сердце семьи

За ночь ветер сменился снегопадом, только вместо снежинок на землю падали льдинки. Чонгук проснулся от холода. Раньше в этой комнате всегда было тепло. Чонгук приходил досыпать к Тэхёну под бок, а потом их будила Ду Жуан и отправляла в школу. Сегодняшним утром никто не приходит. Чонгук не понимает сколько времени, смена часовых поясов несомненно дала о себе знать, но то были головная боль и потеря аппетита. Может быть, еще слишком рано начинать этот день? Чонгук прислушивается, громче ветра звуков нет, но голоса уловить всё же удаётся. Значит, утро в этой семье уже наступило. Намерение полежать подольше зарывает Ду Жуан, которая входит одновременно со стуком в дверь. Она присаживается на край кровати, поверх свитера и тёплых штанов накинут халат, руки у неё холодные. — Доброе утро, мой чудесный сын, — говорит она, гладя Чонгука по волосам, — Чем хочешь позавтракать? Радушие это очень похоже на желание угодить, а Чонгуку совсем не этого хочется от Ду Жуан. Хочется, чтобы она была той версией себя, что он оставил четыре года назад. Потому что тогда он понимал, что можно, а чего нельзя делать, чтобы не потерять её любви. — Доброе утро, — бубнит Чонгук, уворачиваясь от прикосновений, — Я не голоден. — Так приятно снова видеть тебя дома. Выпьешь кофе вместе со мной? Чонгук утвердительно кивает, ласку от мамы принимает с чувством стыда за то, как сильно ему этого не хватало. Ду Жуан уходит так же внезапно, как и пришла. По пути захватывает вазу с печеньем, Чонгук ни кусочка не съел. Женщина, чьё чувство справедливости он так и не смог постичь, грустно ему улыбнулась. — Если Станис осадит «Грязные ворота», какой у нас план? — слышит Чонгук краем уха, когда проходит мимо гостиной. На кухне помимо мамы застаёт Хеён и Тэхёна, занятых приготовлением сэндвичей. Сладкие с малиновым вареньем и арахисовой пастой для Куколки и Дасоля, с тунцом — для всех остальных. Нет никакой необходимости быть застенчивым хоть перед кем-то из семьи, но почему-то так получается. Чонгук наливает себе кофе и забирает сэндвич едва ли не у Тэхёна из рук. Откусывает с самым невозмутимым выражением лица. Тэхён облизывает ложку от варенья и ничто в нём не выдаёт ни возмущения, ни удовольствия. Он кладёт грязную посуду в посудомойку, ополаскивает руки и разворачивается к Ду Жуан. — Даже не думай, — говорит она, понимая чужое намерение, — В этом доме для тебя всегда есть место. — Я знаю, — отвечает Тэхён, — Но Медея там совсем одна, мне нужно попасть к себе домой. Чонгук хмурится и некстати припоминает слова Дасоля о том, что у Тэхёна никого нет. Неправдоподобно ведь. Как у него может никого не быть? — И нам нужны продукты, — добавляет Хеён, — И вода, свечи, спички. Всё, что может пригодиться, если электричество отключат. — Иджун позаботится, — безапелляционно говорит Ду Жуан, —Но ехать за город… — Это не займёт больше пары-тройки часов, — Тэхён звучит так, словно отпрашивается, — И я буду осторожен. — Один ты точно никуда не поедешь. Пусть Иджун поедет с тобой, как освободится. Но ты точно уверен, что оно необходимо? Ду Жуан беспокойство маскирует строгостью. В детстве тоже так делала, и это заставляло Чонгука хотеть быть очень хорошим, чтобы мама не разлюбила его. — Я с ним поеду, — Чонгук сам удивляется тому, что хочет этого. Оставаться дома и разделять беспокойство с Ду Жуан, он просто не в силах. Тэхён вопросительно приподнимает бровь, о чём-то безмолвно спрашивает, но Чонгук не понимает. Его этот взгляд слишком часто обманывал. Обычно люди не стремятся проводить время с теми, кто их отверг. Даже наоборот они избегают контакта с тем, кто напоминает им об этом отвержении. И Чонгук собирался делать именно это, когда всего лишь предполагал, что дома ему придётся столкнуться с Тэхёном. Чего он не предполагал, так это снова жить с ним под одной крышей, есть еду, приготовленную его руками и общаться с ним. В какой-то момент он чувствует себя преданным самим собой за это. Но другая его часть, менее ранимая и своенравная, ведёт его куда-то туда, где есть Тэхён и всё, что с ним связано. «Это в последний раз», успокаивает себя Чонгук. В этот раз себя предавать нельзя, в этот раз на кону не только самоуважение. С самого его детства Ду Жуан мечтала о том, чтобы он был нормальным. Сначала она хотела, чтобы он был лучше братьев и сестры, считала его своим четвёртым шансом стать идеальной матерью. А потом оказалось, что её последний мальчик – не шанс, а испытание. Он не был похож на других детей, он не понимал даже самых элементарных вещей, он не боялся того, от чего рыдали другие дети, но часами мог плакать из-за апельсинового сока или пятна на футболке. У него не было друзей до Тэхёна, после были, но привязанность к нему занимала центральное место в его сердце. Ду Жуан не предавала этому значения, пока не стало слишком поздно. Она была безжалостна со своими чувствами, ещё более безжалостной она была с чувствами других людей. Чонгук не оправдал ни одно её ожидание и теперь боялся, что именно это и было тем, что подкосило Ду Жуан. Погасило её внутренний огонь, истощило её дух. И чтобы жить без сожалений, Чонгук должен был сделать так, как хотелось его матери. И видимо, его матери хотелось, чтобы он сопроводил Тэхёна в его поездке. Чонгук не совсем понял, зачем они едут, но не стал уточнять, принял из рук Ду Жуан термос с горячим чаем, ключи от машины, тёплый шарф, зарядку от телефона притащила Хеён. С Тэхёном они едва ли перекинулись парой слов. На машине облупилась краска, придавая ей ещё более заброшенный вид. Ду Жуан водила её со своих восемнадцати, но чаще только одалживала другим, чем ездила сама. Салон выстужен настолько, что невозможно сесть на сидение и не отморозить что-нибудь жизненно важное. Тэхён возвращается домой за пледами, один кладёт на сидение Чонгука, один на своё. Со двора они выезжают плавно и крайне осторожно. Дорога обледенела. Сковывающий холод отпускает очень медленно, Тэхён включает радио и развязывает шарф, что