Лунная ночь на Днепре

— Так, а ну отложи молот! — Дядьку, да я ж немного. — Сичэнь! Со вздохом Лань Сичэнь отходит от кузни. Нужно было-то всего поправить подкову, а Лань Цижэнь не позволяет и этого. Медовый Спас — работать возбороняется. — А теперь, юноша, иди омойся в речке, да яблок набери у гончара Чу. Ныне мы все съели за завтраком. Этот Вэй ненасытен! — Бурчит мужчина. — Добре, дядьку. — Лань Сичэнь улыбнулся и снял кожаный фартук. Если уж дядя сам посылает к реке, грех не пойти. В сей Спас было принято окунаться, дабы грехи да все плохое с себя смыть. Если на Купала очищались огнем, то на Спас Медовый — водой. Утром была служба, которую впервые провел Цзинь Гуанъяо. Он сильно волновался и все думал увильнуть, но Лань Цижэнь скрутил ухо и заставил выйти к прихожанам. Все прошло лучше, чем кто-либо мог себе представить, и молитва во имя Господа и Богородицы была хороша. Так считали все и хвалили юного семинариста. Хотя, в свое время над бедной сиротой кто только не глумился, не веря, что тот сможет стать проводником слова Божия. — Я пошел, дядьку! — захватив парочку монет, крикнул кузнец, выбегая из дома. Невдалеке стояла Ло Цинъян с подругами, что, завидев его, знаком пригласила в их круг. Замахав руками, Лань поспешил дальше, извинившись негромко. Вот Вэнь Цюнлин выслушивает от Вэнь Цин нарекания на счёт того, что он забыл рецепт какого-то лекарства. — Ты хоть понимаешь, что человека так погубишь, а не спасёшь? Совсем уж умом тронулся? — Но гэ… — Ещё раз рецепт! Лань Сичэнь сочувственно кивнул младшему Вэню на ходу. Отвлёкшись, он случайно столкнулся с Вэнь Чао, что шёл навстречу. — Да ты глаза разуй, кузнец! — М, извините, паныч. Грубости бы так и хотели сорваться с языка, но воспитание и понимание, что младший сын Вэнь Жоханя может и пожаловаться старосте, а того не хотелось расстраивать, сдерживали. Потому через силу Лань Сичэнь улыбнулся и направился к лесу. Протоптанная тропинка вела всё дальше и дальше, пока солнце приятно пригревало. Летние деньки заканчивались и хотелось выпить их как родниковую чистую воду до капли. Ветер трепал пучки волос, выбившиеся из стройной косы, пока шаг всё ускорялся, а смех так и норовил вырваться. В этот час Лань Сичэнь чувствовал себя как у Бога за пазухой, готовый ко всему и на всё. Душа его возносилась всё выше и выше. Речка показалась перед очами и он задышал чаще. На берегу сидел уже Цзян Ваньинь. Князь был одет в длинный фиолетовый кафтан, а две босые ноги поглаживали траву. Погружённый в мысли, Цзян и не заметил, что уж не одинок. — Поймал! Резко обнимая любимого со спины, Лань Сичэнь прижал к себе, устраиваясь позади. — Сичэнь! Ну, как малёк какой! — Русал раздражённо зашипел, пытаясь вырваться. — Не пущу! Мой светоч. Цзян Ваньинь тяжело вздохнул и стараясь отвернуть голову в сторону, улыбнулся. Это было так приятно для него, что он не знал как же выразить словами то чувство, которое захватывало его существо. Его цзе всё сказывала с грустной улыбкой, что это любовь, да подталкивала чаще встречаться с кузнецом, а он…боялся. И желал этого. — Я уж думал не придёшь. — Да надо было спасать Вэй-сюна. С губ Цзяна сорвался мучительный стон негодования. — Что он опять натворил? — Да всего лишь все яблоки, что мы в церкви освятили, съел. Вот, после пойду за новыми. — Голодранец мелкий. Вот вернётся он в воду… — Светоч, смилуйся! — Лань Сичэнь засмеялся тихо, зажмурившись. — Да не подумаю! — У, какой грозный