Лондонский воришка

Лондон, ночь Дождь хлещет по брусчатке, смывая следы спешки. Туман клубится в переулках, а вой сирен вдали режут сырой воздух. Чимин, закутанный в чёрный плащ, скользит вдоль стен, его шаги заглушает шум ливня. В руках у него кожаная сумка, где тихо позвякивают украденные драгоценности: сапфировые кольца, бриллиантовые ожерелья, пара золотых часов с гравировкой, несколько пачек налички — добыча из дома жирного богатея на Оксфорд-стрит. Он провёл несколько часов в особняке за коваными воротами, бесшумно двигаясь по мраморным полам, мимо патрулирующих территорию охранников, словно тень. Он не просто воровал, он проводил точечную операцию, безжалостно «облегчая» кошельки тем, кто даже не заметит потери очередного символа статуса стоимостью в годовой бюджет небольшой больницы. Взлом был продуман до мелочей: сигнализация отключена за минуту, камеры ослеплены лазерной указкой, замки поддались ловким пальцам, словно сами хотели раскрыть свои секреты. Но один из охранников заметил его, когда воришка покидал место преступления, его тень слишком резво рванула от забора в переулок. Раздались крики и выстрелы в воздух, сообщение об ограблении было передано полиции, и уже через минуту сирены завыли в соседнем квартале. Полиция оказалась быстрее, чем он рассчитывал. Сирены воют в двух кварталах, их звук режет сырой воздух, и Чимин ускоряет шаг. Адреналин бьёт в виски, сердце колотится, но его губы кривятся в дерзкой ухмылке: он живёт ради этого риска, ради этого бурлящего адреналина в крови. Тусклый неоновый свет вывески «The Black Raven» мигает в узком переулке, маня, как маяк. Бар — идеальное укрытие, затерянное в лабиринте лондонских улочек, где полиция вряд ли станет его искать. Дверь скрипит, впуская его в тёплый полумрак. Запах виски, свежей мяты и старого дерева обволакивает, смешиваясь с лёгким дымом сигарет. В углу двое завсегдатаев спорят о вчерашнем матче, их голоса тонут в треске бильярдных шаров, катящихся по потёртому столу. За стойкой стоит бармен, высокий парень с платиновыми волосами, лениво натирающий до блеска бокал. Его чёрная рубашка расстёгнута на пару верхних пуговиц, открывая острые ключицы, а взгляд холодный и острый, как лезвие, цепляется за Чимина, едва тот переступает порог. Бейдж на рубашке гласит: Юнги. — Потерялся, котёнок? — голос Юнги низкий, с лёгкой хрипотцой, в нём сквозит насмешка, но есть и что-то ещё, почти заманчивое. Он прищуривает один глаз и проверяет, хорошо ли отполировал бокал, поднимая его ближе к свету тусклой лампы над стойкой. — Или от кого-то убегаешь? Чимин стягивает капюшон, открывая лицо. Его тёмные волосы, влажные от дождя, прилипли ко лбу, капли воды стекают по вискам, а в глазах смесь азарта и дерзости, как у человека, который знает, что выиграет в любой игре. Он подходит к стойке, небрежно опираясь на неё локтями, и окидывает Юнги взглядом, задерживаясь на его руках, ловко сжимающих шейкер. Пальцы Юнги тонкие, но сильные, с проступающими венами, и Чимин невольно представляет, как эти руки могли бы сжимать что-то ещё. — Сделай мне мохито, красавчик, — говорит Чимин с лёгкой улыбкой, его голос мягкий, но с подтекстом, который невозможно игнорировать. — И, может, я расскажу, от кого убегаю. Юнги приподнимает бровь, но уголок его губ дёргается в едва заметной улыбке. Он ставит шейкер, берёт лайм и разрезает его одним движением ножа, словно это часть какого-то ритуала. Его пальцы работают уверенно: сок лайма выдавливается в высокий стакан, листья мяты рвутся с лёгким хрустом, ром льётся тонкой струйкой, а кубики льда звякают, падая в стекло. Чимин следит за каждым движением завороженно, замечая, как вены проступают на запястьях Юнги, как его пальцы чуть задерживаются на веточке мяты, украшающей