укутывал его до самых глаз. Чонгук прячет руки меж бёдер, но всё равно не может согреться. Его четыре года прогревало самое щедрое солнце, он был наполнен им и жил с ощущением, что мог бы согреть какую-нибудь крошечную планетку. Думал, приедет домой, и поделится своим теплом с семьёй. Говорят, что лучший способ рассмешить бога – рассказать ему о своих планах. Чонгук усмехается. — Уже пожалел, что вызвался поехать со мной? — спрашивает Тэхён, неверно истолковав выражение чужого лица. — Зачем, кстати? — Ты же слышал маму. — Ага, и она сказала мне подождать Иджуна. — Жалеешь, что не подождал? — Чонгук всё никак не может уловить интонации, с какой ему стоит общаться с Тэхёном. Очень сложно не быть восторженным рядом с тем, кто вызывает восторг просто своим существованием. Но и недоверие, ревность, искушение, вожделение он вызывает тоже. Всегда вызывал. — Жалею, что ждал слишком долго. Чонгук отворачивается к окну, снег перестал, но ветер не ослабевает ни на минуту. Ему кажется, что Тэхён ведёт себя легкомысленно и несправедливо, по отношению к человеку, чья мать так его любит. И хочется что-нибудь в этом духе рявкнуть, заткнуть его, пока слабое доверчивое существо, живущее в нём, не заскулило. — Ты мне сегодня приснился, — говорит Тэхён и замолкает. Очевидно, что намеренно. Но в то же время ясно, что не расскажет подробности, если Чонгуку не хочется их знать. — Расскажи мне, — быть бережным по отношению к собственному сердцу у Чонгука никак не выходит. — Ты копал лопатой снег. Ты был мальчишкой во фланелевой рубашке. И ты прямо перед нашим домом чистил дорожку от снега, — нежная, краткая улыбка, — А я был снегом. И всем, на что он падал и что он накрывал. Ты подцепил меня. Красной, большой лопатой. Ты меня подцепил. Он смотрит исключительно на дорогу перед собой, плавно ведёт машину. Уязвимость окружает его как броня. Над всем миром властен закон тяготения тел, а над Чонгуком закон тяготения душ. Вот она – его родная, самодовлеющая и вечная. И именно такие приносят в жертву, чтобы смилостивить богов. Квартал сменяется за кварталом. Аптека. Ирландский паб, который содержит выходец ближнего востока, и из ирландского в пабе только сидр и «Святой Патрик». Мужской монастырь. Средняя школа, не оставившая ни одного приятного воспоминания, кроме вишнёвых деревьев во внутреннем дворе. Вереница магазинов и закусочных. Чонгук всматривается во всё это, но за дорогой совсем не следит. Лучше оставить всё, как есть. Лучше не всматриваться в человека, которому было мало твоей любви и он забрал у тебя ещё и любовь твоей семьи. Нет, не так. Пусть бы забирал любовь окружающих, и сестры, и братьев, и матери. Но моя была бы особенной, моей бы желал более всего, мою бы принял. Но до моей не было дела. Потому что она была неправильная, не такая, какой он хотел. Вот где сломано, вот где не заживает. Ветер срывает рождественские украшения с деревьев, калиток и дверей. На трассе, выходящей за город, перестают попадаться другие машины. В детстве Чонгуку нравилось представлять себя и Тэхёна единственными людьми на всей планете. Подспудно шло ощущение: «чтобы нам никто никогда не помешал», но на этом мысль заканчивалась. А теперь урвать бы у мироздания момент, когда единственными людьми будут Чонгук и Ду Жуан. Он с грустью думает об этом и о том, что сейчас ничто не мешает им с Тэхёном быть вместе. Ровно на то время, пока они находятся в этой машине. Оставлять всё как есть вовсе не в характере Чонгука, и при этом кажется, что слова нужно завоёвывать, проживая каждое из них. Иначе с Тэхёном не объясниться, иначе всё обман. Сила, с которой сжалось сердце, вынуждает сказать хоть что-то, но словесная нищета парализует работу мысли. — Ты смотришь фильмы-катастрофы? — после долгой паузы спрашивает Чонгук и, не дожидаясь ответа, продолжает, — Землетрясение, цунами, извержение вулкана, торнадо, падающий на Землю метеорит. Я пристрастился, знаешь, из-за чувства облегчения, которое испытываешь, когда всё рушится. Любые усилия напрасны, нечто неотвратимое произойдёт, потому что оно должно. А после катастрофы наступает покой. Ты, наверное, думаешь, что я драматизирую? — Он бросает быстрый взгляд на Тэхёна, — Ты – моя личная катастрофа. — Чонгук, мне… — Тебе не жаль. Сожаления здесь совершенно бессмысленны. Я к тому вёл, что испытал покой, облегчение, умиротворение, не знаю в каких пропорциях, но всё из этого, когда уехал из дома. И я не могу снова… Сейчас, когда и мама, и ты, и эта метель… И всё… — последние слова он произносит очень тихо, и это скорее мольба, чем просьба, — Давай останемся добрыми друзьями. Тэхён со всей силы сжимает руки на руле. До этого момента он не чувствовал себя виноватым ни за прошлое, ни за настоящее. Он был Чонгуку даже благодарен за то, как всё сложилось. За то, что он уехал, избавив их обоих от притворства и игры на публику. И в то же время его отъезд ощущался как потеря, как расставание с кем-то близким, когда близость исчерпывается не только искренней привязанностью, а многими и многими чувствами. Тэхён расплакался, когда впервые всё это ощутил. — Приехали, — говорит Тэхён, стараясь, чтобы на лице не отобразилось ни одной эмоции. Последние пятьсот метров они идут, утопая по щиколотку в снегу. Чонгук помнит этот дом. Большую часть года, до того, как стал жить в их семье по приглашению Ду Жуан, Тэхён проводил здесь – у бабушки с дедушкой. В начале девяностых такими домами застраивали пригород, дёшево и сердито, малогабаритные квартиры содержали в себе минимум комфорта. Старшее поколение, работавшее сверхурочно семь дней из семи, дома только ночевало. После простора домашних комнат, обиталище Тэхёна казалось игрушечным. По крайней мере, так было в детстве. А сейчас Чонгук сталкивается совсем с иными чувствами, с неким благоговением перед местом, которое Тэхён сделал своим, когда стал единоличным хозяином. Ощущение игрушечности никуда не подевалось, узкий коридор сменяется маленькой кухней, слева комната с кроватью