сердце семьи

Руки у него пахли взрослым. Пахли кофе, сахарной пудрой, металлической оправой очков, сандаловым мускусом. И Чонгук тут же подумал, что так должны пахнуть мужчины, но то как обрести это, при какой серьёзности, увлечённости и жизненном опыте оно проникает под кожу, это показалось ему недоступным для таких, как он. Он заснул, положив голову Тэхёну на колени и так и не размыкая с ним рук. А проснулся, когда солнце вовсю освещало комнату. Тэхён тоже заснул, в нелепой позе, с Чонгуком на коленях. Но спал безмятежно и так, словно обрёл своё место – на полу, едва ли прикрытый одеялом, с головой Чонгука на своих коленях. В свете дня, всё, что звучало громадным и неподъёмным, несправедливым и лицемерным, утратило силы. Чонгук чувствовал себя так, словно давно знал всё то, что услышал ночью. Просто нужно было, чтобы ему сказал это не его внутренний голос. Если по утрам тихонько лежать у него на коленях, то я хочу семью. Если можно разбудить его, погладив кончиками пальцев по лицу, то я хочу семью. Если его сонная улыбка будет предназначена мне одному, то я хочу семью. — Эй, — шепчет Чонгук, — Уже утро. Неумолимо наступившее утро. «Надо, чтобы ты ушёл», думает Чонгук, но ничего не говорит. Подняться, размять затёкшие ноги и шею, улыбнуться, покрыться мурашками от утренней прохладцы. На Рождество и впрямь случаются чудеса, если просыпаешься рядом с человеком, о котором уже больше даже не мечтал. Слишком больно это было. — Доброе утро, — смотрит Тэхён застенчиво, и Чонгук зачем-то смущается тоже. Неловкость мгновения меняется со взмахом чужих ресниц. Чонгук подбирает с пола мятое одеяло и стоит, обняв его в трогательном, защитном жесте. — Давай в следующий раз спать в постели? — говорит Тэхён, — И... Он не заканчивает предложение, где-то в коридоре раздаётся ликующий возглас, не разобрать чей: Куколки или Дасоля, а затем удаляющийся топот. — Во благо всего сущего на Земле, лучше нам спуститься по раздельности. Чонгук кивает и сдавленно шепчет: "Увидимся" в спину уходящего Тэхёна. И всё же неясно, как с ним держаться при свете дня и в кругу семьи. Игнорировать возникшее между ними влечение Чонгуку не по силам, но и обрадоваться ему не получается. Такое чувство, что оно возникло впервые и ошеломляет своей очевидностью. Он идёт умываться, надевает рождественнский аляпистый свитер, взъерошенные волосы кое-как приминает пальцами. Красавец каких поискать. В кармане пижамных штанов нащупывает цепочку с кольцом, бросает её на кровать, пока переодевается в джинсы. Телефону осталось жить три процента, новых сообщений нет. Чонгук звонит и заранее набирает в лёгкие воздух, но связывается только с автоответчиком. Цепочку он застёгивает у себя на шее, последний раз смотрит в зеркало (глаза как всегда выдают его) и сгребает в охапку подарочные пакеты, быстро сунуть под ёлку и раздобыть еды. В гостиной гора мятой обёрточной бумаги, всюду фантики от конфет, а в эпицентре – беременная Хеён, безжалостно рвущая упаковку. Видимо, её муж очень щедр на праздничные дары. Чонгук пакет с подарком кладёт у её ног, бормочет: «Счастливого рождества» и идёт на кухню. Точнее держит путь туда, а потом слышит как на повышенных тонах общаются Энни и Иджун, и меняет траекторию движения. На ходу снимает с крючка куртку – папин зимний пуховик – кутается в него и выходит на улицу. Холод из резкого и порывистого превратился в застойный терпкий. В груди больно от первого вдоха, а затем едва ли не эйфория, так свежо. На обочине дороги припаркованы две машины: мамина и Иджуна. Потенциальный беглец обречённо качает головой. Безумие какое-то – сбегать из дома в Рождество да ещё и на такой развалюхе. Но тем не менее это был бы не самый безумный поступок. Чонгук обходит машину по кругу, к чему присматривается не знает и сам. Внутри при этом совершается какой-то процесс, недоступный пониманию, только ощущениям. Замерзает он почти до смерти, а затем со всех ног несётся домой с чувством, что принял решение, хотя и не знает какое. На кухню идёт крадучись, лишь бы не услышать ничего, что для его ушей не предназначалось. Ни одного крика не раздаётся, так что Чонгук входит легкомысленной походкой, подсмотрел такую у одного инструктора по сёрфингу, что непринуждённо ходил, стоял, падал лицом в барную стойку. За столом Энни и Куколка доедают завтрак, с кофе-машиной возится Дасоль, сизовыбритое лицо которого бросается в глаза. В отличие от Иджуна, всегда подстриженного по линеечке, Дасоль предпочитал слегка небрежную укладку и щетину. При этом его природная любвиобильность толкала его на неуместные чмоки всех и вся, а эта самая щетина колола и царапала нежные щёки. Чонгук это ощущение очень хорошо помнит. А гладкие щёки — это протест или вызов. — Тебе идёт, — говорит Чонгук и пристраивается в очередь за кофе. Безмятежная атмосфера расслабляет его до зевков во весь рот. Пуховик он так и не успел снять, видимо поэтому Дасоль говорит: «Тебе тоже». Минута-две блаженной тишины прерывается тяжёлой поступью Иджуна и его же резким баритоном. — Почему я должен всё время