Лунная ночь на Днепре

Время нещадно крутило своё веретено, смеясь, словно малышка-мавка. Поток спокойных дней оказался разбит о пороги тревоги, и брызги предвестия начали бередить души. Нэ Минцзюэ отправился на Сечь — приходили все более дурные вести. Говорили, басурмане прорвались к главным городам и ещё немного — пойдут по всей земле. В село уже пребывали погорельцы с разорённых мест. Все они были напуганы, вздрагивали от каждого шороха. Лань Ванцзы и Цзинь Гуанъяо старались успокоить народ, ведя проповеди, напоминали о Боге. Каждый день жители молились в тесной церкви, вознося просьбы о том, чтобы нависшая беда — миновала их. С каждым днём взгляд Вэй Усяня становился все мрачнее, а норов словно бы кротче. По крайней мере в присутствии других. Лань Цижэнь не раз пытался расспросить, что знает ведьмак, но тот лишь качал головой да стоял в стороне, пока возлюбленный читал слово Божье. Только рядом с Лань Ванцзы Вэй Усянь продолжал быть таким же задорным и весёлым, пускай временами и замирал от одолевавших его мыслей. Лань Сичэнь боялся. Он опасался за брата, за дядю, за село. Потому ковал пуще прежнего, пряча кровавые тряпицы. Кашель сгибал его пополам, не давал продохнуть. Слабость пыталась загнать в постель, но он сильнее сопротивлялся — уже знавал, что от недуга нет лекарства. Вэнь Цин была в ярости, когда принудительно осмотрела его, рухнувшего у неё на глазах. — Ты понимаешь, что злая сухота это…это приговор! Он понимал. Слыхал как от белой чумы умирали. Чахли на глазах. Его матушка так и сгинула. А теперь настала, видимо его очередь. — Сичэнь-сюн…я могу отсрочить, но не спасти. Ты не поправишься. — Лекаря трясло, она зажмурила глаза и постаралась, чтобы голос звучал спокойно, но слова давались тяжело. Лань Сичэнь был первым её другом, столь светлым и хорошим человеком — так почему он должен был умирать на её глазах?! Почему она ничего не может? — Вэнь Цин. — Кузнец слабо улыбнулся и положил свою руку на руку лекаря. — Я все понимаю. И прошу об одном. Не говори никому о том. Не к чему им знать. Скривившись, Вэнь отвернула голову, ощущая обречённость. Такую же она ощущала всего несколько раз и что странно, казалось, подобное было недавно. — Добре. Не скажу. Но скрывать хворь от Цзян Ваньиня было невозможно. Каждый вечер русал ласково держал кузнеца в своих руках, подмечая бледность, ощущая как чаще рядом кричат вороны. Видел. И переживал. Но одновременно, желал того, чтобы жизнь в Яви Лань Сичэня оборвалась. Чтобы сквозь обряд и смерть, тот пришёл к нему навечно. Цзян Ваньинь корил себя за эти мысли, но ничего не мог поделать. Ведь это был шанс. Шанс быть вместе, коли Явь более была непригодна для жизни Ланя. — Что беспокоит мой свет? — Вопрошал Лань Сичэнь счастливо улыбаясь. — Твой лик. — А что с ним? — Я слышу как вороны все громче поют рядом с тобой. Кузнец вздохнул и сжал руку любимого. Он и не надеялся, что надолго сокроет свое состояние. Но так скоро… — Светоч… — Я понимаю, что ты не хочешь беспокоить никого. Это твоя природа такая. — Цзян Ваньинь ухмыльнулся. — Только времени все меньше. Понимаешь это, Лань Сичэнь? Понимать бег времени, принимать его — разве способен человек охватить разумом то, что Богом выше него самого устроено? И каждый день, каждый час спускаясь в вечность, проходит сквозь всех живых существ. Родился, жил и умер. Простой оборот. Но пролетает словно миг, в котором ты можешь любить и ненавидеть, горевать и ликовать, выживать и существовать. Лань Сичэнь понимал: недолго. И страстно желал взять все от сегодня. Испить мгновение и окунуться в омут с головой. Здесь и сейчас — не после, потом. Потому что есть дорогое сердцу и оно так близко к нему, что хочется плакать иной раз от того как больно оставлять за собой все. — Ты…ты можешь быть со мной. — Тихо бормочет русал, прикрывая глаза. Он боялся этих слов как глубоких водоворотов, но не сказать — не мог. — Я? Как житель Нави? — Да. — Как? — Простой обряд, да главное тебя не должны отпевать церковники. Иначе душа твоя устремится дальше. И…я думаю, что ты попадешь в саму Правь. Или к вашему Богу. Не знаю. Обряд. Лань Сичэнь вздрагивает. Он много видел церковных обрядов. Обрядов обычных на удачу и счастье. Да тот же Ивана Купала, на котором они с любимым оказались связаны — разве не обряд? Но здесь нужно было сознательно отказать диди в праве отпеть его душу, стать частью того, что казалось бы и было в его житии, да только не так ярко, ведь оно подспудно шло, не выходя на свет. — Я. — Не лезь впереди воза. — Цзян Ваньинь заставляет замолчать, целуя руку кузнеца. — Не прост выбор. Но чему я и научился от сестры и тебя, так тому, что приму тебя в любом случае. Люблю. И ничего поделать не могу. Лань Сичэнь стремительно потянулся к лицу любимого и поцеловал. Нежно, трепетно. Вложив всё, что мог и не мог. Это не первый поцелуй. Не последний. Это новый цветок на цветущей ветви вишни, искрящийся белизной любви. И прорастая в сердцах и душах, любовь открывает в нас то, что было неведомо нам самим в себе, ведь новый поток, новое дыхание смешивается с нашим, порождая что-то третье.