коктейль. Юнги подвигает мохито к Чимину и их пальцы почти соприкасаются, когда тот берёт стакан. Лёгкое касание, от которого по коже пробегает ток. — За счёт заведения. Пей и выкладывай, что натворил, — Юнги наклоняется ближе, его голос становится тише, почти интимным. Свет лампы падает на его лицо, подчёркивая резкие скулы и тёмные глаза с кошачьим разрезом. Чимин делает глоток, мятный холод обжигает горло, но не тушит жар в груди, который разгорается под взглядом Юнги. Он наклоняется навстречу, сокращая расстояние, и шепчет, почти касаясь уха Юнги: — А если я скажу, что у меня есть бриллиант, который идеально подойдёт к твоим глазам? Юнги фыркает, но его взгляд темнеет, в нём мелькает что-то хищное, почти опасное. Сирены снаружи становятся громче, их вой прорезает шум дождя, и Чимин невольно напрягается, его пальцы сжимают стакан чуть сильнее. Юнги это замечает. Не говоря ни слова, он кивает в сторону задней двери, скрытой за тяжёлой бордовой шторой. — Допивай мохито и идём. У меня есть местечко получше, чем этот бар. Чимин одним глотком осушает стакан, оставляя на дне лишь мятую веточку мяты, и следует за Юнги. Они проскальзывают через чёрный ход, минуя ящики с пустыми бутылками и узкий коридор, пахнущий сыростью и металлом. Дождь хлещет по плечам, но Юнги уверенно ведёт его через лабиринт переулков, где свет фонарей едва пробивается сквозь туман. Они останавливаются у старого кирпичного дома в паре кварталов от бара, и Юнги, не оглядываясь, открывает дверь, пропуская Чимина внутрь.

***

Квартира Юнги маленькая и тесная, но тёплая, пропитанная запахом кофе и воска. Потёртый кожаный диван завален журналами, парой свитеров и потрёпанной тетрадью с набросками стихов. На полках виниловые пластинки, несколько книг по музыке и коробка с гитарными струнами. На подоконнике горят три свечи в стеклянных банках, их пламя дрожит, отбрасывая золотистые тени на стены. Старый постер рэпера висит над деревянным столом, а радиоприёмник в углу тихо шипит, ловя обрывки джаза. Скидывая плащ, Чимин предстаёт в изысканном, но опасном обличие. Чёрный жакет безупречного кроя сидит на нём как влитой, подчёркивая линию плеч. Из-под его полы виднеется дорогая белая рубашка, прилипшая к коже от сырости. Но главное это брюки. Сшитые из мягчайшей матовой кожи, они не просто сидят по фигуре, они облегают его бёдра с почти неприличной точностью, подчёркивая и мощь, и грацию, заставляя взгляд задерживаться на каждой линии. Юнги заходит следом, бросая ключи на стол с глухим стуком. Его рубашка помятая и влажная после дождя, рукава закатаны, обнажают тонкие запястья с проступающими венами. Он смотрит на Чимина, склонив голову набок, и в его взгляде смесь любопытства и чего-то более глубокого, почти осязаемого. — А у тебя уютно, — Чимин ухмыляется, вальяжно разваливаясь на диване. Он тянется к свече на столе, проводя пальцем над пламенем, играя с огнём, и его глаза блестят, отражая свет. — Ты всегда пускаешь незнакомцев в свою квартиру? — Только тех, кто заказывает мохито, и воришек, с языком острее ножа, — Юнги садится рядом, его колено касается бедра Чимина, и воздух в комнате тяжелеет, словно заряженный электричеством. Свет свечей отражается в его глазах, делая их почти золотыми. — Что стащил на этот раз? Кольца? Часы? Или, может, чьё-то сердце? Чимин смеётся, его голос звонкий, но с лёгкой хрипотцой, которая выдаёт волнение. Он наклоняется ближе, его пальцы скользят по рукаву Юнги, задерживаясь на ткани, словно невзначай, но с явным намерением. — Может, и сердце, — шепчет он, его глаза блестят в полумраке. — Но я могу поделиться добычей… если ты будешь хорошим мальчиком. Юнги ловит его запястье, сжимая с лёгкой силой, и притягивает ближе. Их лица почти соприкасаются, дыхание