оправдываться за тебя? — Чонгук отступает на шаг в ужасе, что обращаются к нему. — Что? — наигранно спокойным тоном спрашивает Дасоль. — Мама открыла твой подарок! — кричит Иджун, — Ты что сошёл с ума? Ты скажи, и я мигом оформлю тебя по назначению. Тем более ты там уже был! — Заткнись! — хранить спокойную мину получилось не так уж и долго. — Ты причинил ей боль! — набирает обороты Иджун, напрочь игнорируя Чонгука, позволившего себе спросить в чём дело. — Я пытался облегчить её боль! — Злость Дасоля проступает на лице, не прикрытая его вечной добродушностью. Чонгук за все годы жизни не видел, чтобы они ругались. Могли в шутку помутузить друг друга, но никогда не ссорились. — Господи! — Иджун усмехается и дальше продолжает снисходительным тоном, — Меня тошнит от твоего позерства. Должно быть какое-то другое применение твоим талантам, раз уж весь интеллект достался мне. Стенать в склепах. Плясать на могилах. Сдаваться в рехаб каждую зиму. Звук пощёчины сбивает с толку всех, в том числе самого Дасоля, который судорожно сжимает пальцы и встряхивает ладонью, чтобы вернуть себе управление. Иджун теряет терпение как ракета ступени, и в миг, когда падает последняя, бросается ударить в ответ. Чонгук вмешивается, несмотря на страх и неверие, что это на самом деле происходит. Ему достаётся чувствительный тычок локтём. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ? — громогластности Ду Жуан могли бы позавидовать сами небеса. Она опирается рукой о стену в попытке отдышаться. Прибежала на крик, как делала это, пока её дети были маленькими. Молчание прерывается противоречивыми ответами. — Извини, мама, но я не могу этого вынести, — от Иджуна. — Мам, я пытался помочь! — от Дасоля. — Это ты скажи в чём дело, мам, — от Чонгука. — Иджун! — командует Ду Жуан, и он смиряя эмоции, говорит. — Дасоль ошибся. Он не знает, чем он думал. Он сейчас же принесёт свои извинения и такого больше никогда не повторится. — Я знаю, о чём я думал, — тоном заядлого пофигиста говорит Дасоль, — Жалею только, что забыл, что до ваших моральных вершин мне никогда не подняться. Я хотел помочь. — Что ты сделал? — с любопытством спрашивает Чонгук. — Подарил маме пакетик травки, — отвечает Иджун. — Высококачественной, лечебной марихуаны, которая, между прочим, природный анальгетик, и которая, между прочим, стоит как твоя месячная зарплата. Такую провокацию Иджун не в состоянии проглотить. — Продал почку? — глумится он, — Или спал за деньги с извращенцами? Не вижу другого способа, где ты мог взять столько денег. — Заработал! — говорит Дасоль и высовывает язык, как непослушная пятилетка. Чонгук всё это время смотрит в лицо своей мамы, и горе захлёстывает его вместе с пониманием, что она никогда не изменится. Уже нет. У неё такое свирепое выражение лица, что когда она говорит, кажется, что ещё немного и обернётся фурией. — Один сын – убийца, второй – наркоман, — сквозь сжатые зубы говорит Ду Жуан. Переводит взгляд на Чонгука и, конечно, не может промолчать. Больше не может, — Третий... — Гей, мам, — услужливо подсказывает Чонгук, — А Хеён – мать-одиночка. Идеален только Тэхён, но знаешь почему, мам? Потому что он не твой сын! — говорит и улыбается, потому что в груди расцветает веселье, неуместное на фоне трагедии. — Он мне как сын! — яростно отвечает Ду Жуан. — О, так поэтому он и я – это так мерзко? Притихшая аудитория синхронно охает. Ответ Ду Жуан читается в её тягостном молчании. Чонгук улыбается ещё раз. Прекрасной улыбкой прекрасного младшего сына. И держится эта улыбка из последних сил. И когда кажется, что вот сейчас разразится рёвом, появляется Тэхён. Он был здесь с самого начала, безмолвный и невидимый, пока не понадобился тому, кому на самом деле нужен. — Пойдём, — говорит он, беря Чонгука за руку, — Пойдём. — Я понял, — Чонгук оборачивается посмотреть на катастрофу посреди маминой кухни, — Ты этого уже не увидишь. Всё потому, что ты этого уже не увидишь. Тэхён ведёт его в свою комнату, плотно прикрывает дверь, а Чонгуку жаль, что здесь нет замка или засова. Ду Жуан всю жизнь отрицала концепцию личного пространства. В комнате прикрыты шторы, кремовый ковёр перед кроватью, накрытой пледом, которым всегда накрывался Чонгук поверх одеяла в самые холодные ночи. Присаживается Чонгук на край кровати, скорее по привычке, чем осознанно, а Тэхён садится на корточки у его ног. Собрался утешать, а Чонгуку кажется, его ничто и никогда больше не утешит. — Ты голоден? Принести поесть? — Чонгук отрицательно машет головой. Его настигло такое оцепенение, что не пошевелиться. — Всё будет хорошо, — известная мантра, и Тэхён, похоже, в неё верит, — Ты сам говорил, что после катастрофы: землятресения, цунами, метеорита, наступает покой, потому что всё уже произошло. Так и здесь. Ты выжил. Чонгук ещё раз оглядывает спальню и только после смотрит в глаза Тэхёну. — В доме все дни идёт «Игра престолов». Кто смотрит? — задумчиво спрашивает Чонгук. — Все, — отвечает Тэхён, — Я и Иджун пересматриваем. — Помнишь сцену в «Битве бастардов», когда Джон Сноу один