Нормальная

Я знаю что в первой главе она должна была жить с подругами на съемной площади, но тогда я вообще не представляла как происходит обучение и не очень хорошо прописала персонажа, я обязательно исправлю главу в ближайшем будущем. Простите меня. Так получилось что у меня были промежуточные экзамены, потом был переезд. Прошу прощения что главы не было так давно. Я переписала конец этой части, потому что предыдущий мне сильно не понравился. Пенелопа проснулась в общежитии Академии ФБР чуть раньше будильника — в 6:15. В комнате было тихо, только слабое гудение кондиционера и приглушённые шаги где-то в коридоре. Сквозь жалюзи пробивался бледный рассветный свет, окрашивая комнату в холодные оттенки серого и синего. Она села на кровати, пару секунд посидела, собираясь с мыслями, и наконец потянулась, хрустнув плечами. Рядом на тумбочке — аккуратно сложенная форма, значок с эмблемой Академии и пластиковая бутылка с водой, приготовленная с вечера. Всё как всегда. Первым делом — душ. Ванная в блоке была общей: за тонкой перегородкой кто-то уже включил воду, слышался звонкий шум бритвы и приглушённые разговоры. Пенелопа встала под горячую струю, чувствуя, как сонливость постепенно отступает. Десять минут — ни больше, ни меньше. Потом — быстрое умывание, уход за лицом, зубная щётка, крем. Всё по привычному, выверенному распорядку В 6:45 она уже стояла в столовой. Там пахло кофе, тостами и овсянкой. За длинными столами сидели такие же студенты — кто-то зевал, кто-то оживлённо обсуждал предстоящие тренировки. Пенелопа взяла поднос: яичница, тост, яблоко и кружка чёрного кофе. Села у окна, наблюдая, как на плацу начинают собираться первые группы для утренней физподготовки. В 7:10 — короткий сбор личных вещей: удостоверение, блокнот, ручка, наушники, бутылка воды. Ещё один взгляд в зеркало, и она уже шла по коридору — свет, шаги, лёгкий запах дезинфицирующего средства. За окнами ярело солнце, и весь кампус просыпался: кто-то бежал на стрельбище, кто-то направлялся на лекции. Пенелопа поднялась на второй этаж, в аудиторию, где должен был проходить курс прикладного анализа поведения. В зале уже сидели несколько человек — её одногруппники. Кто-то что-то записывал в ноутбук, кто-то обсуждал прошедшее вчера задание. — Доброе утро, — сказала она, входя. Несколько человек обернулись, кто-то махнул ей рукой. — Привет, Пенелопа! — отозвалась Мелисса, девушка с блондинистыми волосами, с которой они обычно делали совместные проекты. — Привет, Мелисса. Ты готова к сегодняшней лекции? — Если честно — нет. Грэм сказал, что сегодня будет кейс-анализ, а я половину не дочитала. Пенелопа улыбнулась, проходя к своему месту. — Тогда держись ближе ко мне, — шепнула она, открывая блокнот.  Дверь аудитории открылась, и вошёл профессор Уилл Грэм. Как всегда, в сером пиджаке, с чуть растрёпанными волосами и внимательным, почти настороженным взглядом. Он кивнул студентам, открыл ноутбук и, не поднимая головы, произнес: — Доброе утро. Сегодня разберем практический кейс — убийство в прибрежном районе Балтимора. Попробуем определить профиль преступника по обстоятельствам дела. Четыре месяца в академии пролетели незаметно — словно её дни растворились в бесконечных тренировках, лекциях и ночных дежурствах. Атмосфера ожидания висела в воздухе: скоро выпуск, распределение по штатам, новые назначения. Курсанты гадали, куда их направят, кто окажется их будущим наставником, но для Пенелопы всё будто уже было предрешено. Она знала, где окажется, под чьим руководством будет работать — и даже с кем. Её уверенность не исходила от судьбы, скорее от внутреннего спокойствия человека, который уже шагнул на намеченную дорожку. Однако этот путь давался ей непросто. Выпускной экзамен стоял уже на следующей неделе, и хотя академия официально предоставляла дни на подготовку, настоящего отдыха Пенелопа себе не позволяла. Днём она исправно выполняла поручения в бюро, помогала с аналитическими отчётами, участвовала в собраниях и планёрках, а ночью — корпела над конспектами, практическими кейсами и тестами. Сон стал роскошью, кофе — топливом. Усталость въелась в её кожу, как тень: лицо побледнело, под глазами легли тёмные круги, движения стали чуть замедленными, но она упрямо держала ритм. В тот понедельник после вечерней планёрки, где Кроуфорд, как обычно, коротко