сердце семьи

Всё началось в ту ночь, когда люди высадились на Луне, а Ду Жуан покинула уют околоплодных вод своей матери. Пройдёт ещё девятнадцать лет, прежде чем она сама станет матерью. А за два года до этого её рассмешит студент-второкурсник, он будет смешить её всю жизнь, но это перестанет делать её счастливой. У них родится четверо детей, и каждого из них Ду Жуан будет безмерно любить и требовать в ответ такой же безмерной, всепоглощающей любви. Взрослеть и чувствовать, как жилу твоей руки и сердце Ду Жуан соединяет общая дрожь — это никогда не быть одиноким. Но и никогда не быть одному. Особенно когда ты младший в семье и с рождения стремишься к тишине. Сначала ищешь её, желаешь её, надеешься обрести, только позже понимаешь, что ты здесь за тем, чтобы тишину создавать. Потому что носишь её в себе. В доме полном людей, техники, игрушек, домашних животных и всего-всего что составляет уют современного жилища, нельзя услышать себя. Это была, пожалуй, любовь к одиночеству, но в довольно странной, не простой форме. Когда Чонгук оставался один, ему хотелось к чему-то прислушиваться; другие мешали это делать. Всегда чей-то шёпот, взрыв смеха, Ду Жуан напевает себе под нос, пока готовит или стирает. Он отвоёвывал право уединяться и всегда слышал в спину шутки братьев о том, зачем ему это уединение понадобилось. Можно было бы попытаться им объяснить, Чонгук пытался тысячу раз, но когда у тебя старшие братья – близнецы, что ни дня не провели друг без друга, то в их глазах это ты скорее неполноценен, может быть даже покалечен, раз родился без родственной души в комплекте. В итоге дружить со своими братьями и не чувствовать себя лишним не получалось. А между ним и старшей сестрой почти десятилетняя разница. И это десятилетие — это культурный контекст, словарный запас, чувственный опыт, амбиции, мода и даже эмодзи. Всё это хорошо понятно Хеён, но ничего не значит для Чонгука. Была вероятность пропасть на фоне своей семьи, раствориться в них или же превратиться в социальный конструкт, набравшись понемногу от каждого и таким образом создать себя. Чонгук мог бы вырасти оглушённым, если бы Тэхён не подрался с Иджуном, а потом не пришёл к нему домой мириться. Ду Жуан заставила их обняться и простоять так несколько минут (с тех пор Тэхён и Иджун –бэсти, а того, кого любит Иджун, любит и Дасоль). Они втроём проводили много времени вместе, но иногда близнецам было не до Тэхёна, пришедшего в гости, и он шёл поболтать с мелким. Не к Хеён же было идти. Тем более в семье Чон женщины обладали двумя примечательными способностями: беспрекословно подчинять и плакать беззвучно. А в присутствии Хеён немело 99% мужчин, такой красивой и безупречной она казалась. Тэхён молча наблюдал за тем, как она готовит, отвечал на вопросы, если его спрашивали, и на этом их общение заканчивалось. И оставался Чонгук, игривый как котёнок, но чурающийся чужаков. Про таких взрослых говорят «самодостаточный», про таких детей говорят «у него задержка в развитии» или «особенный ребёнок». А Чонгуку просто мешал шум. Давай делать тишину, говорил он, если Тэхён приходил подонимать вопросами. Чонгук, может, и провёл бы с ним время, если бы Тэхён приходил не от скуки и не от того, что сегодня всем другим до него нет дела. Но именно Тэхён научил его сосредотачиваться на своих мыслях, всегда терпеливо ожидал, пока Чонгук сформулирует то, что хочет сказать. Внимание Тэхёна льстило и заставляло чувствовать себя важным. Из-за него становилось понятнее, что вообще происходит, почему дома такая напряжённая обстановка, хотя все улыбаются и даже изредка смеются. Чонгук понял всё, когда стал старше. И то потому, что Тэхён подсказал. А Чонгук к этому моменту уже ощущал себя далеко залетевшей птицей, у которой нет выхода, кроме как лететь над океаном, даже зная, что земли ей больше не увидать. Когда Чонгук поспешно покидал дом, его никто не останавливал. Тэхён сидел на ступеньках у крыльца и смотрел. Напоследок Чонгук взглянул в ответ и увидел в чужих глазах то, что чувствовал сам — тот же укор и тот же ужас измученной полётом птицы. А в последствие оказалось, что ошибся. Ким Тэхён с самого начала был тем ребёнком, которого всегда хотела Ду Жуан. Если бы легенда о сотворении мира родилась на севере, то первыми словами священной книги были бы: «Вначале была метель». Солнечное зимнее утро ослепляет и заставляет опускать взгляд. Чонгук думал, что всю дорогу от аэропорта до дома будет смотреть в окно и заново вспоминать пространство, дома, улицы, себя в них. А в итоге дремлет, прикрыв глаза: он здесь уже был. Кем же он был? Он больше не мог вспомнить, кто он такой. Или нет, он всё-таки это знал, он был сплошным ходячим несчастьем. И его семья, которую он так долго не видел, с удовольствием это подтвердит. Пандемия застала Чонгука в Индонезии. Он уже собирался вернуться, но опоздал, пока тратил время на выдумывание причин, чтобы это сделать. Дома остались люди, но никто не ждал. Работа, новые знакомства, время наедине с собой залечивали раны. Когда Хеён позвонила (а звонит она не чаще раза в месяц), Чонгук был на вершине удовольствия, вернулся с самого удачного свидания в жизни. А теперь и не вспомнишь, каково это. Около дома не почищен снег, у крыльца разбросаны детские игрушки. Чонгуку кажется, что из окон за ним следят сотни глаз, и он специально туда не смотрит. В коридоре никто не встречает, то ли из милости, то ли из позиции: «много чести». Обувь Чонгука теряется в океане чужой. На кухне тоже никого нет, из чего можно предположить, что и во всём доме тоже никого нет. Вот это уже неожиданный поворот. У кофе-машины стоит забытая кем-то кружка, в раковине грязные тарелки, посреди стола ваза с печеньем. Всё это — картина привычная глазу. От печенья с шоколадной крошкой слабеет под коленками. Так вкусно бывает только тогда, когда ешь что-то, приготовленное с любовью. Чонгук двигает вазу поближе к себе. Всё, печенье, ты в заложниках. Пока жуёт, слышит звук подъезжающих машин, затем хлопают дверцы, входная дверь и топот большого количества ног.