оказывается перед несущейся на него вражеской армией? Он вынимает меч, зная, что его изрежут и истопчут. Один против всех. А потом из-за его спины вылетают союзники на лошадях и принимают бой, — Чонгук смотрит с вопросом в глазах: «Ты это помнишь?». Тэхён кивает. — Ты сегодня сделал для меня то же самое. — Нет, Чонгук, не надо так меня превозносить. — Но я так почувствовал. Это искренне. — Я знаю, но это слишком высокая планка. Я не всегда буду рядом в нужный момент. Это причиняет боль. Как будто он сказал, что отказывается быть рядом в любой момент. Что просто отказывается. Чонгук трясёт головой, чтобы всё встало на место, и он снова мог мыслить адекватно. Тэхён поднимается, Чонгук замечает его рождественский свитер, милый и уютный, тёплый. Он стягивает чужую куртку с плеч Чонгука, которому сразу же становится холодно, и он без спроса лезет под одеяло. Тэхён медлит, но затем присоединяется, ложась рядом. Тело помнит, как прижаться к нему, как осторожно вдохнуть и медленно выдохнуть, как положить ладонь в районе солнечного сплетения и расслабиться. Тело помнит, но не верит. И кажется, что Тэхён поторопился, что неправильно понял, Чонгуку не выжить здесь и сейчас. Единственный способ не дать себя ранить, обернуться гигантской сколопендрой. В ярком, наполненном солнечным светом воспоминании друг Чонгука делает большой глоток пива, придвигается ближе и доверительно сообщает: "Канеки сначала тоже долго плакал, а потом обернулся огромной сколопендрой и больше уже ничего не боялся. Ты тоже можешь". А ещё можно провалиться в сон, даже нужно, но при этом не хочется отпускать Тэхёна. Принятое недавно решение на морозном воздухе ощущалось свободно и легко, а в постели рядом с тёплым человеком ощущается беспокойством. И непонятно чем оно обосновано, но кажется ещё немного и надорвётся. Чонгук резко вскидывает голову, не заметил как заснул. В обстановке комнаты ничего не поменялось, тусклый дневной свет не обернулся сумерками, значит сон был не таким уж и долгим. Лицо спящего Тэхёна выглядит нежным, было бы так просто его поцеловать. В прошлый раз Чонгук так и поступил. Смелости поцеловать его, когда он смотрит на тебя этим пронзительным взглядом, словно из глубины его глаз кричит узник, навеки запертый внутри, не хватает. Чонгуку хочется освободить его. Чонгук боится освободить его. Последовать за страхом, значит аккуратно выбраться из кровати, подоткнуть Тэхёну одеяло, прихватить папин пуховик и тихо покинуть комнату. В доме стоит неестественная тишина, люди не хотят друг друга слышать. Чонгук запихивает в карман узких джинс снятый с зарядки телефон, запутанные наушники сжимает в кулаке и идёт на кухню. Чернильно-чёрная кошка лежит около кофе-машины в блаженном одиночестве, которого судя по всему и жаждала. Чонгук ощущает голод и тошноту одновременно, чувствует себя переполненным настолько, что может вырвать даже от одного глотка кофе. При этом этот же глоток может быть живительным. Кружку горячего кофе Чонгук несёт в одной руке, ключи от машины в другой. Намерения сбежать у него нет, но чувство спокойствия благодаря этому появляется. Он так уже делал, изгонял себя из семьи, бросал Тэхёна. Ду Жуан сказала, только он знает, сможет ли он уехать ещё раз. Чонгук думает, что не знает этого, он знает кое-что другое о себе и чувствует, что чтобы это защитить, надо об этом рассказать. В машине быстро становится тепло. Чонгук занимает переднее пассажирское, хотя умеет водить. И вероятно, это и есть ответ на вопрос о том, сможет ли он снова сбежать. Кофе греет ладони, мелкий снегопад недолго занимает внимание Чонгука. В доме почти во всех окнах горит свет, хотя в этом едва ли есть необходимость, машины Иджуна на месте нет. Дорожка следов к соседнему дому медленно пропадает усилиями всё того же снега и ветра. Чонгук предпринимает новую попытку дозвониться до Рулан. Он не знает, что ей сказать, и кажется, что никогда не знал. Их брак был бы безмолвным, потому что душа молчит, если её не любят. Трубку девушка не берёт. И Чонгук пишет ей сообщение, в котором признаёт, что совершает мудацкий поступок, расставаясь с ней через переписку, но более по-мудацки выглядит то, как он вёл себя с ней, стоило им только разъехаться по домам. Он просит прощения и не может остановить себя от слов, которых ни за что не сказал бы ей в лицо: «Моя мама умирает, и это последнее Рождество, которое я проведу рядом с ней. Если бы ты приехала, это сделало бы счастливой её. Но не меня. Пожалуйста, прости». Сообщение недолго горит прочитанным, а затем девушка удаляет всю переписку и блокирует номер. Чонгук заслужил и знает об этом, но больно всё равно. Близость сопряжена с болью, если с ней так безжалостно обходиться. Телефон он за ненадобностью бросает на соседнее сидение, пьёт чуть остывший кофе и вспоминает, как держал Тэхёна за руку. Если вот это неправильно, то что в мире правильного вообще? Ду Жуан всю жизнь не считается с любовью, борется против неё, считает, что её нужно заслуживать, и потому, наверное, у неё всегда болит в груди. Чонгук вытирает слёзы, он