раздал поручения, а Уилл Грэм задумчиво разглядывал снимки с места преступления, Пенелопа осталась собирать бумаги. Люди уже расходились, гул голосов стихал. В коридоре запахло свежесваренным кофе — а после какой-то не слишком знакомый, но густой аромат. Она обернулась и увидела доктора Лектера. — Мисс Браун, — произнёс он спокойно, чуть мягче, чем обычно. — Вы выглядите… так, будто работаете больше, чем живёте. Она устало улыбнулась: — Пожалуй, это верное наблюдение. Экзамен через два дня, а я даже не успела повторить половину теории. Лектор прищурился, изучая её лицо внимательнее. — Утомление делает разум тусклым. Даже острый ум нуждается в отдыхе, иначе он режет самого хозяина. Он говорил без укора — скорее с лёгкой, почти медицинской заботой. Затем, словно приняв решение, он чуть склонил голову и жестом пригласил её пройтись, предлагая свой локоть для опоры. Они вышли в коридор, где за стеклянной перегородкой всё ещё горел свет в кабинете Джека Кроуфорда. — Вы действительно хотите выдержать экзамен на пределе сил? — уточнил Ганнибал. — Мне просто не хватает времени, — тихо сказала она. — Тогда время нужно взять, — отозвался он спокойно и резко повернул в сторону кабинета. Пенелопа опешила и вяло сопротивлялась, хоть и понимала что небольшой отдых был бы ей очень необходим, или хотя бы сбавить темп. Лектор мягко улыбался, но все также уверенно шел к начальнику ФБР, — Прошу вас, доверьтесь мне. — после этих слов он постучал костяшками по двери и открыл ее.  Кроуфорд поднял взгляд от бумаг, удивлённо переводя его с Лектера на Пенелопу. — Доктор? Что-то случилось? — Лишь профессиональное беспокойство, — ответил Ганнибал ровно. — Мисс Браун находится на грани истощения. Если вы хотите, чтобы она успешно прошла аттестацию и в последующем работала с вами, позвольте ей хотя бы пару дней на восстановление и успешную сдачу. Джек хмыкнул, посмотрел на девушку поверх очков. — Вы сами просить не хотели, да? — Не хотелось отвлекать, сэр, — тихо ответила она. Он вздохнул, но уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Хорошо. Два дня. Но чтобы потом я не видел тебя падающей на допросе, ясно? — Так точно, сэр. Спасибо. Когда они вышли из кабинета, Лектор слегка наклонил голову, будто одобрительно. — Видите? Иногда достаточно просто попросить, — сказал он. — Или иметь рядом того, кто попросит за вас. Он сказал это с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Пенелопа впервые за последние дни почувствовала, как усталость немного отпустила. Экзамены она сдала более-менее успешно — не блестяще, но достаточно, чтобы получить лицензию и официально перейти из статуса стажёра в агента. После результатов Джек Кроуфорд лично подошёл к ней, коротко пожал руку и сказал, что берет её в свой отдел. Для Пенелопы это прозвучало почти как награда. Через неделю она уже паковала чемодан — привычно и спокойно, будто возвращалась из долгой командировки. Балтимор встретил её влажным воздухом и тихими улицами, знакомыми с детства. Родители обрадовались её возвращению, хотя мать то и дело замечала, как изменилась дочь: похудела и взгляд стал уставшим. Она снова жила в родительском доме, где когда-то всё казалось проще — запах свежего хлеба по утрам, старый дуб у окна, книги, оставленные на подоконнике. Но теперь её дни выглядели иначе: ранние выезды, отчёты, допросы, и — частые встречи с Кроуфордом и доктором Лектером. Всё происходило будто бы в привычных декорациях, но с каждым днём Пенелопа ощущала, что спокойная жизнь Балтимора — это лишь тонкая плёнка над чем-то гораздо более глубоким и опасным. В это утро Пенелопа проснулась рано — не от будильника, а от солнечного света, пробивающегося сквозь тюль меж портьер. В её комнате царил идеальный порядок, лишь  легкий запах пыли и книг. В декоре не было ничего лишнего, интерьер комнаты оставался неизменным последние пять лет с самой генеральной уборки, поменявшей все. Она встала, потянулась, и пошла на кухню, где мама уже готовила ей завтрак и отец помогал ей. Пожелав доброго утра девушка направилась в ванну. Бодрящий душ, массаж гуаша, уход за кожей и волосами, а вот макияж успела бы и в машине сделать. Она вышла через двадцать минут, как раз на горячие вафли. Это был семейный завтрак, как и всегда, члены семьи старались больше времени проводить друг с другом, заботясь и не