Чонгука стискивают в объятиях, едва он успевает понять, кто перед ним. Так по-медвежьи сжать может только Иджун. А вот сжать по-медвежьи и оставить чмок на щеке – это уже Дасоль. Хеён выглядит необъятной, она не говорила, что снова беременна. — Мам! — кричит она, — Твой неблагодарный младший сын вернулся! Ду Жуан идёт с распростёртыми объятиями, едва не спотыкается, потому что маленькая девочка, которую Чонгук помнит младенцем, врезается ему в ноги и вопит. Ду Жуан обнимает поверх неё, целует в обе щёки и мешает поднять на руки малышку, что отчаянно дёргает за одежду. — Какой ты красивый! — Мама! — Подними меня! — Куколка! Девчонка обнимает обеими руками за шею, и уже с нею вместе обнимает Чонгук остальных. Теряется в ароматах и прикосновениях, жёны братьев зацеловывают его так, словно скучали больше, чем сам Чонгук скучал по своему дому. Отовсюду вопросы, Чонгук едва ли отвечает на половину, поесть не отказывается. — Четыре года не было дома, и даже не удосужились встретить. — Надо было предупредить, что рейс перенесли, — Иджун потрепал за волосы ровно так, как делал, пока Чонгук был ребёнком. — Я предупредил. — Кого? – сразу несколько голосов. — Меня, — крикнула Хеён откуда-то с лестницы. Двигается она преувеличенно осторожно, медленно передвигает ногами и комично шарит руками вокруг, словно идёт в темноте. Кажется, что её живот тяжелее её самой. — Сестричкин брат! – Дасоль стукнул кулаком по плечу, Чонгук толкнул бы в ответ, да руки заняты ребёнком. Гвалт от большого количества голосов превысил всяческое терпение Ду Жуан, тем более что Чонгук или не слышал её вопросов, или не отвечал на них, перебитый кем-то другим. После её окрика, такого который доказывает, что в ней течёт стойкая и здоровая кровь, члены семьи разошлись по своим делам как по команде. И тогда Чонгук увидел его. Стоит, оперевшись плечом о косяк, руки скрещены на груди, рукава кардигана закатаны до локтей. Брюки со стрелками, белые шерстяные носки, очки висят на цепочке вокруг шеи. Вид образцового семьянина, у которого налажен быт с кроткой красавицей-женой, обед всегда в одно и то же время, а отпуск запланирован минимум на год вперёд. В воспоминаниях Чонгука Тэхён выглядел совсем иначе. И этот образ не накладывается на то, что он видит перед собой. Куколка ёрзает на руках, но Чонгук не отпустит ни за что на свете. Прикоснуться к Тэхёну без преграды в виде другого, хоть и маленького человека, он не может. Объятия формальные с обеих сторон. Ду Жуан заталкивает в духовку противень с курицей, а у Чонгука урчит в животе. Он закидывает в рот печенье, что каким-то образом снова оказалось под рукой. — Клянусь, мама, это лучшее, что я ел за всё последнее время. Комплимент искренний, но не соизмерим с тем румянцем, что покрывает щёки Ду Жуан. Маму, оказывается, можно смутить. — Теперь веришь, что у тебя золотые руки? – Ду Жуан обращается к кому-то, кто стоит у Чонгука за спиной. К белому кардигану. – Чонгук был самым спокойным ребёнком в семье, пока дело не касалось еды. Угодить его вкусам мне удавалось крайне редко, сегодня он любил одно, завтра он это уже ненавидел. Тэхёну на кухне нет равных, — это уже застывшему Чонгуку. Есть еду, приготовленную руками Тэхёна, и наслаждаться ею, всё равно, что прыгнуть с обрыва ради чувства полёта. Усмешка застывает на губах, а аппетит пропадает. Тэхён никогда не страдал излишней скромностью. — Я не так давно стал хорош на кухне, до твоего мастерства ещё расти и расти. — Льстец, — сказала Ду Жуан, целуя Тэхёна в щёку, — Заправь кофе-машину, пока я накрываю на стол. У меня тут голодный ребёнок. — А что в этой семье голоден только я один? – Чонгук хмурится. — Это ненадолго, — отвечает Ду Жуан, — Ртов в этом доме достаточно, и они постоянно что-то жуют. — Мы уже ели, — говорит Иджун, — Праздничный семейный завтрак. Помнишь, на углу Мэйн-стрит было кафе? У него сменился хозяин, и сейчас они подают самые вкусные круассаны с сыром. Мне очень хотелось всех угостить. Иджуну не свойственно хвастовство, и вряд ли так уж хочется впечатлить младшего брата. Скорее он считает своей главной ценностью платежеспособность. Капитализм придаёт ей основополагающее значение. Так же, как и сексуальности. Чонгук забывает о ребёнке на руках до момента, пока она не дёргает его за волосы в попытке добиться внимания. Темп её передвижения неуклюжий галоп. Чтобы не стоять столбом, Чонгук присаживается за стол, но неловкости это не убавляет. За ним со всех сторон ухаживают люди, а он вместо того, чтобы расслабиться, насторожился пуще прежнего. — Если бы мы знали, что ты прилетаешь сегодня, взяли бы тебя с собой. Но ты ведь как тот пёс, от тебя никогда ничего не дождёшься. — Дасоль уводит последнюю печеньку у Чонгука из-под носа и мрачно улыбается. — Это пёс ждал, а не его, — вставляет ремарку Иджун. Ему свойственно понимать любую мысль Дасоля. — Какой пёс? – спрашивает отец Чонгука, заглянувший на кухню в поисках чего-то, что он так и не нашёл, окинув беглым взглядом пространство. — Хатико, — говорит Дасоль. — Чонгук! – кричит откуда-то из глубины дома Хеён, — ЧОНГУК! — Чонгук! – вторит ей детский голосок. Девочка оказывается на кухне намного быстрее, чем её мать. На колени забирается деловитыми, отработанными движениями. Чонгук осторожно поддерживает её, непосредственность свою унаследовала от Ду Жуан, не иначе. — Чонгук, — ещё раз зовёт малышка, —Чонгук, женись на мне! — Заманчивое предложение, Куколка, но я… — Не женись на женщине, которую ты совсем не знаешь! Последовавшее за этим молчание, позволило Чонгуку почувствовать наступающую ярость. Он оскалился в подобие улыбки. — Мы обсуждали ситуацию, — говорит храбрая Ду Жуан, — Но никто из нас не говорил ничего неподобающего. — Нет, Чонгук, правда, не