многому научился у своей мамы, но любить его научила не она. Телефон уведомляет о новом сообщении. Чонгук ставит кружку с остатками кофе на приборную панель, проверяет телефон. Новое голосовое сообщение. На распутывание наушников едва хватает терпения, голос Тэхёна приятно ложится на слух. «Ты ушёл, и я испугался, что ты меня бросил, заметался по комнате, пока случайно не выглянул в окно и не увидел тебя. Ты выглядишь сломленным. А я могу думать только о том, как прикоснуться к тебе. Мне стыдно. Не за то, что хочу тебя, а за то, что хочу этого сейчас. Такое ощущение, что ещё немного, и я сойду с ума. Хотел бы я обнять тебя, но если ты ушёл и хочешь побыть один, я не смею тебя просить. Хотя нет, смею. Обними себя сам, но представь, что это мои руки. Мои руки держат тебя за плечи, перемещаются на спину и прижимают к себе. Представил? Я сделаю то же самое». У Чонгука прикрыты глаза, он делает всё в точности, как сказал Тэхён. Думает: «Я ушёл не от тебя», но не успевает об этом сообщить, ему приходит ещё одно голосовое. «То, как ты безропотно сделал то, что я сказал... Ох, Чонгук, у меня... Во мне есть нечто настолько изголодавшееся по тебе, что оно подчиняет и меня тоже». Пауза, после которой голос Тэхёна начинает звучать совсем иначе. И Чонгук трепещет перед ним. «Если в машине достаточно тепло, сними пуховик. Закрой глаза и представь, что я обнимаю тебя со спины, ты у меня на коленях, расслаблен, когда я глажу твой живот и иногда бёдра. Тебе хорошо, когда я так делаю. Ты доверяешь мне, и когда я касаюсь губами твоей шеи, покрываешься мурашками. Ты представил это? Ты со мной?». «Я с тобой», быстро печатает Чонгук и торопится вернуться обратно к Тэхёну, у которого наконец можно посидеть на коленях. Он вспомнил девушку своего друга из солнечной Индонезии, как она откидывалась на грудь мужчине и никогда не прерывала движения его рук, что бы он ни делал. Чонгук хотел того же, сажал девушек себе на колени, но не получал желаемого. Никогда. «Откинь спинку кресла немного назад, ляг удобнее. И представь, как я прижимаю тебя за бёдра к себе и как я касаюсь тебя под свитером. И как обхватываю за талию. Тебе жарко в моих руках и ты хочешь раздеться. Но тебе нельзя. Поцелуи в шею становятся влажными, и ты хочешь стонать. Это тебе можно. А ещё, Чонгук, тебе можно повторить движение моих рук, сжать свои бёдра, свою талию, поверх свитера и под ним. Давай же, сделай это. И прикоснись к своим губам за меня. Оближи их и прикоснись кончиками пальцев. Я почувствую. Я чувствую, как ты напряжён и как тяжело дышишь. Пожалуйста, позволь мне прийти к тебе и сделать хоть что-нибудь». Чонгук воспроизводит сообщение ещё раз, и пока голос звучит, печатает: «Я хочу, чтобы ты пришёл и обнял меня». Ожидание не длится долго, Чонгук видит, как Тэхён выходит из дома, на нём распахнутая куртка, шапки нет, и ветер треплет его за волосы. Целеустремлённость, с которой он двигается, выдаёт человека решительного, с холодным умом и горячим сердцем. Так вот какой он, если его не подавлять и не сдерживать. Желание становится более явственным, и хочется узнать Тэхёна и с этой стороны, открыть его и открыться ему. Хлопок дверцы, Тэхён садится на водительское сидение, поворачивается к Чонгуку и сгребает его в объятия. Прижимает крепко, неудобно и недостаточно, но сила, с какой влечение притягивает их, компенсирует всё. — Я хочу поцеловать тебя, — это Чонгук в порыве смелости, сам от себя не ожидающий. Тэхён отстраняется на расстояние поцелуя, улыбается, блеск его глаз подчиняет не хуже его голоса. Хочется сделать для него всё. И Чонгук тянется к чужому лицу, а на половине пути его встречают самые желанные губы на свете. Самые осторожные губы на свете. Мягкий поцелуй полон чувств, от тёплого ощущения внизу живота сводит колени, сердце, бедное сердце, неистово бьётся в груди. Поцеловав его, Чонгук отстраняется на место, просто чтобы немного прийти в себя. — Я хочу увезти тебя отсюда и сделать с тобой... — Тэхён улыбается, — И заняться с тобой любовью. Если у тебя есть хоть одна причина меня остановить... Чонгук улыбается тоже, целует чужую руку и сияет такой силой, нежностью, страстью, что его нельзя не любить. Он весь одно сплошное «да». — Ты тоже это видишь? — хрипло спрашивает Чонгук, кивая на дорогу впереди. По шоссе несётся машина, движение которой выдаёт очень нетерпеливого водителя, пренебрегающего правилами базовой безопасности. Авто петляет при повороте к дому, проносится мимо парней в машине и тормозит чуть ли не у входной двери. Чонгук и Тэхён, не договариваясь, спешат на помощь. Но она никому не требуется. Иджун вытаскивает с переднего сиденья едва ли стоящего на ногах Дасоля. Они негромко о чём-то спорят, подоспевших Тэхёна и Чонгука не замечают. Босоногая Пёрл вылетает из дома на встречу мужу, закидывает его руку себе на плечо, и они с Иджуном заводят его в дом. Чонгук и Тэхён переглядываются, одна застенчивая улыбка встречает другую, а затем один из них, мальчик с большим сердцем, берёт второго за руку, и они тоже заходят в дом. Переступив