смешивается, пахнущее мятой от мохито и чем-то терпким, как виски. Свет свечей дрожит, отбрасывая тени на их кожу, подчёркивая линию скул Юнги и мягкие изгибы пухлых губ Чимина. — Осторожнее, котёнок, — Юнги говорит тихо, его голос почти рычит, и в нём чувствуется предупреждение, смешанное с желанием, — ты играешь с огнём. Чимин не отступает. Его губы касаются губ Юнги сначала легко, дразняще, как будто пробуя на вкус, но поцелуй быстро становится жадным, горячим, с привкусом мяты и рома. Юнги отвечает, его руки скользят по спине Чимина, прижимая его ближе, пока их тела не прижимаются друг к другу. Чимин тянется к пуговицам на рубашке и, расправившись с ними, стягивает её с плеч, его пальцы зарываются в платиновые волосы, слегка потянув, чтобы услышать, как Юнги выдыхает резче. — Ты хоть понимаешь, во что ввязался, Чимин? — Юнги отрывается на секунду, его губы блестят, а глаза горят ярче свечей, освещающих комнату. За несколько дней, что они не виделись, он успел соскучиться. — О, я всегда знаю, что делаю, милый, — Чимин смеётся, но его голос дрожит от нетерпения. Он кусает Юнги за нижнюю губу, дразня, и тот отвечает, прижимая его к спинке дивана с такой силой, что дерево скрипит.

***

Ночь растворяется в их движениях, в жаре их тел, в дрожащем свете свечей. Юнги прижимает Чимина к дивану, его руки скользят под его одежду, медленно поднимая ткань, обнажая гладкую, горячую кожу. Пальцы Юнги проходят по рёбрам Чимина, задерживаясь на изгибе талии, и тот выгибается навстречу, его дыхание учащается, становится прерывистым. Юнги наклоняется, касаясь губами шеи Чимина, оставляя лёгкие, но ощутимые укусы, которые вызывают у того тихие вздохи. Кожа Чимина пылает под его прикосновениями, а свет свечей подчёркивает каждый изгиб его тела, каждый мускул, напрягающийся от удовольствия. Чимин впивается пальцами в плечи Юнги, его ногти оставляют красноватые полосы, которые тут же скрываются в полумраке. — Дразнишь? — Чимин шепчет, его голос дрожит, но в нём всё ещё есть искра дерзости. Он тянет Юнги за волосы, заставляя того поднять взгляд, и их глаза встречаются, в них смесь желания, вызова и чего-то почти уязвимого. — Давай, покажи, на что способен, красавчик. Юнги ухмыляется, его пальцы скользят ниже, расстёгивая пуговицу на брюках Чимина. Он делает это медленно, намеренно, наслаждаясь тем, как Чимин нетерпеливо ёрзает под ним, его бёдра приподнимаются, требуя большего. Одежда Чимина падает на пол, за ней следует рубашка Юнги, и их кожа соприкасается, такая горячая и чуть влажная от напряжения. Юнги проводит языком по ключице Чимина, спускаясь к груди, и тот выгибается сильнее, его дыхание срывается на низкий стон. Запах воска от свечей смешивается с мятным послевкусием мохито, всё ещё ощутимым на их губах, когда Юнги возвращается к ним, целуя глубоко, почти отчаянно. Чимин не сдаётся, он перехватывает инициативу, переворачивая Юнги на спину с ловкостью, выдающей его воровскую натуру. Его пальцы скользят по груди Юнги, задерживаясь на каждом изгибе, будто запоминая. Он наклоняется, целуя его медленно, дразняще, кусая за мочку уха, пока Юнги не рычит, его руки сжимают бёдра Чимина, притягивая ближе. Джинсы Юнги падают на пол, присоединяясь к разбросанной одежде, и комната наполняется звуками: шорохом ткани, прерывистым дыханием, низкими стонами, которые сливаются с джазом из радиоприёмника, мягко звучащим на фоне. Юнги возвращает контроль, прижимая Чимина обратно к дивану. Его губы находят чувствительную точку у основания шеи, и тот вздрагивает, его пальцы цепляются за спину Юнги, оставляя красноватые следы. Юнги двигается медленно, но уверенно, его руки скользят по бёдрам Чимина, сжимая их с такой силой, что тот тихо шипит, но его глаза блестят от удовольствия. Поцелуями-бабочками