женись! Чонгук отводит выбившуюся прядь волос девочке за ухо и шепчет так, чтобы слышала только она: — Твой подарок у меня в чемодане. Сходи проверь. Вероятно, это плохая идея отправлять любопытную пятилетку рыться в своих вещах, но и орать при ней на взрослых, которых она любит, тоже не лучшая идея. — Ничего не хочу слышать, — говорит Чонгук, когда запыхавшаяся Хеён входит на кухню. – Я знал, куда еду, и что каждый из вас может мне сказать. Наверное, я даже могу предположить, что каждый из вас может подумать обо мне. Так вот, мне наплевать. — Не разговаривай так в присутствии матери! – Иджун, конечно, на страже приличий. — Нет, я как раз должен сказать это в присутствии матери. Я больше не ранимое существо, которому вредно знать правду. Я женюсь, потому что хочу этого. И я приведу в этот дом свою девушку, так же как и мои братья приводили своих. И ты, мама, будешь любезна с ней, деликатно узнаешь всё, что тебе необходимо знать о выборе твоего сына. И ты будешь рада за меня. — Почему ты всегда устраиваешь сцены? – это уже Дасоль. — Нам и так тяжело, — Хеён всхлипывает. — Прояви милосердие, если ума не хватает на тактичность и сопереживание, — говорит Иджун и отводит взгляд. — Замолчите, — тихо говорит Ду Жуан, и все замолкают. Но лучше бы она кричала. – Я скучала по тебе, Чонгук. Последнее, чего я хочу, это чтобы ты делал не то, чего ты на самом деле хочешь. Ты можешь жениться, если хочешь этого, но это не значит, что этого хочу я. Я никогда не обманывала своих детей и не собираюсь начинать. — Если бы ты иногда щадила нас, хоть иногда, и позволяла себе соврать, жить в этом доме было бы сильно легче, —Чонгуку обманывать надоело тоже. Хеён плачет, но не понятно из-за чего. Маму жалко или брата. Тэхён молча ставит перед Чонгуком кружку кофе. По одному только цвету становится ясно, что сливок добавлено ровно столько, сколько предпочитает Чонгук. Эта превосходная память и демонстрация внимания хорошенько злят. Тэхёну не присуще обманывать, он умеет вводить в заблуждение, сам того не подозревая. Или подозревая? Можно ли предположить, что Тэхён став свидетелем сцены, в кои-то веки выбрал не сторону всей семьи, а сторону одного только Чонгука? Вот уж вряд ли. — Прости меня, — говорит Ду Жуан и кладёт свою руку поверх Чонгуковых. Прикосновения этих холодных рук совсем не похоже на те, что знакомы с детства. —Позавтракай, а потом поговорим наедине. — Прости меня тоже, —говорит Чонгук. Когда его окружают незнакомые люди, он отлично себя слышит. Но когда это делает его семья, он сбивается и путается, а уж если где-то в периметре находится Тэхён, так и совсем пропадает связь. — Тебе не трудно сделать мне кофе с пенкой? — Дасоля никогда нельзя было назвать тонко чувствующим человеком, и не обладал он мастерством заполнения пауз, но этот его простодушный вопрос снял напряжение, охватившее всех. — Раз плюнуть! – отвечает Тэхён. И они оба смеются как ненормальные. Тэхён всегда был близок с твоими братьями, Чонгук. Но не с тобой. Новизна присутствия быстро проходит, и на Чонгука перестают обращать внимание, едва он успевает ответить на несколько вопросов. Хеён и Иджун спорят о том, чью ёлку поставить. По необыкновенной случайности оба озаботились покупкой праздничного дерева. Иджун привёз с рынка ель и уже выгрузил около гаража, а Хеён заказала доставку с предоплатой, которую уже не вернуть. Уступить беременной женщине требует Хеён. Уступить младшему брату требует Иджун. Тем более в прошлом году его не было с семьёй на Рождество, и он хочет возместить своё тогдашнее отсутствие. — Но не с помощью моей ёлки! – неумолимость Хеён напоминает Чонгуку о том, какой она была. Самое удивительное в ней то, что нет на земле другой женщины, которая обладала бы такими крепкими нервами. Собственный чемодан Чонгук находит посреди гостиной, а племянницы и след простыл. Вещи в целости и сохранности, что странно, ведь было получено полнейшее разрешение на то, чтобы всё раскидать. Родительский дом полон людей на каждое Рождество без исключений. Разница в том только, что раньше у Чонгука было тут своё место. И он надеется, что оно всё ещё за ним сохранилось. Стены на втором этаже перекрашены, в рамках для фотографий несколько новых фото: Хеён с дочкой на коленях, Ду Жуан и Иджун, Куколка в платье принцессы. Дверь, в комнату, что когда-то принадлежала Чонгуку, заперта. Ещё один повод поссориться с семьёй. Чонгук стоит посреди коридора и чувствует себя потерявшимся, а взрыв хохота откуда-то снизу добавляет грусти. Он идёт спросить, где ему остановиться, но у лестницы сталкивается с Хеён. Она не высмеяла положение Чонгука, хотя по обыкновению должна была это сделать, так уж в этой семье принято выражать свои чувства, но Хеён, видимо, чувствует себя виноватой за то, что пропустила сообщение о переносе рейса. Они останавливаются около двери в самом конце коридора. И Чонгук забирает свои слова обратно о том, что Хеён чувствует себя виноватой. Потому что не может не быть розыгрышем то, что ему придётся ночевать в комнате Тэхёна. Сестра легко толкает дверь и входит первой. — Это не моя комната. — Нет, но кровать тут твоя, и спать ты будешь здесь. Комната и в правду заполнена его старыми вещами. И старыми вещами самой Хеён и близнецов. Книжный шкаф забит под завязку и только на половину книгами. Свежей выглядит только кровать у дальней стены, а остальное так, словно к этим вещам давно не прикасались с любовью. В пыльной поверхности зеркала отражается молодой человек с чёрными глазами и острыми скулами. — Это не моя комната, — зачем-то повторяет Чонгук. — Не знаю, какой совет я могла бы тебе дать, или какой совет я в праве тебе давать, но, Чонгук, ты не единственный кому тяжело. Мама справлялась с твоим отсутствием так, как только способна справиться женщина с потерей своего самого любимого человека. — Хеён, пожалуйста! — И пока тебя не было, то, что ты самый любимый