и минимумом мебели. Всё вокруг чистое и аккуратное. Чонгук неловко топчется на пороге, оглядывая оттуда всю квартиру целиком. Наверное, надо очень любить человека, чтобы разделить с ним это место. Тэхён тихо с кем-то воркует на кухне, и Чонгук, предполагавший, что едут они всё-таки за кошкой, уверяется в своих предположениях. — Я навещаю её каждые два дня, — говорит Тэхён, роясь в шкафах и собирая какие-то вещи, — Медея не любит людей. Ду Жуан забрала её у торговки на рынке. Она рассказывала, что там в картонной коробке отдавали котят, Медея была такая красивая, что твоей маме пришлось побороться за неё с другой женщиной, — Тэхён смеётся, видимо, представив Ду Жуан в такой ситуации. Чонгук улыбается тоже. — Она жила у вас дома, пока в прошлом году не заболела. «Кошачья депрессия» как сказал мне местный ветеринар. Путём проб и ошибок было выяснено, что её тревожат большие скопления людей. Буквально шерсть клоками выпадает. И я забрал её сюда. Чонгук наблюдает за тем, как наблюдают за ним. Чернильно-чёрная кошка, грациозная и недоверчивая до чужаков. Тэхён проводит по шёрстке кончиками пальцев, но и от такого внимания уклоняются. Создание себе на уме. Наверняка, Ду Жуан от неё без ума. По Тэхёну не скажешь, что ему некомфортно присутствие Чонгука, но он отчего-то совершает много бессмысленных действий, перекладывая вещи с места на место. И Чонгуку впервые приходит в голову обратить внимание на эти самые вещи. Может, они принадлежат кому-то, с кем Тэхён проводит здесь время. Ноутбук, чистые полотенца, какая-то настолка или это коробка с пазлами, старые книги. Чонгук увлекается разглядыванием, пока Тэхён отчего-то надломленным голосом не говорит: — Пройди на кухню. Стоящий всё это время на пороге Чонгук недоуменно хмурится, но разувается и идёт, куда зовут. Непонятно чего такого Тэхён от него хочет, может быть, помочь с чем-нибудь, когда взгляд падает на дверцу холодильника. — Зачем? — только и может спросить Чонгук, стеклянными глазами рассматривая фото. Сделанные им самим фото. Находясь вдали от дома, скучая по людям, но и страдая от всего, что они с ним сделали, он искал места исцеления. Такие пейзажи, формы, предметы, образы, которые заполняли и вытесняли изуродованное внутреннее. Таких фото было немного, Чонгук выкладывал их в инстаграм, без подписи и системности. А Тэхён выбрал самые откровенные, обнажающие душу Чонгука, выбрал и поместил прямо перед глазами, чтобы видеть каждый день. Видеть и любить? — Зачем? — повторяет Чонгук. — Я скучал по тебе. — Это не объяснение. — На них тишина, — говорит Тэхён, не смотря на Чонгука, — Я смотрю на фото и вижу её. Я лелеял себя мыслью, что это для меня. Что ты выкладывал фото, зная, что пойму только я. И я знаю, что это самонадеянно и высокомерно, но это давало мне силу, когда я нуждался. Глупо, правда? Чонгук не может сказать ни слова. Он беззвучно плачет. Оказывается, он не был одинок всё то время, когда думал, что одинок. — Эй, — шепчет Тэхён, растерявшись от чужих эмоций, — Ты расстроился? Это было слишком? Чонгук отрицательно качает головой. С трудом сглатывает. — Я тоже по тебе скучал. — Я заставил тебя в этом признаться. Прости. — Ты тоже признался. — Да, я хотел. В машине я тоже признавался. Мне показалось, ты не поверил. Или поверил, но думаешь, что это ничего не значит, — Тэхён выходит из-за спины, присаживается перед кошкой с открытой переноской. Она безропотно подчиняется. — Должно быть, кто-то сверху надо мной издевается, — говорит Чонгук, вытирая лицо рукавом куртки, — Или искушает меня. — Я искушение? — улыбается Тэхён. — Ты просто не знаешь, как ты выглядишь. — Так тебя моя внешность искушает? — спрашивает Тэхён, вмиг посерьезнев. Чонгук хмыкает, поражённый чужим заблуждением. Если бы дело было только во внешности. — Ещё печенье с шоколадной крошкой,— добавляет Чонгук и смеётся. — Так и знал, — отвечает Тэхён. Он отдаёт переноску с кошкой Чонгуку, сам нагружается пакетами, о содержимом которых можно только догадываться. Он терпеливо ждёт, пока Чонгук обуется, гремит ключами, пока достаёт их из кармана. А на улице их встречает ураганный, жгучий ветер, что силится вырвать из рук всё, что хочется удержать. Они провели в квартире не более получаса, а на улице уже стемнело. В таких случаях кажется, что погода портится, но на самом деле портится всегда настроение или люди. Чонгуку не по себе от мысли, что кто-нибудь может сейчас находиться вне дома, потому что дома просто напросто нет. Он не знает, зачем вообще думает об этом. Наверное, сердце разрывалось бы ещё сильнее, если бы Рулан послушала Чонгука и выехала бы к нему. Тэхён уверенно ведёт машину. Его покинула некая скованность, и он заметно расслабился. На Чонгука он посматривает с выражением лица: "Не бойся, всё будет хорошо". Метель закончится, рождество тоже и жизнь человека. Так когда именно всё будет хорошо? Чонгук вспоминает храм в Индонезии, куда рано или поздно приходят за ответами люди. Все его друзья ходили, а он отмахивался и скептически приподнимал брови. Но так как пути неисповедимы, именно там у него однажды был разговор о боге. Не со служителем храма и не с самим собой. А с женщиной, жесты и мимика которой напомнили Чонгуку Ду Жуан. Она сама с ним заговорила, она создала впечатление человека, каким могла бы стать Ду Жуан, не посвяти она себя семье. "... она сына на руках принесла, младенца Христа, в мир, в котором он пожертвует собой ради всех людей. И то, как художник изобразил её лицо... Ты бывал в Галерее старых мастеров? В Дрездене? Нет? — Она снисходительно улыбнулась, когда Чонгук отрицательно покачал головой, — Тогда загугли, когда вернёшься домой. Увидишь величие и страх, идущие рука об руку. И мужество, которое могут понять, истинно понять лишь другие матери. Она знает о предстоящей смерти, о жестокости, о мучениях, но она должна. Должна отдать сына ради всех и ради него самого тоже. — И поэтому она не боится? — Она боится". Чонгук с той женщиной не провёл и часа, не