князь! Я так боюсь. — Вот и правильно. На полпути они встретились в поцелуе, больно ударяясь зубами, но лишь зашипели да продолжили. Касания становились всё ярче, когда Лань оторвался от губ любимого и огладив щёку того, прошептал: — Дядько наказал омыться ещё. Поможешь? Русал хмыкнул и в одно движение поднялся с кузнецом на руках. Лань Сичэнь лишь захихикал. К воде они быстро подошли и едва вошёл Цзян в воду, та оплела его, сняла кафтан и появился у него хвост — сиреневого цвета, как поздняя сирень иль глубокие сумерки. — Не дашь мне раздеться? — Поинтересовался Лань. — Я уже пару раз тебя раздевал. Ещё один справлюсь. — С неловкостью быстро проговорил князь и в одно мгновение рубаха и штаны холщовые полетели на берег, что с теплотой отозвался на силу своего властителя. — Айя. Каков хитрец! Они нырнули вместе. Речка встретила их прохладой и умиротворением. Лань Сичэнь без труда мог разглядеть вокруг себя солнечные лучи, которые пробивались сквозь водную гладь. Они огибали его стан и также ласкали тело русала рядом. Сильный толстый хвост, поджарый смуглый живот, длинные руки и широкую спину. На груди сиял медальон с незамысловатым узором — оберег от сил, что могут навредить. Там же магически была вплетена лента Лань Сичэня, подаренная во время признания. Обычно медальон прятался, но в особо хорошем настроении, Цзян Ваньинь выставлял его напоказ и делал белую полоску ткани чуть заметнее. В такие моменты мавки и русалки старались подавить смешки и твёрдо заверяли, что всё хорошо, хотя сами от той гордости и того как трепетно их князь держит что-то настолько мелкое и казалось бы не особо важное — готовы были кататься со смеху по всему широкому дну. «Ваньинь. Какой же ты…», — восхищенно пронеслось в голове Лань Сичэня, но тут воздуха стало резко не хватать и он всё же вынырнул. Слушать очередной выговор подобно Вэнь Цюнлину, не хотелось. — Ты всё дольше держишься. Скоро жабры отрастишь. — Цзян Ваньинь вынурнул следом, чуть поддерживая тело кузнеца. — Пф. До моего света мне ещё далеко. Они ещё несколько раз ныряли и поднимались, а между, плавали неспешно на самой поверхности. После устроились на берегу, греясь на солнце. — А мне яблок ты принесёшь? — Цзян с любопытством посмотрел на Ланя. — Ты право слово, как конь какой. Хех. Хотя, вспоминая как ты… — Сичэнь! Лань состроил саму невинность и лишь облизнул губы. — Принесу. Эх, раньше это было увлекательней. — Чего это вдруг? — Мы в детстве с а-Яо и дагэ тайком пролазили в сад гончара и тырили яблочки. Белый налив, самый сочный, самый лучший. Гончар, конечно, ловил нас, даже пару раз розгами стягал с одобрения дядюшки, но… Цзян Ваньинь задумчиво поковырял землю ногтем. — А почему не с Лань Ванцзы? — а-Чжань…он не любил проказы. — Лань Сичэнь с грустью надул губы. Какое-то время они молчали, что слышалось лишь стрекотанье стрекоз, кружившихся над водой. — И сейчас ты бы хотел своровать? Разве это не грех по вашему Богу? — Русал перекатился на живот, рассматривая кузнеца, что облокотился об осоку. — Грех, но я бы заплатил потом! Ну, знаешь, как бы… — Лань Сичэнь почесал затылок. Цзян Ваньинь видел его растерянным не в первый раз, но почему-то именно сейчас, уличив в такой непоследовательности, в груди что-то расцвело. Что-то, чему он не давал названия и давил. Лань Сичэнь должен жить. Он принадлежит Яви. «Пока», — прошептал голос внутри. Встряхнув головой, русал ухмыльнулся и предложил: — Так, пошли воровать. В