ребёнок, чувствовалось ещё сильнее. Я говорю это не для того, чтобы причинить боль тебе или себе, а для того, чтобы ты проявил милосердие. Иджун сказал тебе об этом, и я говорю. Не создавай дополнительных проблем, если можешь. — Предлагаешь мне быть удобным, хотя сама такой никогда не была. Зачем ты так? — Я не предлагаю быть удобным, я прошу любви и уважения. — Я тоже, — тихо отвечает Чонгук. Он не представлял себе, что между ним и сестрой когда-либо мог состояться такой разговор. Они всегда, все четверо, соперничали за любовь Ду Жуан, но никогда не признавались в этом и не говорили об этом вслух. На кухню он возвращается спустя четверть часа, умытый и переодетый в удобные, старые джинсы и рубашку, накинутую поверх лонгслива. Ду Жуан пила кофе и вошедшего Чонгука усадила рядом с собой. Его кофе стоял нетронутым и давно остывшим. Тэхён остался за спиной у столешницы, он снял свой кардиган, оставшись в белой футболке, фартук завязан на небрежный узел. То, что он возится с тестом, понятно и дураку. Запивать горячий омлет остывшим кофе настолько обыденно для Чонгука, что он чувствует себя так, словно никогда никуда и не уезжал. — Вечером будет сильный ветер со снегом, — говорит Ду Жуан, блокируя экран смартфона, — И почему современное поколение так боится называть вещи своими именами? «Сильный ветер со снегом» — это метель. Почему бы не сказать, что вечером будет метель? Раньше поэты описывали мир новыми словами, давали названия явлениям, событиям и чувствам. И всё уже давно поименовано, а люди вместо того, чтобы выучить эти слова, начинают переименовывать явления, чувства и события ими названные. — Наверно от того, что мы хотим жить жизнь так, — говорит Чонгук, сразу приписав себя к противоположному лагерю, — Словно живём эту жизнь самыми первыми. — Высокомерно в стиле моего младшего сына, — смеётся Ду Жуан, но нельзя понять добрый ли это смех или насмешка. Чонгук теряется и отвлекается, прислушиваясь к движениям Тэхёна позади. — Очень вкусно, мам, — говорит в итоге Чонгук. Должен быть какой-то способ общения с матерью, кроме борьбы против неё или против себя. – Я домашней еды не ел лет сто. — Ох, Чонгук, — воркует она, — Я слишком мало учила тебя. Кормить себя – это жизненно необходимый навык. — И я им владею, — Чонгук улыбается. — Заставлять других людей готовить для тебя – это немного не тот навык. — Но мне никто не отказывает. — Ещё бы, —Ду Жуан смотрит прямо в глаза, — Ты же мой прекрасный сын. Сердце Чонгука забилось с настойчивостью, яростью и надеждой. — Ну, мама, — только и смог жалобно прошептать он. — Хорошо ли готовит твоя девушка? Сначала отвлечь комплементом, а потом лобовая атака. Попробуй вырасти уравновешенным рядом с такой женщиной. — Я не буду это обсуждать. — Но должна же я знать хоть что-то о девушке, что собирается прожить под моей крышей несколько дней. — Она остановится в отеле, а потом ты сама её увидишь. — Вот ещё! Эта семья собирается и проводит праздники под одной крышей. — Но будет удобнее… — Ты стесняешься нас? Меня? – давит Ду Жуан, — Или себя? Чонгук с чувством глубочайшего отвращения опускает приборы на тарелку. Мог бы, швырнул бы. — Я не буду вести этот разговор в присутствии постороннего человека, – сквозь зубы говорит Чонгук, — И я не думаю, мама, что тебе стоит быть со мной такой жестокой. — Это ради твоего же блага. Ответ заставляет Чонгука вспомнить времена, когда Иджун и Дасоль учили его драться. Под предлогом того, чтобы он умел давать сдачи тем, кто задирает его в школе. Его и правда задирали, иногда толкали, щипали, оставляли синяки, но не избивали. Избивали его братья, «ради его же блага». А Чонгук врал об этом матери, а потом и Тэхёну. Тэхён достаёт из духовки противень с курицей и ставит в неё противень с печеньем. — Спасибо, дорогой, —Ду Жуан встаёт, чтобы положить порцию для Чонгука. Чонгук больше не голоден, он следит за тем, как Тэхён снимает фартук и покидает кухню. Можно не сомневаться, что сюда теперь никто не сунется, пока Ду Жуан не скажет всё, что хочет сказать. — Всё будет хорошо, Чонгук, ты же знаешь это, — Ду Жуан присаживается рядом, — Ты никогда не останешься один. Никто из вас. Мне было даровано четверо детей, и каждый был испытанием. Но и великим даром. За тебя я всегда переживала больше, чем за всех остальных. Но сейчас я знаю, что напрасно. Я оберегала тебя, не позволяла совершать ошибки, за что я уверена, ты мне не благодарен. Многие вещи о себе я осознала теперь, в том числе то, что способна стоять и смотреть, как мой ребёнок ошибается, потому что он имеет на это право. — Что если ошибаюсь не я, а ты? — спрашивает Чонгук, пряча заслезившиеся глаза. — Если ошибаюсь я, я об этом уже не узнаю. Но пожалуйста, не иди против своего сердца. — Ты не знаешь, что у меня на сердце. — Какой матерью я была бы, если бы не знала, что на сердце моего драгоценного сына? — Ду Жуан плотнее запахивается в халат, что накинула поверх одежды. — Я тогда наговорил чепухи, — говорит Чонгук, не уточняя о каком «тогда» идёт речь. Об этом помнят все члены семьи. — Я требовал того, чего не заслуживал, и не от того человека. — Нет, милый, ты имеешь право требовать всего, что хочешь. Я не поняла тебя тогда, потому что думала, что ты хочешь того же, что и я. И нет твоей вины в том, что тебе пришлось кричать, чтобы я тебя услышала, — она на мгновение отводит взгляд, — И не только я. — Как ты думаешь, мама, слышишь ли ты меня сейчас? — тихо говорит Чонгук, испытывая противоречивые эмоции. Ему кажется, его обезоруживают прямо перед самым боем. — Да. — И кольцо, что было мне обещано, ты позволишь подарить Рулан? — Так её зовут? Красивое имя. — Мам. — Сейчас я лучше, чем кто-либо понимаю, что ты делаешь и почему ты это делаешь. Я не буду тебя останавливать, но побуду твоей матерью в последний раз. Я скажу: «Нет». Челюсти сжимаются так, что ими можно алмазы дробить в мелкую пыль. — Ты обещала, — обессиленно