Юнги опускается ниже, его горячее дыхание обжигает кожу живота Чимина, а затем… он берёт его член в рот. Чимин резко вскрикивает, его спина дугой выгибается от неожиданного наслаждения. Пальцы бессильно впиваются в ткань дивана, когда язык Юнги совершает точные, выверенные движения. То медленные и манящие, то быстрые и требовательные. Чимин что-то бессвязно шепчет, его голос срывается на хриплый стон, когда Юнги полностью насаживается на пульсирующий орган, не оставляя ни секунды передышки. Его дыхание превращается в серию коротких, рваных всхлипов. Свет свечей дрожит, отбрасывая танцующие тени на их сплетённые тела: на смуглую кожу Чимина и платиновые волосы Юнги, склонившегося над ним в немом преклонении. Каждое движение языка Юнги заставляет Чимина терять остатки контроля, его бёдра непроизвольно дёргаются, но сильные руки Юнги уверенно удерживают его на месте, позволяя наслаждаться каждой секундой этого сладкого томления. — Юнги… я сейчас… я не могу больше… — голос Чимина срывается на высокой ноте, его пальцы судорожно впиваются в волосы Юнги. Юнги медленно отрывается от него с влажным звуком, его взгляд тёмный и полный обожания. Он прикладывает палец к искусанным губам Чимина, заставляя того замолчать. — Кончишь, когда я скажу, — его голос низкий, властный, но в глубине глаз теплится нежность. — Ни секундой раньше. Чимин остаётся лежать на спине, согнув ноги в коленях, его грудь быстро вздымается, а взгляд затуманен желанием. Он смотрит, как Юнги встаёт с кровати и идёт к тумбочке. Пока тот наклоняется, чтобы достать лубрикант и презервативы, Чимин с тихим стоном тянется рукой к своему возбуждённому, изнывающему от нетерпения члену. Но его движение не остаётся незамеченным. Юнги оборачивается, и его взгляд, тёмный и тяжёлый, полный безраздельной власти, останавливает руку Чимина на полпути. Парень замирает, а затем на его влажных, приоткрытых губах расцветает медленная, лукавая ухмылка. Он убирает руку, но словно в насмешку, проводит кончиком языка по верхней губе, заставляя её блестеть в тусклом свете. Юнги молча подходит к дивану, останавливаясь рядом. Его член находится в боевой готовности и уже истекает предэякулятом. Он не говорит ни слова, просто смотрит вниз на Чимина тем самым пронизывающим взглядом, который сам по себе приказ. Чимин понимает с полуслова. Он приподнимается на локте, и его ловкие пальчики обхватывают твёрдый, увитый венами член. Со сдавленным, почти благоговейным стоном Чимин пробует языком блестящую головку, а затем наклоняется, чтобы принять полностью в рот. Его язык скользит по напряжённой плоти, лаская и исследуя каждый сантиметр, его губы смыкаются вокруг, и он погружается в ритм, заставляющий Юнги откинуть голову назад с низким стоном. Но долго наслаждаться этим мужчина не намерен. Его пальцы вплетаются в тёмные волосы Чимина, мягко, но неумолимо фиксируя его голову. Он начинает двигать бёдрами, задавая глубокий, мерный ритм, входя в его влажный, гостеприимный рот всё глубже, с каждым разом достигая самой глотки. Чимин лишь постанывает, его тело сладострастно выгибается, полностью отдаваясь власти Юнги. Через несколько таких мощных толчков Юнги отстраняется, заставляя Чимина с жалобным всхлипом отпустить его. В его глазах уже не только власть, но и нетерпение. Он быстро растягивает любимого, затем надевает презерватив, наносит лубрикант и мощным движением, закинув ноги Чимина себе на плечи, входит в него одним глубоким толчком, заставляя того вскрикнуть от лёгкой боли и блаженства. Юнги замирает на мгновение, войдя в него, и в эту бесконечно растянутую секунду его взгляд пьёт каждую деталь картины под ним. Он видит, как губы Чимина, припухшие от поцелуев, разомкнуты в беззвучном стоне, как веки трепещут, а на длинных