узнал её имени, даже внешность особо не запомнил, но то, что она ему говорила запомнил навсегда. Картину так и не загуглил, побоялся, что увидит нечто, не похожее на то, что ему описывали. Но думал об этом много. И каждый раз приходил к тому, что Ду Жуан не отдала бы его одного ради народа всего мира, не принесла бы в жертву. Дралась бы за него, боролась бы, возненавидела бы человечество. И Чонгуку за неё тоже хочется бороться. Да только не с кем. Она уходит, потому что должна. Она пришла в этот мир, принесла с собой детей: дочь и сыновей, и теперь уходит. А Чонгук должен её отпустить. И Тэхён тоже должен её отпустить. И Чонгуку невыносимо и из-за него тоже. Они долго едут в молчании. Погрузившийся в себя Чонгук не замечает, что им любуются. Тэхён не может подолгу не отрывать от него взгляда, следит за дорогой, но всё равно успевает его увидеть. Чонгук не такой непроницаемый, каким старается показаться, но и не тот мальчишка, которого Тэхён понимал без слов. Сейчас вот слова необходимы, но очень не хочется быть навязчивым. Когда Тэхён уже решился, Чонгук чихает, совсем как котёнок, морщится и трёт нос. — Будь здоров, — говорит Тэхён, — Ты замёрз? — Ещё нет. — Недолго осталось. Спасибо, что поехал со мной. Чонгук ничего не отвечает. Они уже въехали в черту города, улицы по большому счёту пусты. Патрульные полицейские изредка попадаются на пути и однажды снегоуборочная машина. Бесполезны в своей преданности делать то, что положено. Чонгуку хочется кофе и тишины. Он раздумывает над тем, чтобы попросить Тэхёна заехать в Старбакс или куда-нибудь ещё, но отказывается от этой идеи, когда машина в очередной раз петляет по наледи. Он не признается, что ему становится страшно. Чем ближе они к дому, тем настойчивее мысль о том, что что-то может пойти не так. И это совсем не о возможности переждать вместе с Тэхёном непогоду. Если бы только это. Страшно не вернуться к Ду Жуан, когда она ждёт. — В прошлом году на Рождество тоже шёл снег, — тихо говорит Тэхён, — Не такой неистовый снегопад как сегодня, и мы ему радовались. Ду Жуан только успевала раздавать нагоняи за то, что кто-то очередной промочил ноги. Шла моя тридцатая зима. — Ты отпраздновал? — перебивает Чонгук. — Нет, но нашёл друга. Он бы тебе понравился. — Сомневаюсь. Мне твои друзья никогда не нравились. — Правда? — Тэхён искренне удивлён. — И я им тоже не особо нравился. — Кто-нибудь доставал тебя? — Не больше чем дома, — отвечает Чонгук. — Надеюсь, речь не обо мне, — Тэхён неуверенно улыбается. — О том, чтобы меня доставал ты, я только мечтал, — говорит Чонгук, — Так у меня было бы побольше твоего внимания. — Я не знал, что ты этого хочешь. — Я был весьма очевиден. — Не для меня. — Поэтому я и пошёл на крайние меры. — Я испугался. — Я знаю. — Но я не боюсь сейчас. Чонгук отворачивается. Когда он был младше, его настойчиво преследовала мысль о том, что он недостаточно хорош. Его сестра отлично училась, преподаватели называли её "живая энциклопедия". Один из братьев заработал свои первые деньги ещё в старшей школе. А другого обожала вся округа за то, что спасал тонущих котят, подкармливал бездомных собак и был способен приручить любую живность, что попадалась ему на пути. А ещё сравнивать себя приходилось с Тэхёном, который находил улыбку и слово для каждого, кто нуждался. А Чонгук плакал. Из-за того, что толкнули, из-за дождя, из-за невкусного супа. Он рано понял, что выглядит слабым по сравнению с остальными, и глупым, и слишком чувствительным. Во взрослом возрасте все эти чувства стали словосочетанием: "недостаточно хорош". Ни разу в жизни Чонгук не примерял его ни на кого, кроме себя, а теперь вдруг подумал так о Тэхёне. Что если это он недостаточно хорош, если не разглядел меня, если отверг, но боится быть отвергнутым сам, а потому говорит изподволь, а не действует? Некоторые люди недостижимы даже тогда, когда сидят с тобой в одной машине. Головную боль не уменьшает даже кружка горячего кофе. Чонгуку среди родных тесно, и пока все ласкают и нежат кошку, он поднимается наверх. Сбегает, как и привык, но в прошлый раз он был отвергнутым. Теперь же отвергает сам. Не то что бы Тэхён открыл своё сердце, он просто сказал: "Я уже начинаю скучать по тебе, хотя ты ещё никуда не уходишь". Сказал, припарковавшись возле дома, а Чонгук молча вышел из машины. В комнате Ду Жуан приятный полумрак. Она читает книгу, откинувшись к изголовью кровати. Вошедшего Чонгука окидывает сонным взглядом, а потом улыбается, когда узнаёт его. Хлопает по месту рядом с собой, и её младший сын забирается к ней в кровать и жмётся ближе. — Хорошо провёл время? "Рядом с Тэхёном" подразумевается, но не произносится вслух. — Мам, у меня голова болит, — Ду Жуан принимается гладить по волосам, — И я был ему не нужен. Он отлично бы справился и без меня. — Но ты нужен ему, — тихо говорит Ду Жуан. Чонгук отодвигается и ставит кружку с кофе на прикроватный столик, прямо поверх стопки книг. — Я устал от... — От страха? — Моя мама не бывает деликатной. — Вот ещё! Конечно, я бываю деликатной, — она улыбается, — Просто не с тобой. — Ну здорово, — Чонгук прикрывает глаза, головная боль стискивает железной хваткой. — Я мечтала о тебе, — после долгой паузы говорит Ду Жуан. Чонгук зажмуривается, когда слышит её. — Я мечтала обо всех вас, но ты появился в самый нужный период времени. Спас меня. — Я думал, со мной было непросто, — сдавленно говорит Чонгук. — Да, было. Но оно стоило того. — Мама, я ведь ничего не добился. — Я знаю, что ты так думаешь. И по большей части я та, кто вбила тебе это в голову. Матери хотят своим детям добра и думают, что должны приложить к этому руку, посодействовать, чтобы их дети наверняка были счастливы. Я заплатила за эту ошибку. Мне неважно, какой ты и что у тебя есть. — Я не верю. — И это моя вина. Но у меня нет времени на чувство вины. Я думала, что ты станешь самым счастливым, потому что до меня наконец дошло, как воспитывать детей. Все ошибки сделаны, все уроки