говорит Чонгук, — Ты говорила, что отдашь мне кольцо, как только я выберу того, с кем смогу представить свою жизнь. Когда я смогу представить все самые неловкие, некомфортные, ужасные моменты, и всё равно захочу оставаться рядом с этим человеком. Ты мне так говорила. — И я не отказываюсь от этих слов. Я просто знаю, что ты выбрал не ту. — Жалость в её глазах практически осязаема, а Ду Жуан никогда никого не жалеет. Тем более своих детей. — Не того человека. — Ты не можешь об этом знать. — Не могу. Но знаю. — То, что я тогда сказал о … нём, это глупости. — У него есть имя. — Знаю я, что бы я сделал с этим именем, — По одной только рассеянности он произносит это вслух. Говорят, что врагу можно навредить, если уничтожить его имя. Египтяне нацарапывали имена своих недругов на глиняных сосудах. Разбиваешь горшок — наносишь большой вред противнику. Всё равно что перерезать ему горло. — Поговори с ним. — Мне нечего ему сказать. — Тогда выслушай, что он скажет тебе. — Я знаю, что он скажет. Помню. Чонгук ещё никогда не чувствовал себя таким преданным, как в те дни, когда Тэхён избегал его, вместо того, чтобы поговорить. Ду Жуан да и вся семья, вероятно, полагали, что они из-за чего-то поссорились, даже предпринимали попытки их примирить. Они не знали, что Чонгук провёл ночь в комнате Тэхёна, в его постели. Одну только летнюю ночь, из-за которой всё пошло неправильно. — Я отдам тебе моё кольцо. Кольцо, которое тебе обещала. — Ду Жуан никогда не передумывает о решениях, раз и навсегда принятых. Недоумение Чонгука сменяется чистой яростью, вспышки которой он чувствовал с того самого момента, как переступил порог этого дома. — Оно твоё, если ты поговоришь с Тэхёном и расскажешь ему о своих чувствах. От Ду Жуан можно ожидать манипуляций, но чтобы она била ими в лоб. Чонгук встаёт из-за стола, со скрежетом отодвигая стул. Какого милосердия заслуживает женщина, которая вместо того, чтобы восстанавливать поломанное, стремится разрушить это до конца? Чонгук наспех накидывает куртку, влезает в кроссовки, игнорируя просьбу вернуться обратно. На улицу вылетает, хлопая дверью. — Нет у меня чувств, — шепчет он. На улице ни намёка на метель, но без шапки мёрзнут уши. Чонгук обходит дом со всех сторон, сугробы ему по колено. Лопата обнаруживается около гаража, Чонгук раскидывает снег с чувством тоски. В отличие от матери он ждёт не метели, а тишины. Если ему повезёт дожить до старости, то он хотел бы быть глухим. Он не боится этого, но боится потерять память, боится ничем не заглушаемой боли, боится раковых опухолей, разъедающих изнутри. Чонгук не замечает, в какой момент пошёл снег, только чувствует его на лице. Тэхён выходит из дома и идёт прямо к Чонгуку, молча протягивает шапку. Она не принадлежит Чонгуку, но он послушно надевает её и ждёт, когда Тэхён развернётся и уйдёт. Уходить Тэхён не торопится. — Когда я видел тебя в последний раз, у тебя были щёчки. И ямочки на них, когда ты улыбался, — У Тэхёна голос очень уставшего человека, не подходит его лицу, его глазам. — Что тебе до моей внешности? — говорит Чонгук, не прекращая работать. — Мне очень жаль, если ты не хочешь меня видеть. — С чего ты взял? — Но я очень хочу видеть тебя. Я думал, что мне стоит попросить у тебя прощения, но сейчас смотрю на тебя и понимаю, что мне не за что его просить. Ты всё сделал правильно. — И ты тоже? — Чонгук не ждал извинений ни от кого из семьи и не ждал их от Тэхёна. — А я сделал всё, что мог. — Молодец. — Я на твоей стороне. — С каких пор? — перебивает Чонгук. — Я на твоей стороне, и если я могу чем-то помочь, я к твоим услугам. Чонгуку смешно это слышать, эти слова опоздали на много лет. — Мне ничего от тебя не нужно. — Я ожидал это услышать, но не ожидал, что это будет так больно. Тэхён прячет руки в карманы, лицо подставляет снегу. Чонгук думает, что послышалось, всего на мгновение поддаётся малодушию. Этот разговор ему не по зубам, но Тэхёну он не даст об этом знать. — Хеён говорит, ты собираешься сделать предложение. Прими мои поздравления. — Поздравляешь, даже зная мнение моей семьи? — лопатой махать Чонгук принимается ещё усерднее. — Да. — Тоже не веришь в то, что я на самом деле этого хочу? Слова вводят Тэхёна в ступор, Чонгук смеётся, словно очень смешно пошутил. Они долго смотрят друг другу в глаза. Чонгук не знает, что Тэхён видит, не понимает своих чувств, но в чужих видит только себя. — Ты её не спасёшь, — говорит Тэхён, смаргивая слёзы, появления которых Чонгук даже не заметил, пока они не покатились по лицу, — Ни этим, ни чем-либо другим. Не жертвуй своим сердцем. — Что тебе до моего сердца? — Чонгук никогда не видел, как плачет Тэхён, беспомощность толкает его на необдуманные действия. Он бросает лопату и обнимает Тэхёна, резко и со всей силы. Наверное, Тэхён обнимает его в ответ, но он так крепко прижимает его к себе, что больше ничего не чувствует. Разжимает объятия он так же резко. — Спасибо за то, что любишь мою маму, — говорит Чонгук, — Ей всегда этого не хватало. — Всё не так. — Ты ничего не понял, если возражаешь искренне, — Чонгук снова берётся за лопату, — Иди в дом, ты замёрз. — Пойдём со мной. — Нет. — Тогда я останусь. — Зачем? — Я по тебе скучал. Мне нравится смотреть на тебя. Щёчки были прекрасны, но и с этими скулами ты тоже очень хорош. — Лучше бы тебе замолчать, а то подумаю, что нравлюсь тебе. — Подумай. — Нет, спасибо. — В любом случае, я рад, что ты теперь рядом. Без тебя вся эта боль казалась необъятной и всесильной. — А со мной легче? — Нет. Но ты здесь нужен. Чонгук качает головой и проходит мимо Тэхёна, — Идём в дом, — бросает по дороге и больше чувствует, чем слышит, как Тэхён следует за ним. Ёлка в гостиной окружена людьми, Чонгук к ним не присоединяется. Он поднимается на второй этаж, аккуратно приоткрывает дверь в спальню родителей. Отец обнимает Ду Жуан со спины, они мирно и тихо спят. Чонгук стоит