порог, глазу открывается картина: один распластан на спине, другой рядом стоит на коленях, оба не сняли верхней одежды. Остальные члены семьи выглядывают кто откуда. Поза, в которой застыла Пёрл, выдаёт онемевшую от неверия женщину. Она не может поверить, что видит своего мужа таким снова, хотя и видела его пьяным и униженным очень много раз. Больше, чем ей хотелось бы. Все молча наблюдают, как Ду Жуан спускается по лестнице, как она скрещивает руки на груди, и жест этот защитный, а не грозный. Тишина натягивается до предела, и пауза грозит взрывом. — Лежу бухой и эпохальный! — и звучит Дасоль счастливым, но обречённым. Всё в доме приходит в движение. Тэхён и Чонгук раздеваются и разуваются, Хеён возвращается в гостиную, унося на руках дочь. Энни и Пёрл помогают подняться Иджуну, а Тэхён протягивает руку Дасолю. — Я люблю тебя, Тэхён, — говорит Дасоль. — И я тебя люблю, — говорит Тэхён. Он мягко преподносит своё сочувствие. Дасоль позволяет себя поднять, оглядывается по сторонам, а встретившись взглядом с Ду Жуан, окончательно сдувается. Тэхён ведёт его к лестнице и передаёт в руки отца, который сына примет любым и в любое время. — Папа! — голосом мальчика в теле взрослого мужчины. Они вместе уходят наверх: молодой человек, потеряший мужество, сын старого человека, потерявшего себя в личности своей жены. — Время обедать, — властно говорит Ду Жуан, — Пёрл иди умойся, Энни накрой на стол, Тэхён и Чонгук – на кухню, и больше никому туда не соваться. Подчиниться гораздо проще, чем решать за себя самому. Ду Жуан не встречает сопротивление ни от кого из семьи. Тэхён на маминой кухне как рыба в воде, достаёт что-то из холодильника, роется в ящиках. Чонгук же стоит на месте и смотрит то на маму, то на Тэхёна. На прекрасного Тэхёна, которому не успел ничего сказать, а сейчас он словно ускользает как видение, как обрывки дневного сна, и создаётся ощущение, что они никогда и не были близки. Не давая отчаянию собой завладеть, Чонгук говорит первым. — Мама, Дасоль... — Ду Жуан занятая приготовлением кофе, резко перебивает Чонгука и говорит, стоя к нему спиной. — Он создаёт неприятности, потому что не способен ни к чему другому, ему нравится думать о разрушении снаружи, потому что разрушение у него внутри. И всё это без горечи, без страдания. Эту женщину измучила болезнь и собственные дети, но она держится изо всех сил. Прежде чем стать человеком, она была стрелой. Никогда никого не щадила. — Боюсь представить, что ты на самом деле думаешь обо мне, если так думаешь о нём. Я помню, как он спасал, а не разрушал. Как он однажды вывихнул себе ногу, побоявшись раздавить муравья. Я помню, как он сохранил жизнь букашке, а ты как везла его в травму с вывихнутой ногой. Ты всегда сосредоточена на фактах, но никогда не думаешь о причинах. — Это ещё никому не помогало. — Мам, хватит против нас бороться. Мы все на твоей стороне. Никто не делает ничего тебе назло. — Я знаю. — Да? — Мозг у меня ещё пока здоров. И неправда, что я не пытаюсь понять, я всегда пытаюсь понять. Но некоторые вещи за пределами моего понимания. Вот и всё. А большего всего я пытаюсь понять, что я сделала не так. Где ошиблась. И мне кажется, Тэхён подтвердит, что я поняла, где ошиблась с тобой. И разве я не стараюсь исправить хоть что-то? Не стараюсь принять? Я сделала всё, что могла, чтобы ты войдя в этот дом, чувствовал только любовь и поддержку. Это всё, что у меня есть. — Оно фальшивое, мама, — тихо говорит Чонгук. А Ду Жуан молча удивляется, как у неё хватает сил удерживать чашку ровно и не проливать содержимое на себя. Рак стремительно сокращает её жизнь, но для её возраста руки у неё крепкие и почти не трясутся. Не выдают силу её отчаяния и гнева. И гнев этот от не смирения с положением вещей, от не смирения с тем, как сложилась жизнь, каким вырос младший сын и, конечно, от не смирения со смертью. — Тут, тут, тут, — Ду Жуан ослабленной рукой касается своей груди, — Сокровище моё. И тебе здесь всегда есть место, Чонгук. И тебе тоже, Тэхён. Пусть я не искренна, обвиняйте меня в чём угодно, но не в желании сделать так, чтобы мои дети были счастливы. — Мама, не надо. — Нет, позволь я договорю. Вы двое столкнётесь с трудностями, с невежеством, с жестокостью других. Найдутся люди, которые будут испытывать отвращение, видя как вы друг на друга смотрете, как прикасаетесь. Этого ведь не спрятать. Другие будут осуждать, и со всем этим придётся жить. Два моих самых любимых мальчика! Я не согласна! — Ду Жуан едва может перевести дух, — Не согласна! Но ничего с этим не могу поделать! У меня мало времени, и меня не будет здесь, чтобы защитить! Не будет! — Мы справимся, — говорит Тэхён, — Верь в нас хоть немного. — Мне всё равно на чужое осуждение, я хочу, чтобы меня не осуждала моя мама, — говорит Чонгук. — Мы сами друг друга защитим, — нотки властной уверенности в голосе Тэхёна имеют прямое отношение к слабости под коленными чашечками у Чонгука. — Не говори мне, что я больше не нужна... — Я ведь не это сказал, — движения Тэхёна ласковые и предсказуемые, когда он