё лучше будет! — Засмеялся семинарист, кланяясь мужчине. — Гляди-гляди. Сичэнь, а ну, с хаты выметайся. Мне поспать бы надобно, кости старые греть, а не на вас глядеть. Лань Сичэнь вздохнул, но исполнил волю. Оставив ужин и получив благословение, он отправился с младшим названным братом на речку. Тут уже вовсю шло празднество. Девушки бегали от молодцов, пытавшихся их схватить, в отдалении желающие плели венки. Повсюду слышался смех да песни. Особенно голосистая Ло Цинъян запевала, отплясывая вокруг костра: Ой, Купаленка, Ночка маленька. А я не спала, Золоты ключи брала, Зарю размыкала, Росу отпускала. Роса медовая, Трава шелковая. Месяц увидал Ни слова не сказал. Солнце увидало — Росу подобрало. Она сама, казалось, стала языком пламени, извиваясь во все стороны. Ноги её едва касались земли, отчего складывалось ощущение, что она парит, словно ласточка перед грозой. Вместе с остальными Лань Сичэнь начал хлопать танцовщице. К ним же поспешил Нэ Минцзюэ. — Ох, и жарко же тут, а? — Навалился на их плечи дагэ, смеясь. Рубашка его была полностью распахнута, обнажая сильную грудь, вздымающуюся часто-часто. — А ты уже чарку без нас опрокинул? Ещё и не одну? — Цзинь обиженно надул губы и сложил руки на груди, исподлобья глядя на любимого. — Свет мой, не удержался. — Усмехнулся козак и выровнявшись, притянул к себе Цзинь Гуанъяо. — Но слаще медовухи мне твои уста. Позволь испить. Лань тихо засмеялся и оставил друзей. Когда дагэ хмелел, то становился очень смелым и нежным. Вся его спесь и гнев тут же пропадали, а сам он становился похож на упитанного кота, выпрашивающего ласку. Именно будучи в таком состоянии Нэ Минцзюэ признался однажды Цзинь Гуанъяо в чувствах и обрёл счастье. Кузнец скользил между парней и девушек, здороваясь со всеми, да перекидываясь хоть парой слов. Только сердце по-прежнему было в смятении. То и дело он вглядывался в толпу, ожидая что вдруг среди всей этой гурьбы окажется хмурый «князь» с серыми глазами. «Вдруг бы случилось чудо», — убеждал себя Лань Сичэнь, понимая, что это также маловероятно как и то, что солнце встанет посреди ночи. Но все же он ждал и надеялся. «Увидеться ещё хоть раз было бы довольно», — думал. Он отказывался называть это любовью. Просто Цзян Ваньинь был…он был таким волнующим. — Лекарь Вэнь, а ты чего тут в одиночестве? — Заприметив Вэнь Цин у самой кромки воды, он подошёл, чтобы поздороваться. — а-Нин вынудил прийти. — А так бы ты возился со своими травами и пропустил бы все веселье. — За смешком последовала кара в виде тычка в плечо. Вэнь Цин был известным лекарем и старшим племянником Вэнь Жоханя. Вот только немногие знали, что на самом деле он — это она. Тот, кого все превозносили и звали к столу — была девушка, скрывавшая свою стать за широкой рубахой и штанами. Тот, кого сватали почти все родители и предлагали своих дочерей — была сама такой же девушкой. Лань Сичэнь узнал об этом случайно и клятвенно заверял лекаря, что никому и никогда не выдаст этот секрет. — Мне не нравятся эти празднества. — Честно призналась Вэнь Цин, вытягивая длинные ноги. — Знаю, но люди у нас говорливые. Если будешь избегать, то могут и заподозрить. — Грустно улыбнулся Лань Сичэнь, понижая голос. — Перестань говорить очевидное. — Скривилась Вэнь Цин. Огонь плясал своими тенями, доставая до них. С каждым мгновением, голоса становились громче. Вечер праздника становился ярче. Гусли надрывались струнами призывая присоединиться к безудержному танцу, а дудки вторили им, поднимая мелодию всё выше к небу. Все это приносило очищение, давало возможность стать белым полотном ткани, очищенным от темного воздействия потустороннего мира. Новое начало сжигало прежние мосты и устои. — Айя, лекарю! Пора нам веночки плести. — Усмехнулся Лань Сичэнь и поднялся протягивая руку подруге. Та судорожно вздохнула, и взглянула с тревогой. — Разве пристало мужам плести? — А разве нет? Не хочешь судьбу свою узнать? — Он знал, что за маской сильной и волевой скрывается та чувственная натура, что тянулась к медицине, чтобы исцелить недуги, чтобы людям жилось легче. Видел уже несколько раз как изводила себя лекарь, когда попадался особенно сложный случай. И потому закономерно полагал, что Вэнь Цин тоже бы хотелось пустить венок. Но в силу обстоятельств она не