так несколько минут и сопротивляется желанию поднять голову к небесам. Он больше не разговаривает с тем, кто там предположительно должен быть. Полагаться на бога всё равно, что полагаться на прерванный половой акт. Оба однажды обязательно подведут. Чонгук ложится на свою кровать поверх одеяла, берёт с собой телефон, устраивается поудобнее. И вскакивает с места, как только до него доходит смысл сообщения. Рейс Рулан отменён из-за погодных условий. Чонгук звонит ей и слышит беззаботный голос молодой девушки. Рейс отменён, а нового расписания еще нет, ожидание в гостинице может занять более суток, ей проще вернуться домой и ждать оттуда. Чонгук предлагает взять на себя расходы, если она останется ждать, просит прилететь к нему. Рулан смеётся и говорит, что уже на пути домой. Но всё будет хорошо, Чонгук, вылечу сразу же, как смогу. Это ведь не последнее Рождество, которое мы празднуем. И от этих слов в Чонгуке что-то с грохотом упало. Он не запомнил, как завершился разговор, он обессиленно откинулся на подушку. Для одних событие — Перл-Харбор, для других — телефонный звонок сестры. Этот звонок становится точкой обратного отсчёта. Его, как обычно, берегли, а потому врали и не говорили всей правды. А потом вывалили его на неё, а теперь просят быть милосердным. Думают, что имеют право просить хоть что-то у него, думают, что помогают. Чонгук злился на всех членов семьи, на каждого в отдельности, пока не пришло осознание, что и им тоже больно. Тогда Чонгук разозлился на себя, и эта злость способствовала тому, чтобы пересмотреть всю свою жизнь. Найти в себе причину, ошибку, поломку и исправить её. Чтобы быть достойным просить у бога. Или у мироздания. Или просто у нечто большего, чем человечество. Семья разбрелась по дому. В гостиной никого нет, Дасоль на кухне сидит за ноутбуком, рядом чашка остывшего кофе. Когда входит Чонгук, он отвлекается и говорит шёпотом. — Слышишь, какая тишина стоит? Это ты с собой привёз. Мне сегодня нужно было поработать, и я думал, что придётся идти и сидеть в машине, лишь бы найти спокойный уголок. А я тут, пью кофе и наслаждаюсь широкополосным доступом в интернет. — Можешь не благодарить, — отвечает Чонгук, присаживаясь напротив. — Знаешь, на кого ты похож? Забыл имя этого чувака. Но он тот, кто много лет возвращался домой, по пути попадая во всякие передряги. А когда, наконец, вернулся, никто его не узнал, даже собственная жена. — И почему я похож на него? — Потому что вернувшись, ждёшь, что твоё возвращение что-то изменит. — Да разве так? — Ага, — отвечает Дасоль, — Но я думаю, что ты сам знаешь, что это напрасно. Другие будут тебя отговаривать от предложения, скажут, не время и не место. Я с ними не согласен. — Почему? — Чонгук не ожидал, что его поймёт хоть кто-нибудь, и уж тем более Дасоль. Он никогда не был умён. Другие поспособствовали тому, чтобы донести до него эту информацию. В итоге он не вырос глупым, но вырос неуверенным. — Да потому что это не имеет значения. Мама, конечно, беспокоится, но она уже не та. Не воздвигнет на твоём пути преград, не отречётся от тебя, вообще ничего такого, через что прошли мы с Хеён. Иджун не в счёт, его выбор совпал с маминым. — Она уже воздвигает на моём пути преграды, — Чонгук в неверии качает головой. — Нет, это ты сам. Она-то как раз благословила тебя. Что, кстати, во многом не твоя заслуга. — О чём ты говоришь? — Никто так, как Дасоль не способен поперепутать местами причину и следствие. И Дасоль, вероятно, собирался ответить, но в доме погас свет. В сгущающихся сумерках ещё видны очертания предметов, но слышно, как дует ветер. Это он погасил свет во всём доме. Чонгук подсвечивает фонариком с телефона, пока Дасоль методично ящик за ящиком ищет ключи от подвала. Там запасной генератор. Ду Жуан спускается по лестнице со свечой в руке. Осторожность, с которой она это делает, поражает Чонгука. Он никогда не видел, чтобы она шла так медленно, шла так, словно состарилась и иначе просто не может. — Что вы там делаете? — спрашивает она, остановившись на пороге. — Где ключи от подвала? — спрашивает Дасоль. — Дасоль? — Да, мама, я и Чонгук. — Где Иджун? — Его нет дома, — после короткой паузы отвечает Дасоль, — Он уехал за стейками. Метель бьёт в окна с недюженной силой. Конечно, Иджун уехал за стейками, сейчас ведь самое время. — Тэхён с ним, — добавляет Дасоль. Чонгуком овладевает страх. И на свой собственный накладывается страх Ду Жуан. Чонгук кожей его ощущает. Они с Дасолем надевают куртки, шапки и перчатки и выходят из дома. Ветер пробирает до костей. Над головой не видно ни звёзд, ни неба, только снежный вихрь, грозящийся обрушиться на всё живое. Роль Чонгука – подсвечивать фонариком, Дасоль прокладывает дорожку по колено в снегу, он же разбирается с замком на двери. В подвале слышно как стонет ветер, словно его пытают. «Знает ли Дасоль, как запустить генератор?» — внезапно думает Чонгук, не привыкший видеть брата хоть сколько-нибудь серьёзным. — Щас всё будет, — говорит Дасоль на мысленный вопрос Чонгука, — Я сто раз видел, как это делается. — Это не то же самое, что… — Я разберусь, — перебивает Дасоль и принимается за дело. С минуту он возится с чем-то в темноте, а Чонгук неподвижно стоит и держит телефон по направлению движений. — Знаешь, у него никого не было, — вдруг говорит Дасоль. — У кого? — Едва ли Чонгуку интересен какой-либо разговор. Он прислушивается со всей силы, желая услышать звук подъезжающего авто. А ветер смеётся всё громче. — У Тэхёна, — Дасоль шмыгает носом и просит встать поближе, — Свети сюда, — говорит он, — Девчонка, что он привёл тем летом, пропала так же внезапно, как и появилась. Я знаю, что Иджун расспрашивал его, но ничего не добился. Зато мама добилась. Чонгук вздрагивает, вдруг представляя, как Ду Жуан просит Тэхёна быть откровенным, и при этом сама задаёт откровенные вопросы. И грубо интерпретирует всё, что не смогла понять. — Он