выучены. Гордыня избита непомерными амбициями. И тут ты, маленькое солнышко, без твоей улыбки никто не уходил. А я искренне не поняла, в какой момент она пропала. И я была в ужасе, Чонгук. Я делала несчастным одного своего ребёнка за другим и сделала это и с тобой. — Это не ты сделала. — Скорее, не только я. Но всё же и я тоже. Я многого в тебе не понимала. А потом появился Тэхён. Чужой ребёнок, но и мой тоже. Ещё один дар, который я не заслужила. — Мама, не надо про Тэхёна, — сказал Чонгук. Попросил так, как в детстве просил не поить его горьким лекарством, горлышко само пройдёт. — Ладно, не про него. Но про любовь, которая в нём. — Я его не люблю, — сказал и захотелось разрыдаться. — Я знаю, что это больно, сын. — Ты сказала, что мечтала обо мне. Разве сейчас тебе не хочется видеть меня рядом с женщиной, которую я выбрал? Которая родит мне сына или дочь или обоих. И мои дети будут дружить с детьми моей сестры и братьев. И раз в год на Рождество все мы будем собираться в твоём доме. Может быть, ты мечтала об этом, мам? — голос у Чонгука срывается. — Да, — просто отвечает Ду Жуан, — Всё это и твоя счастливая улыбка. — Тогда не мешай мне. — Ты её не любишь. — Ты ничего не знаешь. — Может быть. Но я вижу, у кого твоё сердце. — Оно ему не нужно. — Тогда оставь его себе, а не отдавай в первые попавшиеся подходящие руки. Я ведь никогда не учила тебя разбрасываться драгоценностями. — Но и тому, что моё сердце – драгоценно тоже не учила. — Вот учу прямо сейчас. — Ты сбиваешь меня с пути. — Кому угоден такой путь, каким ты силишься пойти? Ты ведь этого даже не хочешь. — То, чего я хочу, невозможно! Ду Жуан с болью смотрит в лицо сына, оставлять которого страшнее всего. И доводить его до слёз последнее чего она когда-либо хотела. — С тех пор как мы встретились с твоим отцом, мы больше не расставались, — говорит Ду Жуан всхлипывающему Чонгуку, — И я так всегда и понимала любовь: это когда ты встречаешь того, с кем не хочешь расставаться. И я видела, что с тобой это и происходит. Вы с Тэхёном ни на шаг друг от друга не отходили. И если бы это была детская привязанность, она бы там и осталась. Но позврослев, вы стали ещё ближе. Тогда я испугалась. — Я смог уехать. Значит, это не оно? — вопросительная интонация выдала эмоции и страх, терзающие человека, если он идёт вопреки любви, которую ощущает. — Только ты знаешь, оно ли это. И только ты знаешь, сможешь ли уехать ещё раз. Чонгук беззвучно плачет, а затем засыпает под тихое напевание Ду Жуан. Сны ему не снятся, головная боль отступила. Он изнемождён. Ещё одним знаком, подтверждающим, что всё никогда не будет так, как прежде, становится то, что Чонгуку позволяют проспать ужин. Он просыпается в полной темноте, с болью в сухом горле, долго лежит неподвижно, а когда переворачивается, чувствует под щекой какой-то твёрдый предмет. Уже сидя Чонгук опознает кольцо на цепочке. И он знает, что не может сделать с ним всё, что угодно. Вероятно, стоит расшифровывать посыл Ду Жуан так: "Оставь его себе". Чонгук кладёт подарок в карман, вниз спускается полусонным. Дверь в гостиную плотно прикрыта, телевизор идёт настолько громко, что Чонгуку слышна каждая реплика. Он сворачивает на кухню, бросая при этом попытки привести в порядок свои волосы. Хеён сидит на столешнице у окна и болтает с кем-то по телефону. Раньше её часто можно было застать здесь в такой же позе и с неизменной трубкой у уха. Разница в том, что сейчас у неё огромный живот. Чонгук не уверен, что она сможет слезть без посторонней помощи. Она кивает Чонгуку и перекладывает трубку к другому уху. Чонгук недолго роется в холодильнике, картофельный салат и пудинг на десерт более чем устроят человека, привыкшего есть только то, что не требует долгой готовки. Ест Чонгук с аппетитом, за понизившей голос Хеён старается не наблюдать, но не может не обращать внимание на то, что она говорит. — ... не тошнит, я рассасываю виноградный лёд после... Нет, папа не смог достать. Тут метель. Нет, не режим ЧС, но был момент, когда мы думали... Да, я устала... Конечно, не засну... Я знаю, что если бы ты только был здесь... Нет, ничего. Не могу быть такой откровенной сейчас, моему брату приспичило поесть... Ахаха, нет, не Дасоль, это Чонгук... Чонгук, тебе привет. И он тебе передаёт. ... Да, я тоже. Люблю тебя. Не произнесший ни слова Чонгук приподнимает бровь, когда Хеён с вызовом смотрит на него. Он никогда не понимал её отношений с мужчиной, которому никогда не сидится на месте. Он всегда в деловой поездке, командировке, экспедиции. Ду Жуан говорила, что любимые не расстаются, и поэтому была против этих отношений и уж тем более против этого брака. — Ну спроси, — говорит Хеён и спускается вниз. Чонгук задерживает дыхание до тех пор, пока она не становится твёрдо на ноги. Бесстрашная. — Я просто ... — нерешительность в голосе заставляет сестру нахмуриться, — Как ты справляешься? — С чем? С любовью? — Хеён снисходительно улыбается, — Он всегда ко мне возвращается, — говорит тоном, не терпящим возражений. А Чонгук и не собирался. Он понял. Зачем-то покивал, а потом предложил свой салат и пудингом тоже поделился. Думал, зайти в гостиную и пожелать всем спокойной ночи после ужина, но в последний момент передумал. Шедшая позади Хеён проигнорировала его метания и просто пошла к семье. Чонгук же вернулся наверх, но уже в свою комнату. Включил свет и в самой комнате и в ванной, включил настольную лампу и тогда достал из кармана цепочку с кольцом. Долго разглядывал, очень-очень долго и сидел неподвижно. В дестве, когда с ним случалось вот такое, над ним смеялись. Иногда чужой смех помогал вынырнуть, а иногда требовались более грубые вещи. Если его толкнуть или ударить, пока он в таком состоянии, может случиться истерика. Домашние со временем перестали обращать на это внимание, и оставляли Чонгука в покое. А Тэхён садился рядом и просто ждал. Когда Чонгук приходил в себя, они просто продолжали с того места, на котором остановились. В душ Чонгук пошёл