Лунная ночь на Днепре

Воды неслись спешно вперёд. Осенняя свежесть так и витала в воздухе. Вэнь Цин чувствовала словно бы что-то было не так, но она никак не могла взять в толк что. Замерев у самой воды, она вдохнула полной грудью, позволяя плечам чуть опуститься. Позволяя на время расслабиться, не прятаться за маской. И на мгновение забыть о тех ужасах, что ей пришлось повидать в последние дни. Сейчас в лекарской было тихо, а если что случится — Вэнь Цюнлин обещал позвать. Опустившись на колени, она коснулась рукой воды и почувствовала приятную прохладу, что мягко оплела ладонь. Лекарь вздрогнула. Это было знакомо! Она ощущала это когда-то! Но когда? Как? — Я выживаю из ума, видимо. — Она резко вытянула ладонь из потока и прижала к груди. Ответ был рядом, но прятался в тени, оставаясь лишь ощущениями. Теми неведомыми, безумными. Волны становятся тревожнее, бьются о берег, нервно, словно гоня. Разрываясь между желаниями и ощущениями, Вэнь Цин смотрит на воду и чётко произносит, обращаясь в пустоту: — Что сталось? Ветер крепчает. Внутри что-то так и шепчет: это оно! Не останавливайся! И Вэнь Цин сжимая зубы до скрежета, задаёт вопрос громче. — Что?! Я не отступлюсь. Мне нужны ответы. И в плеске волн слышится усталый вздох. Такой тяжёлый, такой обречённый. Поток приостанавливается и, из глубин, воды поднимают девушку. Русалку. Её кожа прозрачна, серые глаза смотрят бесцветно, а тонкие бескровные губы сжаты в полоску. На шее этой незнакомки бусы. Двенадцать белых бусин-жемчужинок с одной красной между ними. И Вэнь Цин вдруг осознаёт, что очень хочет прикоснуться к этому украшению. — Ты смеешь звать? Смеешь тревожить воды? — Смею. И буду. Ты. Ты кажешься такой знакомой, я почти уверена, что знаю тебя, но…кто ты? — Вэнь сглатывает ком в горле. Сердце почему-то ноет, отчаянно трепыхается в груди. — Я? — Девушка склоняет голову набок и рябь проходит по всему её телу. — Я владычица над водными просторами. — Но как тебя зовут? — Разве это важно? — Важно, чёрт побери! Важно! — «Это оно, всего один кусочек и вся мозаика сложится». Владычица молчала. Она замерла, пока потоки оплетали её тело, её длинный сиренево-зелёный хвост, блестящий от маленьких капель на чешуе. Лекарь уже хотела повторить вопрос, когда ответ был, наконец, дан: — Цзян Яньли. — Яньли…а-Ли. — Голову пронзает боль. Внутри горит огнём, показывая — чего-то не хватает. Что-то забрано. — Не надо, а-Цин. Прекрати. На лице Владычицы впервые отражается эмоция — беспокойство. — Я хочу знать! Скажи! Почему уже так долго я ощущаю себя обманутой? Почему мучителен каждый день? Вэнь Цин отмахивается от боли и заходит в реку, останавливаясь в нескольких шагах от Владычицы. — Ты не хочешь знать… — Да что ты понимаешь? Почему ты решаешь за меня? Почему все решают за меня что лучше? — Голос дрожал и ломался. — Дядя решил, что мне следует притворяться мужчиной, ты решила, что мне лучше чего-то не знать! Довольно! Это моя жизнь! Холодная вода отступила от лекаря и потянулась к своей Владычице, словно бы испуганно. — Я всего лишь хочу защити… — Вот не надо! Все хотят защитить меня, только никто не спросил нужна ли мне защита! Хватит! Поведай мне! Цзян Яньли была растеряна. Она коснулась бус и ничего не ответила. А Вэнь Цин осознала, что ей необходимо сейчас. — Цзян Яньли. Дай мне эти бусины. Сейчас. Немедленно. — … — Немедленно, а-Ли. Владычица медленно пальцами проводит по белым и красным жемчужинам, едва заметно дрожа. Природа вокруг