вышел от неё зарёванным, — пауза, чтобы Чонгук осознал, кто именно плакал, — Я никогда его таким не видел, — продолжает Дасоль, — Сотню раз видел, как плачет Хеён, ты или Иджун. Но не Тэхён. Но ещё более удивительным было то, что мама плакала тоже. Это я видел в первый и последний раз. С тех пор они с Тэхёном понимают друг друга с полуслова. Чонгук не знает, что ему делать со всей этой информацией. Он пытается понять, говорит ли это Дасоль из ревности, они с Ду Жуан не понимают друг друга ни с двух слов, ни с двух десятков слов. Но мысль о том, что Тэхён всё это время был одинок, пронзает глубоко. Разве не видят все вокруг, какая драгоценность прямо перед ними? Генератор заводится, и свет режет глаза. В дом они с Дасолем возвращаются замёрзшими. Вся семья собралась на кухне. Тэхёна и Иджуна среди них нет. Чонгук идёт к кофе-машине, Хеён не отнимает трубку от уха, пытается дозвониться до кого-нибудь из парней. На коленях у Ду Жуан Куколка, Дасоль треплет её за волосы и идёт умываться. — Куда ты? — резко спрашивает Ду Жуан. Тон, который мог быть обращён только к её мужу. — К Стоунам. К ним внуки приехали, а запасного генератора у них нет. Приглашу к нам, переждать бурю. — Будь осторожен, — повелительно говорит Ду Жуан и снимает малышку с колен. Встаёт и идёт к холодильнику, командует невесткам что разогреть, что порезать, что пожарить. Чонгуку тоже достаётся поручение: он перетаскивает стулья со всего дома в гостиную. Дасоль уже установил стол посередине комнаты. Ужины в этой семье напоминают пиры. Когда Чонгук катит компьютерное кресло из кабинета отца, резко распахивается входная дверь. Ветер едва ли не вырывает её с корнем. Иджун и Тэхён входят друг за другом, оба под завязку нагружены пакетами с едой. Отовсюду раздаются радостные возгласы, а за ними следуют внезапные объятия. Чонгук бросает кресло посередине коридора и идёт помочь, забирает пакеты у Тэхёна из рук и осматривает его. На ресницах ещё не растаявший иней, пальцы не слушаются, он дёргает собачку замка на куртке. И пока Чонгук решается расстегнуть её вместо него, Хеён его опережает. Чонгук отходит в сторону, ловит взгляд Тэхёна, он так смотрит, словно ему что-то нужно. На кухне Чонгук задерживается ненадолго, всего лишь готовит чашку чая для человека, что не пьёт кофе, но помнит, как его пьют другие. Стол постепенно заполняется едой и приборами, и ваза с цветами откуда-то появляется, чей-то ноутбук. Его убрали так же быстро, как и принесли. Чонгук ставит перед Тэхёном чашку чая, старается не смотреть, но ловит благодарный взгляд. Иджун занимается стейками, и Чонгук вызывается помочь. Не сидеть же ему около Тэхёна, ведь от него не скрыть всей радости и облегчения, что Чонгук почувствовал, увидев его. Четыре года назад он чувствовал эту радость постоянно, день они не виделись или пару часов. Чонгук думал, что это взаимное чувство. В те времена вместо ума он жил чувством доверчивого уважения. А надо было взращивать в себе самоуважение, чтобы не оказаться в ситуации, когда твои чувства топчут как грязь под ногами. Тогда вместо метели шёл дождь. Тёплый летний дождь. Чонгук гулял с друзьями, они до последнего не хотели расходиться, промокли до нитки. Домой Чонгук бежал, ведомый внутренним волнением, таким прекрасным и всесильным, что невозможно было сопротивляться. По лестнице поднимался тихонько, все давно легли спать. Вместо того чтобы свернуть около своей комнаты, прошёл дальше по коридору, до самого конца. На ощупь открыл дверь, стянул с себя мокрую футболку, шорты тоже и забрался в постель. Никаких сомнений в том, что ближе притянут и согреют. Тэхён так и поступает, трясущегося Чонгука обхватывает покрепче, недовольно морщится от того, что он холодный. Чонгук хихикает куда-то ему в волосы и притирается носом к шее, в попытке и его согреть. Приятная нега опутывает руки и ноги, не хочется сопротивляться. При свете дня Чонгук всегда старается контролировать это, сдерживать, подавлять. Но он больше не может. Доверчиво подставленную шею целует. Нежно не получается, сразу с напором, со страстью, с желанием почувствовать вкус. Тэхён стонет, не ясно в какой момент просыпается, но скоро Чонгук чувствует его руку в волосах. Он сжимает их, но от себя не отстраняет. Чонгук запускает руку ему под футболку и игнорирует «нет», которое ему выдыхают в губы. Поцеловать себя Тэхён не позволяет. Он отворачивается, когда Чонгук пытается снова. Сначала он отвернулся от поцелуя, потом и от самого Чонгука. Чонгук думает об этом, пока разглядывает профиль Иджуна, пока слушает речь о его мастерстве, пока усаживается за стол, полный людей, пока режет свой стейк, пока жуёт его. Внуки соседей – двойняшки, уже не подростки, но и не взрослые люди. Светлые пшеничного оттенка волосы собраны у обоих в пучки, мальчика отличают более грубые черты лица. Чонгук рассматривает их с чувством какого-то смутного узнавания. Тэхён сидит по диагонали от него, вежливо болтает с Ду Жуан и её соседями. Чонгук смотрит на двойняшек, когда не смотрит на профиль Тэхёна. — Слышали о Ланнистерах? — говорит Дасоль, всё это время сидевший рядом с Чонгуком и тоже разглядывающий гостей. Мальчик с девочкой усмехаются одинаковым движением губ, Чонгук и Дасоль смеются так слаженно, словно всю жизнь так делали. Большую часть ужина Чонгук проводит, уткнувшись в телефон. Его переписка с Рулан смахивает на истерику в текстовом эквиваленте. После сообщения: «Если выехать сегодня в полночь, завтра в районе часа дня можно быть в городе. С учётом погодных условий, в районе двух часов дня. Приезжай», девушка перестала отвечать на сообщения. Чонгук писал ещё и ещё и остановился только тогда, когда понял, что его просьбы превращаются в невнятные сообщения о жизни и смерти. Ужин длится до неприличия долго, люди выходят из-за стола и снова возвращаются. Чонгук уйти не решается, Куколка оккупировала колени. Он плетёт ей косички и