чём проблема? На это нечего было ответить Ланю. Подумав с минуту, кивнул. Не веря в происходящее, Лань Сичэнь повёл любимого в человечьем обличьи к селу, где у неприметного серого дома раскинулся целый сад, огороженный тыном. Сад сей принадлежал гончару Чу Ваньнину и его подмастерью — Мо Вэюю. Лучшие горшки и фигурки у каждой семьи были сделаны старательными руками ремесленника, что знал своё искусство в совершенстве. Он брал немного, чаще принимал в оплату или яйца свежие, или молоко парное. А если принести ему пряников медовых — то вообще, он даже вызовется печку поправить в хате чужой. Но такая доброта сочеталась со строгостью и жёсткостью. Много гончар не балакал и предпочитал дело всему. Да и жил он отстранённо. В жизнь села особо не вникал, к нему лишь с просьбами и приходили, а сам он предпочитал быть вдали от суеты. — Так, как надобно воровать? — Прищурившись, спросил Цзян. — Ну, в тыне есть прореха. Мы через неё пробираемся и всё. Дальше уже яблочек можно набрать, пока гончар где-то. — А сейчас он где? — Да может в доме. Сложно сказать. — Пожал беспечно плечами Лань Сичэнь и направился к лазу. Если уж вспоминать былое, так вспоминать. С трудом просунувшись, он оказался в саду. Цзян Ваньинь силой чуть смягчил ветви и пролез следом. — А мне так сделать? — Ты не просил. Яблоки зелёные да красные ярко светились в лучах солнца, так и подзывая к себе. Потерев руки, пара принялась за дело, набивая карманы. Но не прошло и пары минут, как перед ними появился, словно из-под земли вырос, мужчина в заляпанной глиной рубахе. — И как объяснитесь? Страх и азарт всколыхнулись в сердце Лань Сичэня и он уже хотел попробовать сбежать, но Цзян Ваньинь закатил глаза и удержал его за локоть. — Простите, господин… — Начал было Цзян, но тут его прервали. — Учителю, да пустите их! Они ж явно ничего дурного не замышляли. Лань Сичэнь нам вон, третьего дня даже колесо починил. — Рядом появился Мо Вэюй, с улыбкой подмигивая, пока полотенцем оттирал руки от глиняных комков. — Они крали яблоки. — Эм, это моя оплошность. — Сдался Лань Сичэнь и чуть поклонился. — Я просто поминал нынче как к вам пробирался, пока малой был и вот. — Я уж думал, ты вырос. — Холодно отозвался Чу Ваньнин и, отвернувшись, зашагал в дом, чтобы продолжить работу. — Вот это да. Я постараюсь его смягчить, абы твой дядько не узнал, но и ты на глаза не попадайся, добре? — Хлопнул по плечу Мо. — Сговорились. Вот тебе монеты. Мне просто яблоки как раз для дядьки и нужны. — О, как. Хорошо. Рви сколько надо и выходи через калитку. А то учителя точно удар хватит. — Засмеялся подмастерье. Когда яблочки были собраны и они покидали сад, Лань Сичэнь ещё раз извинился перед хозяевами. Но вместо того, чтобы направиться домой, направились они вместе с Цзян Ваньинем на окраину леса, где разделили «улов» пополам. — Весело же. — Цокнул русал. — Ой, словно ты с Вэй-сюном ничего такого не учинял. — Язык без костей. Ну, всё. Вернётся, ему конец. Лань засмеялся, наблюдая как лицо возлюбленного становится пунцовым от гнева и смущения. Для него не было милее картины, чем эта. — Светоч мой. — Кузнец подошёл ближе и обняв тонкую талию, поцеловал русала в щёку и столкнул их лбами. — Ты невозможен, Лань Сичэнь. — Всё для тебя, мой княже. Очищение огнём, водой…сегодня Лань Сичэнь мог сказать, что очистился ещё и любовью. А Цзян Ваньинь лишь вторить тихо тому, впервые принимая то, что жаром опаляло казалось бы мёртвую грудь.