становится мрачнее. Солнце, что шло на закат, резко закрывается густыми тучами, подгоняемыми стремительным ветром. Деревья истошно шелестят, словно стараясь достучаться до кого-то, предупредить. Но их голос заглушается шумом воды, что тянется к Вэнь Цин, но тут же отходит назад. Одежды лекаря уже невероятно мокры, сама она чувствует холод, но не позволяет себе отступиться. — Если отдам, то ты вспомнишь. — Это моя память? — Твои воспоминания. О…о наших встречах. — И кто их забрал? — Я. Дыхание Вэнь Цин сбивается. Она до последнего надеялась, что это кто-то проделал с ней такое, что кто-то посторонний…но не эта прекрасная девушка, заставляющая одним своим видом сердце замирать, а руки тянутся к тонкой талии. — Ты. Ты забрала мою память. — Я не хотела, чтобы ты страдала. Чтобы выбирала между семьёй и… — Ах, не хотела. А эта зияющая дыра внутри?! А это ощущение, что чего-то не хватает?! По твоему, мне было хорошо с этим? Цзян Яньли молчала. Вода жалась к ней, пытаясь удержать выше, не позволяя упасть. — Верни мне меня. Не тебе решать, что я выберу. — Да. Да. Ты права. — Цзян Яньли зажмуривается и сдёргивает с себя бусы. Белые и красная жемчужинки падают в реку и устремляются к Вэнь Цин, что не успевает даже ничего сделать, как все тринадцать впечатываются в грудь, растворяясь в теле. Голоса, ощущения, чувства, трепетные поцелуи под ивой — всё это огромной волной сносит лекаря и она падает назад, теряя ощущение реальности. Но её подхватывают, а грустные серые глаза смотрят в её, пока с губ Цзян Яньли срывается неразличимый шёпот. Темнота не становится спасением. Скорее она обостряет всё. Вэнь заново проживает моменты счастья, но сколько горечи теперь в этом свете. Когда последняя встреча, наконец, вплетается в полотно её памяти, она открывает глаза. Мягкая трава и холод земли. Рядом Цзян Яньли, что сидя на коленях, гладит зайца. Тот доверчиво подставляет спинку и солнце понемногу выглядывает из-за туч. Кожа русалки теперь не кажется такой уж прозрачной. — Как ты, а-Цин? — Хрипло спрашивает Цзян Яньли, не поднимая глаз. — Ты забрала у меня нашу любовь. — Это не вопрос. Это утверждение, граничащее с обвинением. — Я думала, что так будет лучше. — Кому? Тебе? Чтобы не принимать ни отказ, ни согласие? — а-Цин… — Нет! Я молчать не собираюсь. Ты с самой первой встречи делала это. И даже когда мы сблизились — что ты сделала? То же самое! Ты решила за нас обеих! Цзян Яньли почесала зайца за ушком и выдохнула. Теперь, не имея столь страшной тайны на груди, она ощущала спокойствие. Наверное, так себя чувствовали обреченные, приговорённые Марой к забвению. — Поначалу это было, чтобы защитить Навь. А потом…чтобы не заставлять тебя выбирать. Чтобы не было боли. Я желаю тебе только счастья. — Счастья. — Вэнь Цин покачала головой и сжала виски. — А то, что я люблю тебя — пустой звук? Что я не легла бы с тобой тогда под ивой, если бы не ощущала к тебе сильные чувства? Ты думаешь я так легко могу… — Но, а-Цин. Я русалка. Почти владычица. — Почти? — Я почти приняла титул. Мои силы растут. И мои чары…это всё они. — Ты думаешь, что все мои чувства из-за твоей силы? — Я никогда не могла контролировать их хорошо. Потому и рассталась со своим нареченным. Лекарь рыкнула и резко придвинулась к Цзян Яньли, напугав зайца. Тот тут же ускакал, оставляя их одних. — Цзян Яньли. Я не глупа, чтобы не подумать об этом ещё при нашей первой встрече. Я понимала это. И может вначале ты имела власть надо мной. Но не в сей