ссорясь, это навязчивое желание преследовало их. На столе стоял поднос с хрустящими вафлями, от которых шел аромат ванили и сливочного масла. Рядом — стеклянная пиала с клубничным соусом, кувшинчик со сливками и тарелка с тёплыми сэндвичами, в которых плавился сыр. Мама аккуратно перекладывала яйца в смятку из кастрюли на фарфоровую тарелку — всё выглядело почти театрально, как будто завтрак был не просто привычкой, а ритуалом. — Пенелопа, дорогая, садись, всё готово, — сказала мать, улыбаясь так, будто боялась спугнуть утренний покой. — Спасибо, мам, — ответила она, наливая себе чай. Отец, стоявший у стойки, как раз заканчивал выжимать гранат. Алый сок стекал в высокий стакан, густой и блестящий, будто кровь. Он поставил его перед дочерью, чуть нахмурившись. — Пей до дна, — произнёс он с мягкой строгостью. — Железо нужно поддерживать. Не хватало ещё, чтобы ты снова теряла силы. — Пап, всё нормально, — усмехнулась Пенелопа, отрезая кусочек вафли. — Я просто немного уставала последние дни. — Уставала, потому что спишь по четыре часа, — тихо заметила мать, поправляя на столе салфетку, хотя всё уже лежало идеально. — На учёбе, конечно, всё важно, но здоровье важнее. Отец кивнул, облокотившись на спинку стула. — Ты сильная, я знаю. Но не переоценивай себя. Эти обмороки в прошлом году — не случайность. — Всё под контролем, — ответила она, улыбнувшись чуть натянуто. — И потом, я же теперь в ФБР. Там даже слабость не пройдёт незамеченной. — Именно поэтому, — с лёгким смешком сказал он, — тебе и стоит позавтракать как следует. Не позорь отца врача. — Хорошо, доктор, я послушная пациентка. - Пенелопа рассмеялась, размазывая по вафле сироп. Мать взглянула на них обоих — между ней и мужем промелькнуло что-то вроде облегчения. Дом снова наполнился обычным звоном посуды, стуком вилок, негромкими разговорами о погоде и новостях. На мгновение всё было таким, каким должно быть — ровным, правильным, безопасным. Когда завтрак подошёл к концу, отец снова напомнил: — Не забудь взять таблетки с собой. И сок тоже допей. — Да, пап, — кивнула она, поднимаясь из-за стола. — Я не забуду. Она взяла пальто, ещё раз оглядела кухню — белая скатерть, блеск приборов, запах вафель — и подумала, что, пожалуй, ничего не изменилось. Всё то же утро, всё те же заботливые голоса. Только ей самой иногда казалось, что под этой идеальной гладью — нечто тревожное, что-то, о чём в их доме не принято говорить. Путь предстоял неблизкий — до Трентона было около двух с половиной часов. Утреннее распоряжение пришло коротким сообщением. Пенелопа привыкла к бумажной рутине и тихим кабинетам, но этот день начинался иначе. Она добралась к месту ближе к одиннадцати — неприметный мотель у трассы, обветшалый, с облупившейся вывеской и запахом сырости, который даже свежий воздух не мог перебить. Возле жёлтой ленты уже стояли двое — Джек Кроуфорд, с привычно суровым лицом, и Уилл Грэм, больше не профессор, а агент, с вечно усталым взглядом, будто он видел слишком много снов и ни один из них не был добрым. — Доброе утро, миссис Браун — бросил Кроуфорд без тени иронии. — Мистер и миссис Андерсон, средний возраст, заселились вчера. Я думал это мог бы быть Чесапикский потрошитель, но на жертвах нет хирургических травм. По правде у нас нет юрисдикции заниматься этим делом, но местная полиция умоляла его взять. Так что надеюсь вы не завтракали, потому что там полный — он вздохнул, — суп. Уилл хмыкнул, натягивая перчатки: — Надеюсь, без ложки. Кроуфорд даже не улыбнулся. — Постарайся держать себя в руках, Грэм. Ты выглядишь так, будто спал в коме, где твоя голова? — Моя голова, возможно, до сих пор на подушке, — устало ответил Уилл. — Тогда пора проснуться и быть готовым, — сухо заметил Кроуфорд, затем повернулся к Пенелопе. — И вы тоже, агент Браун. Честно говоря я не хотел, чтобы это было ваше первое дело. Но, видимо, обстоятельства решили иначе. Она кивнула, стараясь скрыть дрожь в руках, когда натягивала перчатки. Сердце гулко билось в груди. Они вошли в номер. Запах — первый удар. Не просто крови, а чего-то сладковато-железного, въедливого. Свет из окна резал пространство, словно обнажал каждый ужасный штрих. Посреди комнаты, на коленях перед кроватью, стояли мужчина и женщина. Их руки были сложены в молитвенном жесте. Кожа на спинах аккуратно отделена, натянута