очень поздно. Потом ещё какое-то время возился с чемоданом, вытаскивая подарки для близких, он им столько всего накупил. И думал, что у него будет время побродить по торговому центру и прикупить ещё. Метель сбила все его планы. Он отключает свет и забирается в кровать. Берёт в руки телефон, время далеко за полночь, и пишет: "Прости, я не купил для тебя подарка". Будет неловко, если Тэхён увидит сообщение только утром. Но ему не хочется, чтобы он подумал, что Чонгук в свою очередь не подумал о нём. Сообщение недолго висит непрочитанным. Тэхён не отвечает, а Чонгук скроллит переписку с Рулан, все его сообщения почти сутки остаются непрочитанными. А затем ему всё же приходит сообщение. Голосовое сообщение от Тэхёна. "То, что ты здесь, уже подарок. Но на самом деле... Я ничего от тебя не ждал". Он надолго замолкает, Чонгук затаив дыхание следит за сменяющими друг друга секундами. "Ладно, может быть, я ждал. Но не подарка на Рождество, а просто тебя. Агрх, это... ". На этом сообщение оборвалось. Чонгук ждал, может быть, Тэхён напишет ещё, но он перестал быть онлайн. Чонгук тихонько выругался и заблокировал телефон. С минуту посидел с закрытыми глазами, а потом сорвался с места, быстро нашёл свои наушники, подключил и воспроизвёл сообщение снова. Таким голосом, как у Тэхёна, исцеляют раны. "Так странно слышать твой голос в записи, зная, что ты едва ли не за дверью. Скажи мне, чего бы тебе хотелось, и я подарю". Он нажимает "отправить" и тут же печатает ещё одно сообщение: "Только имей ввиду, что я не так богат, как Иджун, и не так креативен, как Дасоль". Тэхён читает сообщения, но не отвечает. Чонгук покрепче кутается в одеяло, отвык мёрзнуть, а ещё никак не избавится от мысли, что будь его семья заперта в Ноевом ковчеге, спасения никогда бы не случилось. Некому было бы ступить на сушу. Ещё одно голосовое сообщение. "Я хочу семью", тихо, но уверенно говорит Тэхён, "Хочу готовить еду, зная, что ни крошки не придётся выбросить, всё съедят. Хочу не выключать свет. Хочу пить домашнее вино. Хочу засыпать зацелованным. Хочу зацеловывать. Хочу выращивать цветы. Хочу оплачивать счета. Хочу хотеть возвращаться домой, Чонгук. Хочу быть любовью всей жизни. Чонгук, я могу продолжать бесконечно, суть в том, тому ли человеку я всё это озвучиваю? Нет, не так. Я озвучиваю всё это тебе, просто чтобы ты знал. И если бы ты знал, как много я о тебе думаю. Если бы каждый раз, когда я думаю о тебе, распускался хотя бы один цветок, земля стала бы огромным садом. Но не райским местом. О, нет. И мы бы нашли способ выжить. Мы уже выжили, тебе не кажется? С учётом всего, что с нами случилось. Об этом я тоже много думаю и клянусь, могу наговорить получасовой спич по этому поводу, но хочу не этого. Хочу другого и не хочу подарка на Рождество". Чонгук прослушивает это дважды. Трижды. Думает обо всём сразу и ни о чём. Если бы Тэхён несколько раз не произнёс его имя, Чонгук подумал бы, что сообщение предназначалось не ему. Или всё же ему? Или, может, он умер от короновируса и попал в рай? Хорошенькое тогда бог уготовил для него местечко, если обрёк коротать вечность под гнётом ценностей его семьи. Да и его ли? Семья всегда пренадлежала одной лишь Ду Жуан. Мысль о ней тушит разгоревшийся в груди пожар. Чонгук выдыхает и воспроизводит сообщение в четвёртый раз. "Я хочу семью"... Если во всех семьях лгут и скрывают то, что чувствуют, то я не хочу семью. Если во всех семьях презирают тишину, то я не хочу семью. Если во всех семьях плачут навзрыд, но делают так, как сказала мама, то я не хочу семью. Чонгук печатает и стирает. Снова печатает и снова удаляет всё, что сумел написать. Им с Тэхёном неповезло найти друг друга под этой крышей. Здесь невозможно быть собой, потому что нельзя быть слабым. Тэхёну очень хочется поверить, но не верит Чонгук своей маме. И это сбивает столку. И её незримое присутствие абсолютно во всём, на чём только может остановиться взгляд. Чонгук прячется под одеяло с головой и снова печатает. "Расскажи мне, что ты сделал, чтобы мама позволила тебе меня любить". Это Чонгуку очень хочется отправить, но он не может. Очередное стёртое сообщение. Вот бы мысли в голове удалялись так же просто. "Что бы ты подумал, если бы я сказал, что хочу уйти из этого дома?" — вот что отправляет Чонгук, измучившись до предела. "Ушёл бы вместе с тобой", — приходит немедленный ответ. И это то, чего Чонгук на самом деле хочет. Уйти и не оглядываться. Быть самостоятельной единицей. Не быть больше младшим сыном Ду Жуан. Быть, наконец-то, кем-то иным. Кем-то, кого зацеловали на ночь. Кого Тэхён зацеловал. Чонгук в волнении сжимает телефон и медленно отпускает счастье, как гелевый шарик в небо. Ничего. Тшшш, ничего страшного. "Ты оттолкнул меня тогда", — пишет Чонгук, — "И едва ли я когда-нибудь решусь приблизиться к тебе. Я не пытаюсь причинить тебе боль, говоря это, но у меня нет сил рисковать своим сердцем снова". Чонгук мог бы поступить иначе. Мог бы скрыть сомнения, притвориться, предложить Тэхёну себя снова. Это было бы проще всего. Но Чонгука тошнит только от одной мысли. И от того, что он так и не понимает, кто в этом доме ему лжёт. Чувствует, но не понимает, и боится, что это Тэхён. Лёгкий стук в дверь, Чонгук даже не успевает понять, а не померещилось ли, как к нему входят. Он боится за бесцеремонностью увидеть Ду Жуан. Но это, конечно, Тэхён. Плотно прикрывает дверь и опирается на неё спиной. В темноте не видно его лица, но оно и не нужно. Чонгук хочет его только слышать, а в динамиках наушников или в живую, не так уж и важно. — Хорошо, — шёпотом говорит Тэхён, — Я пришёл сказать: "Хорошо". И я понимаю, почему ты боишься. Но позволь мне показать, что я больше не боюсь. Не отвергай меня. Оставь в подвешенном состоянии. Устрой мне эмоциональные качели. Передумай. А затем передумай снова. Но не женись. Не говори окончательное нет. Этот завораживающий тембр голоса мешает Чонгуку улавливать смысл сразу же. Он слышит каждое слово, но не