помогает маме присесть за стол и ровно поставить кружку на его поверхность. Они с Чонгуком садятся по обе стороны от неё. — Ты звал меня на помощь, потому что у тебя болели заусенцы, Чонгук, — А ты, — пронзительный взгляд на Тэхёна, — Когда забывал, где оставил свой велосипед. Не было ведьмы могущественней меня, чтобы одного исцелить, другого направить, третьего успокоить, а потом ещё и всех накормить. Я такая, какая есть, не потому что сама выбрала, а потому что у меня были вы и мне пришлось. Поэтому не надо теперь меня упрекать или объяснять мне что-то о себе. Я вас обоих как облупленных знаю. И просто не могу найти в себе силы, чтобы принять такой ваш выбор. Не могу! Но это не значит, что не стараюсь. — В этом-то и дело, ты слишком стараешься, мам, но это совершенно не нужно, не обязательно. Просто люби меня, — откровенность просьбы пробирает Тэхёна, пробирает Ду Жуан. Она теряется, зачем-то пытается осмыслить, почему её сын просит у неё то, что и так у него есть. Ему мало? Детям всегда мало. Всей тебя мало. А Тэхён – настоящее стихийное бедствие. Он, а не Ду Жуан. В глазах штормовое предзнаменование, сдерживаемое, но явственное, и Чонгуку туда надо. К нему. Соприкоснуться хотя бы единожды и унять уже болезненное, трусливое, не свойственное взрослым мужчинам желание отдать контроль. Быть подвластным. У мамы на кухне окна издают звуки, если ветер бьёт в них снаружи. Чонгук вслушивается, и ему кажется, что скоро на него обрушится всё то нагромождение правды и лжи, с грохотом похоронит его под собой. Ощущение длится мгновение, но зарождает импульс или может, это пресловутый инстинкт самосохранения, но Чонгук вдруг больше не хочет противостоять Ду Жуан. — Если защитить меня – всё, что ты хочешь, то пожалуйста, защити меня, — голос у этого пробудившегося Чонгука очень твёрдый, — Защити меня от своей слабости. А я защищу тебя от своей. Давай так, мам? И переживём этот день. И каждый последующий. В груди Ду Жуан едва тлеющая душа становится ярче, уже не засияет, но ещё может греть. Она ещё никогда не пробовала защитить кого-то от себя, но готова это сделать, только бы не умирать незаметно, сдавшись боли. Ду Жуан была как солнце – никто и никогда не сходил с его орбиты по своей воле. Чонгук открыто подчинился ей и тем самым обезоружил. — Милосердное в тебе точно не от меня, — Ду Жуан несмело улыбается, — Но и не от твоего отца, он скорее добросердечен, и то до известных пределов. Вероятно, от кого-то до нас, с кем я даже не была знакома, иначе заметила бы, — и не переводя духа, — Давайте накормим обитателей этого дома. Или хотя бы пустим на кухню, хоть чего-нибудь перехватить. Тэхён сразу же поднимается с места. — Нет, подожди, — его Ду Жуан ловит за рукав мягкого свитера, — Ты влюбил в себя всех моих сыновей. И может даже чуточку дочь. И, прости господи за эти слова, но мог выбрать любого из них. Но выбрал Чонгука. — Не надо, — говорит Тэхён с неприкрытой мольбой в голосе. «Это я выбрал его, а не наоборот», думает Чонгук. Чем больше диктаторских замашек демонстрировала Ду Жуан, тем более непослушным становился её сын. И из-за этого что-то в нём так и не закончило формироваться, вся энергия уходила на молчаливое противостояние. И теперь это его способ жить, сопротивляясь событиям, людям, словам. Единственный человек, которому никогда не получалось сопротивляться, стоит сейчас перед его мамой и борется с чем-то внутри себя. «Не превращайся в неё», мысленно просит Чонгук, «Не превращайся в неё». — Он не смешит тебя, — продолжает Ду Жуан, — Не делает тебе комплименты, не успокаивает тебя. Вообще ничего из того, в чём ты нуждаешься. При этом вы оба так яростно хотите моего одобрения, что это сбивает меня с толку. «Я ненавижу её», думает Чонгук, онемевший от боли, «Я ненавижу её, но я её люблю». — Ты ничего не знаешь о любви, — с горечью говорит Тэхён. Он ищет взгляда Чонгука, но на него не смотрят в ответ, прячась где-то между стыдом и страхом. — Любовь ужасна! — Ду Жуан бьёт кулаком по столу, расходуя последние силы, —  Она ужасная, болезненная, пугающая, заставляет сомневаться в себе, осуждать себя, отдаляться от других людей, делает эгоистом, заставляет говорить и делать немыслимое. Это личный ад! «Любовь всё побеждает». Не слышала большей лжи! Не она, а чувство долга! — Что я тебе должен? — спрашивает Тэхён, и вопроса хуже Ду Жуан не слышала в своей жизни. — Что я тебе должен за то, что позволила стать частью твоей семьи? — Ты знаешь что! Крик из глубины души. Крик женщины, уверенной в справедливости своих слов. Она верит, что судит истинно, но вера в какие-то вещи не делает их правильными. Тем более правильными для всех. И Чонгук ломается. Оно всё скрипело в нём и перестраивалось, заживало и всё равно болело, но теперь рухнуло и погребло под собой самую светлую часть души. Нас губят не враги. — Смешала нас обоих с дерьмом. Унизила друг перед другом. Разбила мне сердце. И всё ради чего? Вытравить из нас то, что тебе противно? Убить любовь? — усмешка на губах Чонгука самая что ни на есть безумная, — В твоей боли можно