влажных ресницах играет свет свечей. Он видит, как по гладкой шее, запрокинутой в порыве, бегут тени от их движений, и как на её изгибе пульсирует жилка. Эта картина завораживает. И это зрелище… Чимин, полностью отдавшийся, растворившийся в ощущениях, наполняет Юнги не просто страстью, а чем-то гораздо более глубоким и всепоглощающим. Грудь его сжимается от щемящей нежности, смешанной с животным торжеством обладания. На его обычно собранном, чуть насмешливом лице происходит странная, прекрасная метаморфоза. Суровые складки у рта разглаживаются, а во взгляде, обычно колком и оценивающем, теперь пляшут тёплые искры: обожание, преклонение, безумная радость от этой близости с любимым человеком. Он наклоняется, и его губы, грубые и нежные одновременно, прикасаются к веку Чимина, к уголку его рта, к манящей шее, словно он пытается запечатлеть каждую частицу этого момента, запечатлеть в памяти пьянящее чувство полного единения. Их движения уже не яростные и не неистовые. Два тела становятся одним целым, одним пульсом бьющей через край энергии. Каждый жест говорит, о любви и доверии. Каждый стон звучит как молитва. Они движутся в идеальном, выверенном сердцем ритме, словно всегда знали этот путь друг к другу. Они больше не борются за лидерство. Они просто есть. Два сердца, бьющиеся в унисон. Два тела, слившиеся в порыве страсти и любви. Две души, нашедшие, наконец, общую цель в ослепительной вспышке взаимного доверия. После они лежат на диване, тяжело дыша. Чимин прижимается к груди Юнги, его пальцы лениво рисуют узоры на его коже, следуя за линиями мускулов, освещённых тёплым светом свечей. Свет уличного фонаря просачивается через шторы, смешиваясь с мерцанием пламени. Радиоприёмник продолжает играть, и мелодия саксофона кажется продолжением их дыхания. — Может, мне стоит почаще грабить богатеев, если после вылазки ты меня так хорошо встречаешь, — Чимин шепчет, его голос мягкий, но с привычной искрой. Он поднимает взгляд, встречаясь с глазами Юнги, и его губы изгибаются в лукавой улыбке. Юнги хмыкает, проводя рукой по его волосам, слегка растрепав их. Он притягивает Чимина для ленивого, тёплого поцелуя, его пальцы скользят по шее Чимина, задерживаясь на пульсирующей венке. — Завязывай с этим, котёнок, или я сам тебя поймаю, — Юнги говорит с лёгкой угрозой, но его глаза теплеют. — А потом свяжу покрепче и буду заниматься с тобой любовью круглосуточно. Чимин смеётся, его смех звонкий, но мягкий, и он прижимается ближе, позволяя ночи укрыть их своим молчанием. Но даже в этой блаженной неге, в этом полном слиянии души и тела, они оба знают правду. Чимин не сможет завязать. Ему нужен этот неповторимый привкус опасности на языке, этот головокружительный адреналин, растекающийся по венам жгучим нектаром. Быть может завтра или через месяц, он снова наденет свой чёрный шёлк, как вторую кожу, и уйдёт в ночь, чтобы вернуться с холодом драгоценностей в сумке. Он продаст их с ловкостью фокусника, а все вырученные деньги превратятся в пакеты продуктов, в новые краски и мячики, в тёплые куртки для ребятишек из детского дома на окраине города. Он знает цену голодному взгляду и одиночеству в казённой кровати, и эта боль гонит его снова и снова на рискованный шаг. А Юнги… Юнги будет ждать. Как всегда. С кружкой остывшего кофе и приглушённым радио. Он будет стирать с его рубашек следы чужой пыли, прятать в потайной ящик его «трофеи» и снова прикрывать его своей невозмутимостью перед любым, кто посмеет поинтересоваться его котёнком. Потому что его любовь — это не клетка, а убежище. Не запрет, а тихое «возвращайся целым». И пока Чимин крадёт у богатых, чтобы одарить тех, у кого ничего нет, Юнги будет его вечным причалом, его молчаливым соучастником, его нерушимой крепостью.

Конец.