относит их к себе. А когда до него всё же доходит, он сам начинает неистово шептать. — Думаешь, я так могу? Думаешь, я такой? Зачем, Тэхён? Зачем ты думаешь так и предлагаешь такое? У меня нет времени, чтобы ошибаться, а мы с тобой... Я помню, как стоял перед тобой, надеющийся и юный, а ты говорил: "Скажи, что ты ошибся в ту ночь, Чонгук" и смотрел на меня как на мраморную скульптуру, в которой ничего от монументальности, а всё только сбитые края и осколки. Я тебя простил. Но я тебя не понимаю. Чонгук кладёт телефон на край кровати, оставив дисплей включённым. Силуэт Чонгука искренне привязан к силуэту Тэхёна. — Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как искал сокровища, когда был маленьким? — Сто раз, — улыбнувшись, отвечает Чонгук. Он обожал слушать о том, как надо найти сухое место после дождя и там копать. Как надо залезть на ветку самого высоко дерева и увидеть ангела. Как надо нырять четырнадцать раз, чтобы на пятнадцатый достать со дна подарок, который лежал там столетие или два и дожидался Тэхёна и его лучшего друга. Стремление что-то найти, что-то о чём мечтается, но что даже представить невозможно, завораживало Чонгука. — Сто раз, — хмыкнув, повторяет Тэхён, — Думаю, куда больше. Поиск во внешнем мире ничего не дал, и я стал искать внутри. И это внутренее чувство переросло в потребность найти кого-то и обнять. И я обнимал людей, и меня обнимали. Но я знал, каждый раз знал, что это не оно. Тогда я понял, что хочу, чтобы меня обнял бог. Нехуйское пожелание, да? — в голосе откровенная издёвка над самим собой, — А потом, однажды, кое-кто, кого ты не знаешь, но кто, я думаю, очень тебе понравится, спросил у меня: "Как ты думаешь, через чьи объятия бог мог бы тебя обнять?". И я сразу же понял, кто это должен быть. Поэтому, Чонгук, я буду предлагать тебе все варианты, на какие только буду способен, чтобы ты остался. — Мне остаться, чтобы тебя обнимать? — хрипло, с дрожью в голосе и теле спрашивает Чонгук. Мысль, что он всё-таки реально умер и попал в рай, нелепа, но нельзя сбрасывать её со счетов. — Да, — категорично и просто. Птица, та, измученная птица, которой лететь и лететь над океаном, набрала в грудь побольше воздуха и упала в воду. Чонгук вдруг почувствовал всё. Ревность к тому, кого он не знает, но кто знает Тэхёна. Жалость к себе и ко всем незримым другим, у кого нет такого человека как Тэхён. Презрение к неверующим в любовь. Любовь. И скорбь. И чувство невыносимой щемящей тоски, которая вся Тэхёну и о нём. — Я не знаю, с чего начать, — тихо говорит Чонгук. — Не знаешь? — Я нашёл Рулан шесть месяцев назад, и больше мы с ней не расставались. Я пригласил её к нам на Рождество, и она согласилась. И если бы всё пошло по плану, завтра утром я бы сделал ей предложение. С одобрения мамы или без него. Хотя если честно, я был уверен, что она одобрит. Такие девушки как Рулан всегда нравятся родителям. Чего я не ожидал, так это такого неистового рвения свести нас с тобой. Тэхён, если она чего-то хочет, да ещё и так сильно, то это плохая идея. — Чонгук, — перебивает Тэхён и с едва различимым шумом садится у двери. — Там холодно, — говорит Чонгук. — Она этого не хочет, — говорит Тэхён. И в комнате повисла тишина. У Чонгука был такой вид, словно он занят созерцанием чего-то страшного. И действительно, он был поглощён своими мыслями. И чем больше думал, тем сильнее хотелось рассмеяться. До боли, до нехватки воздуха. Потому что Чонгук — истинный сын своей матери. Если он дал обещание (вселенной/богу/дьяволу) исправить ошибку и быть тем сыном, на которого надеялась Ду Жуан. То и она вполне могла дать обещание (вселенной, богу и дьяволу) исправить ошибку и быть той матерью, что нужна была Чонгуку. И всё это ради исцеления. — Я понял, почему не выходит, — вслух говорит Чонгук, подавив истеричный смешок, — Добровольной жертве неведомо отчаяние. А я... Я в таком отчаянии, Тэхён. И я так поразительно туп... Всё ещё хочешь меня обнимать? Тэхён, внимательно следящий за сменой эмоций Чонгука, беспокойно ёрзает, но отвечает твёрдо. — Никогда не переставал хотеть. — Я обниму тебя, если расскажешь, какого чёрта здесь творится? — Нет. Обнимешь меня, когда захочешь. А расскажу я обо всём, что спросишь. Голос расстроенный, и Чонгук слишком поздно понимает, что с тем, что ему доверили, обращаться нужно с большой осторожностью. Но попробуй не манипулировать, если вырос на манипуляциях и постоянных недоговорённостях. — Я в общем-то, немногое хочу знать, — говорит Чонгук, — Желание быть со мной продиктовано Ду Жуан или принадлежит только тебе? Я понимаю, как этот вопрос звучит, — Чонгук повышает голос, не давая себя перебить, — С учётом того, что ты уже мне сказал. Но если мы искренне хотим друг друга понять, говорить придётся обо всём: все сомнения, все очевидности; повторять одно и то же, потому что до меня плохо доходит. Понимаешь? Это мой способ быть честным. — Раньше ты всегда мне верил, — с горечью говорит Тэхён, — Ты переоцениваешь влияние твоей матери на меня. У меня не было своей, это правда, но бабушка и дедушка дали мне всё, что могли. И я вырос похожим на них, несмотря на то, что рос и в твоей семье тоже. И моя бабушка любила попиздеть, — смешок Тэхёна заставляет ухмыльнуться и Чонгука тоже, — Рассказывала небылицы направо и налево. Историю их с дедушкой знакомства никогда не повторяла дважды. Я её за это обожал. Она не распространялась о любви, и ласковых слов от неё мало кто слышал, разве что только дедушка и очень редко я. Из-за того, что так много сочиняла и привирала, сама уже не знала, где правда, а где ложь. Но о важных вещах (а по бабушкиной логике их было не так уж и много) она не врала. Золотое правило: что на душе, то и на языке. Ты дорог мне, и солгать тебе в чём-то, что так важно и болезненно, невозможно. Это как заставить покончить с собой того, кого уже однажды спасал от самоубийства. Быть с тобой – это моё желание, не навязанное мне никем и одобренное моим сердцем. Чонгук недолго