час. Мои чувства — это мои чувства! Вэнь Цин на контрасте с резким, отрывистым шепотом, взяла русалку за руку и нежно провела пальцами по холодной коже. Чуть шершавая, но приятная. А ещё на вкус солёная — это лекарь помнила точно. — Что же, ты сильнее меня? — Голос Цзян звучал надломанно, с болью. — А ты думала нет? — Хмыкнула Вэнь и опустила голову. Мысли роились в её голове осенним грибным дождём, пока руки оглаживали мелкие шрамы от рыбацких крючков да ножей. Цзян Яньли частенько портила улов мужчинам, спасая несчастных рыбешек. — а-Цин. Я почти растворилась в воде. Приняла титул владычицы. Я…я всё дальше от тебя. От Яви. Понимаешь? — Намекаешь, что как токмо ты станешь владычицей, так всё? — Лекарь прищурилась. — Да. Моя породительница, нынешняя владычица, лишь потому не растворилась в омуте, что является душой пришлой. То есть… — Она умерла как человек? — Да. Была ведьмой, а потом её потопили. Отец был сражён её характером и волей, а потому предложил союз, отдавая себя и все свои владения. Так мне сказывали. — Так?.. — Да. — Цзян Яньли улыбнулась и прикусила губу, смотря перед собой. — Я же дитя Нави. От начала и до конца. — От начала и до конца… Вэнь Цин зажмурилась. Она понимала, что значит эта фраза. В одну из встреч русалка поведала о том, что родилась без души, мёртвой. Никогда не принадлежала Яви — её кровь холодна и медленна. — Значит, ты растворишься в водах? И я не смогу тебя видеть? — Ну, почему же? Я буду в каждой капле, в каждом… — Это не одно и то же, Цзян Яньли! — Лекарь покачала головой, обрывая речь. — Но это всё, что я могу предложить. — Тихий шёпот и кожа будущей Владычицы вновь начинает становиться тоньше. Вэнь Цин испуганно старается схватить сильнее руку Цзян. В памяти так и вспыхивает как она обнаружила тело матери. Искромсанное, в луже крови. Тогда она замерла и не могла оторвать взгляд от стеклянных глаз мамы. Глаз, что теперь не светились нежностью и теплом, а были бездонными ямами, в которые нещадно упала её счастливая пора. Губы больше не шептали названия растений, не рассказывали как их правильно собирать. Они открылись в безвучном крике, который живая девочка подхватила, падая на колени. Дядя Жохань, гостивший в тот момент, успел подхватить маленького а-Нина и не позволил тому смотреть на смерть. А вот для Вэнь Цин было поздно. Слишком поздно. Вздрагивая, лекарь начинает дышать чаще. — Ты пропадаешь. А я не готова остаться одна. Опять. — а-Цин. — Цзян Яньли поворачивается всем телом к любимой и нежно проводит свободной рукой по живой румяной щеке. — У тебя ведь есть семья. Вэнь Цин содрогается всем телом, словно её сейчас вырвет. Семья. Именно это слово повторяла из раза в раз мама, скрывая очередной синяк, очередной ушиб от дядей. Семья. Именно это привело к тому, что сейчас Вэнь Цин не может подойти к матери и попросить объяснить особенно сложный рецепт мази, или спросить совета как жить вернее на свете. Семья. Всё ради семьи. — а-Цин. — Цзян Яньли удивлённо хлопает глазами. Девушка перед ней плачет, слёзы так и текут, но Вэнь будто и не замечает. Она приехала сюда издалека, потому что дядя Кэсин попросил. Потому что дядя Жохань решил наладить торговые связи. Потому что а-Нину нужно сменить условия проживания — он слишком часто болел в родных местах. Цзян Яньли тянет её к себе и обнимает. Прижимает так крепко, так словно Вэнь Цин весь мир. Тихий шепот живой разносится по реке, отдаваясь болью в сердце будущей владычицы: — Не хочу оставаться одна.