не поднимает взгляда, хотя чувствует, как на него смотрят. А когда всё же решается это сделать, замечает, что за столом остался только он, Тэхён и Ду Жуан. Только этого не хватало. Малышку Ду Жуан отправляет к её маме. — Я всегда жалела о том, что была с кем-то недостаточно добра, — начинает Ду Жуан, — Особенно с моими детьми. Но теперь я жалею вовсе не об этом, а о любви. Я думала, что любви недостаточно, что она не надёжна, не безопасна. И поэтому часто не брала её во внимание, когда принимала решения. Теперь я знаю, что ошибалась. Любовь — это вообще всё, что у нас есть. Мы можем не хотеть её, игнорировать, не узнавать, но от этого она меньше не станет. Понимаете? — Мама, — Чонгуку хочется её перебить, но Ду Жуан никому такого не позволяет. — Я верю в любовь. Наивно говорить такое, прожив столько лет на белом свете, но я правда верю. В одном из вас я эту веру пошатнула, а другого заставила любви бояться. Я не могу этого исправить, могу только признать, что была не права. У Чонгука боль на сердце, он слушает Ду Жуан, опустив глаза вниз. Тэхён сидит неподвижно, только руки держит на поверхности стола и время от времени постукивает пальцами. — Больше мне сказать нечего, — она встаёт, не дожидаясь реакции или ответа на свои слова, — Проводи меня наверх, — говорит она Чонгуку, — Я очень устала. Они с Тэхёном обмениваются взглядами, и в обоих — тревога за женщину, что всегда казалась несокрушимой. Поднимаясь по лестнице, Чонгук чувствовал себя лёгким, слишком тонким, не имеющим никакого веса. Дверь в комнату приоткрыта, отец Чонгука поднимается навстречу жене, берёт её за руку. Оба целуют сына в щёки, а после обращают внимание только друг на друга. Уходя Чонгук слышит, как Ду Жуан говорит: «Ты завтра разбуди меня, чтобы я не умерла, а то я забуду и умру». Время позднее, но многие в этом доме ещё не спят. Чонгук долго стоит в душе, от горячей воды путаются мысли, хочется спать. Он переодевается в пижаму и с трудом верит в то, что провёл с семьёй всего один день, а не столетие. Лёгкий стук в дверь вырывает из потока мыслей. Чонгук зевает во весь рот, когда идёт открывать. Тэхён тоже переодет в пижаму, в руках ваза с печеньем. — Можно войти? — спрашивает и после кивка входит, закрывая за собой дверь, — Это тебе. — Спасибо, — Чонгук отвечает столь застенчиво, словно подросток, впервые получивший знак внимания от того, кто ему нравится. — Я подумал, что если не принесу сам, ты к ним больше не притронешься, — у Тэхёна волосы влажные. Раньше Чонгук знал, как они пахнут. — Слежу за фигурой. — Эти я испёк специально для тебя. — Зачем ты мне это говоришь? — Чонгук ставит печенье на стул, за неимением любой другой поверхности. Руки скрещивает на груди. — Ждёшь чего-то взамен? — Нет, но понял, что тебе очень больно. Чонгук делает шаг назад, затем ещё один. Его весь день ранят люди, которые должны были его защищать. — Ты ещё хуже, чем раньше, — говорит он с отвращением, — Почему нужно непременно обо всём говорить и раскладывать по полочкам? Почему нельзя просто оставить что-то в покое, почему у тебя нет ни малейшего уважения к тишине? Почему ты весь день пытаешься напомнить мне о том, что мы когда-то были близки? Ты больше не знаешь меня! — Я просто хочу быть честным, — от Тэхёна несёт отчаянием. — Поздно, — Чонгуку больно смотреть на него, но он чувствует себя таким смелым, каким никогда ещё не чувствовал, — Ты ещё тогда дал понять, что не можешь ответить на мои чувства. И что они тебя оскорбляют. Я это принял, переживать больше не о чем. — Твои чувства – это привилегия, а не оскорбление. — Привилегия, которая никому не нужна. — Мне нужна. Чонгук усмехается, до того, чтобы сойти с ума, осталась одна реплика. Или всего одно прикосновение. Он отходит вглубь комнаты, оставляя Тэхёна у двери. — Скажи маме, что я признался тебе в чувствах. — Я не буду врать, — отвечает Тэхён и делает шаг вперёд, — Признавайся. — Скажи ей, что отверг их. — Нет. — И тем самым окажешь мне услугу. — Я не стану врать, — говорит Тэхён ещё раз, угрожающе приближаясь. — Расскажи о своих чувствах, если они у тебя есть. — Да, я чувствую, — говорит Чонгук, сквозь комок в горле, — Вот мои чувства: я тебя хочу. И это пригвождает Тэхёна к полу. Его лицо вмиг становится таким грустным и потерянным, что Чонгуку хочется забрать слова обратно. — Как тебе такая привилегия, а, Тэхён? — от слов больно самому. — Если ты хочешь меня, то зачем отдаёшь своё сердце другой женщине? — Потому что она его не разобьёт, — отвечает Чонгук. Рулан не разобьёт ему сердце, потому что оно никогда не будет ей принадлежать. — Сексуальное желание – это всё, что осталось от твоих чувств? Вопрос выбивает почву из-под ног. Тэхён с влажными волосами, во фланелевой пижаме с припухшими уголками глаз, от того, что тёр, от того, что тоже сонный. Этот Тэхён сомневается в себе, готов согласиться на меньшее, если это всё, что ему могут дать. — Тебе этого мало? —Чонгук звучит очень устало. — Знаешь, у меня такое ощущение, что все в этом доме воспринимают меня как константу, как нечто неизменное или нечто простое всем и каждому понятное. А я — хаос. И то, что произошло со мной в прошлом, там и осталось. И ты тоже. — Я не воспринимаю тебя так. Именно поэтому и пришёл. Если бы относился к тебе так, как раньше, меня бы здесь не было. — И что это должно значить? — То, что теперь я знаю, что чувствую, когда смотрю на тебя. — Я это тоже знаю. — Не может быть, — Тэхён улыбается, первым осознавая, что разговор превращается во флирт. — Если бы ты знал, ты бы прогнал меня. — Мне завтра рано вставать, — нарочито усталым тоном говорит Чонгук. — Ох, конечно, — подыгрывает Тэхён, — Уже поздно. — Зачем ты приходил на самом деле? — Тэхён оборачивается у самой двери. — Хотел увидеть тебя в этой комнате и удостовериться, что ты правда вернулся. Чонгуку нечего ответить. Он приехал в гости к своей семье, а не вернулся ради Тэхёна.