утопить весь этот город. И мне жаль, мам. Жаль, что ты была несчастна всю жизнь, и никто из нас не смог сделать тебя счастливой. Мне жаль, что у тебя разбито сердце. Искренне жаль. Но я всё. Больше не могу тебя боготворить , и если я был нужен тебе именно за этим, то теперь полагаю, нужда во мне отпала. Я поверил, когда ты сказала, что хочешь защитить, — слёзы льются по лицу, и Чонгук отшатывается, когда оба – Тэхён и Ду Жуан – тянутся утешить, — И самое дурацкое, что я понимаю, почему ты думаешь, что защищаешь. Даже теперь. Но я всё, мам. В прошлый раз я сбежал и чувствовал себя трусом ещё долгое время, но я был прав. Я научился любить тебя на расстоянии. — Он вытирает нос рукавом свитера и переводит взгляд на Тэхёна, — А тебя я на расстоянии любить не могу. Ты должен быть рядом со мной. И если ты мой, то оно твоё. Чонгук кладёт в ладонь Тэхёна снятую с шеи цепочку с кольцом. Пятится до двери, а за ней, конечно, не пусто. Пусть. Ни за что не стыдно. Куртку в этот раз он хватает свою, дрожащими руками накидывает на плечи, и следуя за порывом, выходит из дома. С неба оборот за оборотом бесконечными мотками падает на землю белая ткань, воздух дымится снегом. Метель разыгрывает финальный акт и не замечает Чонгука, идущего сквозь неё. Он снова занимает переднее пассажирское, холода не замечает, только боль, скрутившую живот. Боли так много, что она может убить его так же легко, как пламя свечи гасит слюна и пальцы. Он закрывает глаза, а затем слышит как хлопает автомобильная дверца. — Ничего посущественне стащить не успел, — говорит Тэхён и передаёт Чонгуку завёрнутое в салфетки печенье. Рюкзак закидывает на заднее сиденье, пристёгивается и молча выезжает на шоссе. Радиоволна передаёт один рождественский хит за другим, но Чонгук слышит их как сквозь толщу воды. Сенсорная перегрузка во всей её красе. Его клонит в сон и он засыпает, успокоенный равномерным движением автомобиля. Сквозь сон слышит, как Тэхён разговаривает с кем-то по телефону, как хлопает дверца, когда он выходит, а затем они снова куда-то едут. Просыпается Чонгук когда слышит своё имя, он молча выбирается из машины и сразу узнаёт место. — Не раздевайся, — говорит Тэхён, когда они входят, — Сначала я подрублю отопление. Потом поедим и только потом... Сможем снять одежду. Чонгук невольно заостряет внимание на словах о том, что будет что поесть. Чувство дезориентации маячит где-то на периферии сознания, так словно вернулся с митинга или с точки боевых действий в обыкновенный мир, но не очень помнишь, как тут всё работало. Чонгук просится в душ, согреться в горячей воде и переодеться во что-нибудь чистое, если Тэхён не возражает. Тэхён потрошит шкаф и выдаёт одежды минимум на три слоя, Чонгук послушно плетётся в ванну, раздевается, встаёт под горячую воду, и в какой-то неуловимый миг его чувства включаются. И сразу в полную силу, его даже пошатывает от ошеломления, а затем от смущения, когда вспоминает, что сделал с кольцом. Они всего один раз поцеловались, а Чонгук уже всё: и кольцо, и руку, и сердце. Стыдобища. В горячей воде Чонгук проводит много времени, из кучи вещей выуживает пижамный комплект, а сверху накидывает фланелевую рубашку. Сквозь запотевшее стекло рассматривает свой наряд. Не то что бы в нём можно было кого-то соблазнить, но хотелось бы выглядеть хоть немножечко привлекательным. Чонгук зачесывает мокрые волосы со лба. Знать бы ещё, как Тэхёну больше нравится. На кухне приглушен свет, собранная в моток гирлянда лежит на подоконнике и отсвечивает красным и синим. Тэхён накрыл на стол, вышедшего Чонгука оглядел с головы до ног и кивком указал на стул. Ели в тишине и с большим аппетитом. Молчание лишь однажды прервал Чонгук, похвалив еду. Тэхён в ответ как-то странно посмотрел, словно съел бы самого Чонгука, если бы мог. Когда Чонгук встал из-за стола, пол уже был тёплым. Во второй комнате кроме как на кровать некуда было сесть. Тэхён ушёл в ванную, а Чонгук столбом простоял около кровати в нерешительности присесть или прилечь или как ещё встретить Тэхёна. А потом решил позориться до конца, скинул рубашку, носки, верх от пижамы и забрался в кровать. Мысли сменяли одна другую, а боль требовала внимания и ласки. — Я придумал, что хочу получить на Рождество от тебя, — говорит Тэхён, стоя в проёме комнаты. — Да? — отзывается Чонгук. — Фотографию. И даже не думай шевелиться, — добавляет он, когда Чонгук порывается прикрыться. — Мог бы что-нибудь поценнее попросить. — У меня уже есть, — отзывается Тэхён, подцепив большим пальцем цепочку на шее. Он зажимает зубами колечко, пока делает снимки. Чонгук сбивается со счёта и даже не представляет сколько его нафотографировали. — Ты в порядке? — спустя какое-то время спрашивает Тэхён, заметив выражение чужого лица. — Думаю о том, что между нами слишком большое расстояние. Тэхён убирает телефон и сразу же забирается в кровать. — А ещё борюсь с предчувствием, что ты ко мне сегодня не притронешься. — Оно тебя обманывает, — говорит Тэхён и берёт Чонгука за руку. Они замолкают, а потом Чонгук говорит: — Это же не из-за неё? — Нет. — Тэхён. — Я думаю только о тебе, и чувства мои все про тебя. Я просто не ожидал, что буду испытывать их сквозь боль. Наверное, я жду лучшего момента. — И это делает честь твоему сердцу, — говорит Чонгук, — Но лучший момент – сейчас. — И ты об этом не пожалеешь? О чём именно Тэхён не уточнил, но понятно было и без слов. Ду Жуан протащила их обоих через эмоциональную мясорубку, говорила одно, а имела в виду другое, многозначительно смотрела, и вероятно всё это позволило ей чувствовать себя живой. Ещё на какое-то время. Так имели ли моральное право её дети забыть о ней, обо всём, что она собой воплощает, и отдаться другим чувствам и другим людям? Чонгук покачал головой. Хотел сказать только одно: «Я хочу чувствовать себя живым и быть в твоих руках», но не мог. Он вообще ещё ни разу не задумывался о том, что будет делать со всё возрастающим желанием рассыпаться на кусочки под другим мужчиной. Как о таком просят вообще? Не то что бы у него нет опыта, но никто из них не был Тэхёном. Чонгук поступает так, как привык. Сам проявляет инициативу, целует. И попадает в вакуумное пространство без единого звука, это как вырваться в открытый космос, но внутри своего тела. Ощущение знакомое, но Чонгук боится им наслаждаться, поэтому осознанным усилием возвращается в себя, прижимает Тэхёна к кровати, целует в шею и пробирается пальцами под бельё. Тэхён помогает себя раздевать, целует очень аккуратно и чувственно, несколько раз просит не торопиться, но Чонгук уже поймал волну и не может остановиться. «Я люблю его» – самоповторяющаяся мысль, и возможно, если бы он смог её озвучить, всё встало бы на свои места. Тэхён стонет, когда Чонгук прикасается к его члену, а Чонгук прячет лицо у него на шее, полностью распластан и зачем-то старается ничего не чувствовать. Не сразу слышит, что Тэхён просит его остановиться. — Почему? — спрашивает хрипло. Тэхён разворачивает их набок, рассматривает чужое лицо. А Чонгук уже потерялся в желании сделать приятно. Под ним и не заметишь, что хочется сделать приятно, несмотря ни на что, ведь ты мой любимый человек. Тэхён же делает какие-то свои выводы из всего этого. — Ты говорил, что хочешь меня, — говорит Тэхён, — Что это всё, что осталось от твоих чувств. Чонгук непонимающе хмурится. — Я солгал, — отвечает после долгого зрительного контакта. Показалось, что это будет правильным ответом. А Тэхён отшатывается, покрывается мурашками, словно ему вдруг стало очень холодно. Или очень противно. — Помоги мне понять, Чонгук, а то я запутался, — говорит он, отодвинувшись и прикрывшись одеялом, — Я не сомневаюсь в том, что интересен тебе в сексуальном плане. И в то же время, я в этом очень сильно сомневаюсь. Скажи мне, что не так? Он смотрит при этом очень открыто и внимательно, и Чонгуку хочется на эту открытость ответить, но он не знает как. — Я думал... — начинает он, — Наверное, я ошибся... Но ты так смотрел и говорил, что я подумал... Подумал, что ты... Что ты – стихийное бедствие, которому я подчинюсь, потому что так должно быть. Блядь, — Чонгук прячет лицо в ладонях, потом говорит, — Прости, что назвал тебя стихийным бедствием. — Да ничего, — отзывается Тэхён, отнимая чужие руки от лица, — Посмотри на меня, — взгляд у Чонгука едва ли не затравленный, — Я кажется, понял. Извини меня. Я понял. И у меня сейчас снесёт от этого крышу. Он целует Чонгука, схватив за челюсть, целует с напором и силой, отрывается только чтобы раздвинуть чужие ноги, устроиться между и нежно проговорить: — Ты не против, что я тебя обожаю? Чонгук улыбается, кивает «нет», кивает «да», совсем теряется, тянет за цепочку на чужой шее и дарит самый обожающий поцелуй на свете. Они целуются, целуются и целуются, пока Тэхён не прерывает их, тыкаясь носом куда-то Чонгуку в щёку. — Ещё кое-что, — шёпотом на ушко, — Ты хочешь меня как мужчину. Подарил мне кольцо. Чувствуешь ко мне что-то ещё? — Ты издеваешься? — Чонгук в отличие от Тэхёна не шепчет, голос полон жизни, — Вообще-то, это не предложение. — Нет? — И вообще-то, это ты что-то говорил про то, что я обнимаю тебя как бог. — Ух ты. — А больше ты мне ничего не говорил. Но я в твоей кровати, голый, целуюсь с тобой и жду, когда ты попросишь тебе отсосать. Так что делаю вывод, что нравлюсь тебе или, может, ты в меня влюблён. Что-то типа того. Смеющийся Тэхён вызвал кучу мурашек, потому что смеётся он в чувствительную шею Чонгука. — Нет, у меня что-то типа: «Я люблю тебя». Чонгук прижимает к себе руками и ногами, стонет, когда и его в ответ вжимают в кровать. Последующий за этим поцелуй выбрасывает его в открытый космос вместе с Тэхёном. Они занимаются любовью в первый раз в крошечной квартире Тэхёна. Во второй и третий раз это тоже происходит в квартире Тэхёна и той же самой ночью. Затем они занимаются любовью так часто, как только могут. И чтобы этого не было мало, начинают говорить с любовью, есть с любовью, смотреть с любовью, гулять с любовью, навещать с любовью семью, плакать с любовью и в конце концов с любовью жить. И с памятью о любви. Только о ней.