смела. А если у неё будет поддержка, то может дело и выгорит, да никто ничего не заподозрит. — Мы с дагэ и а-Яо хотим запустить. Так что, будем рады, если лекарь присоединиться к нам. Девушка поджала губы и сомневаясь пару мгновений, всё же протянула руку в ответ. Подозвав братьев, Лань Сичэнь повёл всех в сторону, где на полянке девки уже собирали свои веночки. — Ой, кузнец, и ты тоже гадать будешь? — Смущённо спрашивала одна из них, отчаянно краснея. — Та буду. Али нельзя? — Можно! Можно! Только смотри, чтобы твой венок ни с каким не сцепился вновь! — Смеялись девушки. Ло Цинъян тоже к ним подошла и получив с десяток похвал о том как она прекрасно танцевала, принялась за дело, призвав всех поспешить. — Ивана Купала не вечно. А вам бы лишь языками молоть. Вплетая ромашки в свой венок, Лань Сичэнь думал о том, что был бы рад, если бы этот венок просто уплыл и всё. Чтобы не пристал ни к чему. Да только тут же в мысли врывался образ как чуть смуглая рука смело хватает этот небольшой цветник. Далее он себе представлять не разрешал и хмурился время от времени, отгоняя наваждение. — Сестрица, а как гадание происходит? — Спросила малышка лет четырёх у старшей сестры, выбирая для той лучшие цветы. — а-Сян, смотри, мы пустим венки по реке. Они поплывут по течению и тут надо быть внимательной. Если венок пристанет к бережку, то надо подождать и посмотреть не выудит ли его кто. Да и потом пару дней надо быть начеку. Молодцы пойдут по реке и какой венок понравится, могут взять, да в село прийти. Значит суженый твой. — А если венок зацепится за другой? — Подай тот стебелёк. Если сцепляются, то значит подруги эти девушки. Или уже, или ещё будут. Их названными сёстрами тогда называют. — Э, да! И если у парубков такое, то тоже. Так я и обрёл двух братьев. — Встрял сидящий рядом с разговаривающими Цзинь Гуанъяо. — Да, наши знаменитые названные братцы. — С нежной улыбкой согласилась старшая сестра а-Сян. — Значит, сильна духовная связь между этими людьми. — Это же здорово! — Захлопала в ладоши а-Сян. — А вот если венок начнёт тонуть, то ничего хорошего не жди. И либо ты кинешься спасти его, чтобы судьба не попортилась, либо всё. Можешь и не надеяться на чувства ответные. — Сказала уже другая девушка, нервно проведя пальцами по цветам. Заслышав это, Лань прикрыл глаза. Для него это был бы идеальный вариант. Ну, потонет, да потонет. «Да-да. Только Цзян Ваньинь», — зашептал внутренний голос, волнуя кровь мыслями о миловидном юноше. «Да неужели этот один все воспоминания перечеркнёт?!», — раздраженно восклицал в мыслях кузнец, стараясь воскресить в себе страх любовных страстей. Но всё тщетно. Память о родителях стала зарубцевавшейся раной, что тревожила, но уже не так сильно. — Пора запускать! — Воскликнула Ло Цинъян и первая направилась к реке, поправляя свой пышный венок. Девушки, кто смеясь и переговариваясь, кто судорожно заканчивая вплетать цветы, кто без особого энтузиазма — двинулись за ней. На водную гладь всё опускались цветочные венцы. Лань Сичэнь подбодрил притихшую Вэнь Цин и первым запустил свой, призывая друзей последовать его примеру. И какое-то время всё было хорошо. Лекарь даже улыбнулась едва заметно, наблюдая как скользит её венок по воде. Да только тут Лань Сичэнь побледнел. Его венок вдруг начал тонуть. Мгновение и на его месте только пустота. Страх и волнение сковали всё тело, пройдясь когтистым ощущением по спине вдоль. — Ой, братец Сичэнь. — Ло Цинъян с тревогой и печалью посмотрела на кузнеца. — Ну, ничего, это ведь просто… Не успела она досказать, как Лань быстро прыгнул в воду, подняв целую тучу брызг. Венки по всей глади затрепетали, но выстояли. — Эр-гэ! — Воскликнули испуганно Нэ Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо. Пускай плавал их брат неплохо, однако же вода была до ужаса холодной, а дно глубоким, что порой и ладьи тут ходили. Лань Сичэнь упрямо плыл, выискивая в мутной воде своё. Порой он поднимался на поверхность глотнуть воздуха и братья с девушками настойчиво звали его обратно, призывали одуматься. «Да я уже пропащий», — заключал грустно кузнец и плыл, плыл, пока холод не сковал все его мышцы и мысли не начали истошно носиться в голове. «Нет…нет!». Он пытался вновь всплыть, но не мог. Тьма понемногу окружала его.