молчит. Затем поднимается и прямо так укутанный в одеяло садится к Тэхёну. Рядом с ним и накидывает на него часть своего одеяла. Холодно же, простынешь. А Тэхён теплый, и рядом с ним тепло и спокойно. Но сердце колотится в неистовом темпе: "я здесь, я здесь, я здесь"! Живое. Уязвимое. Желающее другого человека спрятать от всего мира. Костры и ядерные бомбы всем, кто посмеет приблизиться, прикоснуться, ударить. Чонгук страшнее всех в этой семье, превосходит в безумии даже Ду Жуан, если дело касается его любви и печенья с шоколадной крошкой. — Так ты правда ждал меня, — говорит Чонгук, и голос срывается, потому что Тэхён сжимает ему руку под одеялом. — Мгм. — Но если ты знаешь, что мама на самом деле не хочет, чтобы мы... — Это не ей решать, — твёрдо говорит Тэхён, — Я люблю её, но распоряжаюсь своей жизнью сам. — Ого, это то, что ты выучил, находясь под этой крышей? — Я пообещал ответить на твои вопросы, но кажется, стоит просто рассказать тебе, что происходит. — Я этого хочу, — говорит Чонгук и звучит по-детски воинственно. Тэхён берёт в руки его ладонь, кладёт себе на колени, пока собирается с мыслями. Чонгук задерживает дыхание, на него вдруг наваливается темнота и усталость, а ещё с трудом сдерживаемое желание уткнуться лицом Тэхёну в шею и так и заснуть. — Ду Жуан любит меня. И она любит тебя. Но ещё больше она любит... Нет, не то слово. Уважает. Ещё больше она уважает свои представления о любви. Не думаю, что для тебя это секрет. И ты точно не предназначался мальчишке, которого она приютила по ей одной известным соображениям. — Ты разве не знаешь почему? — перебивает Чонгук. — Это не имеет значения. Правда. Что я понял, так это то, что она верит в свою правоту как в бога. А тут ты. И я. Она не знала, что так можно. Точнее она знает, что так нельзя. И всё. Это вся история. Дальнейшее это попытки самообмана, компромиссы и сделки с совестью. И если бы она не заболела, а ты бы вернулся домой, то как раз застал бы её за всеми этими попытками. На самом деле я был довольно редким гостем в вашем доме, пока не узнал, что случилось. Я приехал, и Ду Жуан... Вероятно, ты легко можешь представить, как это было. Мне хотелось помочь. Я всё ещё хочу помочь, и я был рядом. И тогда, наверное, в полной мере осознал, какая она – твоя мама. И я был готов, когда она спросила люблю ли я тебя настолько, чтобы оставить в покое и пообещать никогда больше с тобой не разговаривать. — Блядь. — Она по тебе тосковала. Но мне дала понять, что разрешит себе увидеть тебя, только при условии, что я оставлю тебя в покое. Я тогда понял, что чувствовали Иджун, Дасоль и Хеён, каждый в своё время. А я им всегда пытался оказать поддержку, не понимая как это. Теперь вот понял. — Так она просто смирилась? — Чонгук не пылал от ярости потому только, что большой палец Тэхёна поглаживал его ладонь. — Ду Жуан и смирилась? Это вряд ли. Она просто старается исправить ошибки. — А как она поняла, в чём ошиблась? — О, а вот это уже моя заслуга, — Тэхён смеётся и не замечает, как прижимает чужую руку к животу. Зато Чонгук замечает, и ему больше не хочется слушать о маме и пытаться её понять. — Скажу так: я использовал её оружие против неё же. Я этим не горжусь, но другого выбора не было. — Шантаж? — Старая-добрая манипуляция, — это Тэхён говорит странно-притихшим голосом. — Расскажешь? — Да. Ты только пообещай, что не отпустишь мою руку? Захватывает дух – это когда мужчина, которого ты боишься потерять, просит тебя не отпускать его руку. Чонгук его руку тянет себе, целует, попадая в темноте по замку из пальцев, и прижимает обратно к тёплому животу. — Продолжай, — шепчет он замершему на миг Тэхёну. — Ты знаешь, почему Иджуна не было здесь на прошлое Рождество? — говорит Тэхён, прочищая горло. — Неа. — Потому что он не хочет детей, — будничным тоном говорит Тэхён, но это прыжок в пропасть. Неужели Иджун? Но додумать мысль Чонгук не успевает, Тэхён не даёт ни секунды, — Хеён забеременела снова, а Энни и Иджун всё чего-то ждали. Ду Жуан надавила, ты представляешь, в какой манере она это делает, и узнала, что Энни сделала аборт. Всё дальнейшее я знаю со слов Иджуна, но покидал дом он под крики: "Вы убили моего внука!". И теперь самое сложное, — Тэхён набирает побольше воздуха в лёгкие и скороговоркой продолжает, — Я пообещал, что верну в дом Иджуна в обмен на тебя. — Звучит не... — Знаю, прости, — перебивает Тэхён, — Но я не просил её сводить нас или отговаривать тебя от женитьбы. Я даже не знал, что ты собираешься. Всё, что Ду Жуан говорила тебе, я не знаю что именно, могу только предполагать, я об этом не просил. Просил только возможности признаться тебе, и если (я говорю "если", потому что надежды не было почти никакой) ты бы ответил взаимностью, не отрекаться от тебя, не причинять тебе боли. И по-моему, от последнего я тебя всё же не защитил. Прости. И для Чонгука всё встаёт на свои места. Интуиция никогда его не подводила. Что-то всё время было не так, прямо с момента как переступил порог этого дома, и теперь ясно, что именно. И если бы не сидящий рядом Тэхён, если бы не все прозвучавшие ранее слова, Чонгука затопило бы болью. А сейчас просто тепло, и единственное, чего хочется, это не потерять его. — Чонгук, ты скажешь что-нибудь? — спрашивает Тэхён. — Спасибо. — Не смей, — Тэхён поворачивается взглянуть, выражение чужого лица не разобрать, но жест вполне понятен: не закрывайся от меня, не бросай одного, не отпускай мою руку. Ты же обещал. — Я просто очень устал, — говорит Чонгук, — Но при этом мне хочется закричать так, чтобы стёкла повыбивало, чтобы быть громче метели за окном и, пожалуй, таким же сильным как она. — Закричи. — Не могу. Я ничего не могу, ты ведь это уже понял. — Давай уедем? Куда угодно. Куда ты скажешь. Туда, где ты сможешь быть собой. — Я хочу. Честно, я очень хочу, но это Рождество я проведу рядом с мамой. — Конечно, — тихо говорит Тэхён и гладит чужие руки. А Чонгук думает: "Мама, он погладил мою руку, и я заново в него влюбился".