вверх и закреплена тонкой, почти невидимой леской к потолку — будто кто-то пытался придать им вид ангелов. — Господи... — прошептала Пенелопа, чувствуя, как холод пробегает по позвоночнику. Уилл долго молчал, потом едва слышно сказал: — Ну что ж... теперь я точно проснулся. Джек заговорил сухим, отточенным голосом, больше похожим на лекцию, чем на объяснение: — Кожа отделена. Срез чистый, без следов борьбы. Крылья закреплены леской — обычная рыболовная, но выдерживает вес. На шее следов удушья нет — значит, умерли не от этого. Скорее всего, до того, как их поставили в такую позу. Уилл, всё ещё стоя у входа, тихо добавил: — Похоже на ритуал. Или попытку сделать из них что-то большее, чем люди. — Или просто больной с манией символизма, — отозвалась Беверли Катц, занимаясь фотофиксацией. — Психи любят красивую метафору. — Ну да, “вознесение через мясо”, — усмехнулся Зеллер, — хоть плакат делай. Шутки резали воздух. Не из злобы — из усталости. Они не смеялись над мёртвыми, просто пытались не смотреть слишком долго. Пенелопа стояла чуть поодаль, не в силах пошевелиться. Слова Кроуфорда звучали будто сквозь толщу воды, расплывались, теряли смысл. Всё внимание захватил образ — эти двое, с молитвенно сложенными руками, их лица, застывшие между ужасом и покоем. Она вдруг ощутила, что если не выйдет сейчас — потеряет равновесие. — Эй, — услышала она тихий голос рядом. — Эй, Браун. Беверли тронула её за локоть. — Всё нормально. Пошли. Дыши.  С Беверли Катц Пенелопа познакомилась ещё во время первых дней стажировки. Их свела лаборатория — место, где кофе льётся чаще, чем делаются перерывы, а усталость пахнет латексом и дезинфекцией. В тот день Беверли уронила пробирку с образцом прямо на пол и, выругавшись, услышала за спиной тихий смех. Пенелопа протянула ей новую пробирку и сказала: — Похоже, я не одна, кто сегодня на автопилоте. С тех пор они стали часто пересекаться — то в архиве, то за компьютерами, когда обе оставались допоздна. Беверли быстро оценила спокойную собранность Браун и то, как та никогда не спорила ради спора. Пенелопа же тянулась к её живости, к этому умению говорить обо всём легко — даже о трупах, даже о буднях, от которых другим снятся кошмары. Вместе обедали, обсуждали не только дела, но и фильмы, музыку, — всё, что помогало не раствориться в мрачной рутине ФБР. И пусть дружба их была скорее между делом — между сменами, отчётами и выездами, — в ней было что-то настоящее. Простое, без надрыва, как рука, протянутая в нужный момент. Они вышли наружу, и холодный воздух словно ударил по лёгким. Пенелопа опёрлась о машину, закрыла глаза. Мир качался. Она считала вдохи, выдохи — как учил инструктор по стресс-реакции. — Твоё первое дело на месте, верно же? — спросила Беверли, передавая бутылку воды. — Да... и, надеюсь, последнее в таком жанре, — попыталась улыбнуться Пенелопа, но получилось бледно. — Поверь, потом привыкаешь, — сказала Беверли, — но не до конца. Если привыкаешь совсем — это тоже уже проблема. Пенелопа кивнула. Через пару минут она почувствовала, что может стоять ровно. Но все равно это было удивительно как легко она вышла из-себя, она то думала что была готова к этому. И жизненный опыт и снимки прошлых дел с ФБР давали ей в этом уверенности. Но увидеть что-то подобное в живую, снова, оказалось не тем к чему можно быть готовым буднично. Тяжело переводя дыхание сказала: — Я в порядке. Пойдём обратно.  Когда они вошли, запах вновь ударил в лицо — но теперь он не вызывал оцепенения. Только тихое, неприятное осознание, что мир в котором ей придется работать и жить больше никогда не будет прежним. Беверли уже вовсю объясняла команде найденные улики: на простынях — следы пота и волос, словно кто-то действительно спал здесь; на прикроватной тумбочке — пятна рвоты, резкий, въевшийся запах.  — Он был нервным — предположил Кроуфорд.  — Он был не нервным, — тихо произнёс Уилл, глядя на кровать. — Он чувствовал правоту в своем соедяном, пытался возвысить себя каким-то образом. Эти слова зависли в воздухе, и на мгновение даже Джек перестал диктовать свои указания. Затем Уилл коротко попросил всех выйти — «мне нужно клеенчатое покрывало чтобы лечь». Никто не возразил. Пенелопа вышла вместе с остальными, ощущая странную тяжесть, словно оставляла кого-то не просто в комнате, а за границей живого и мёртвого. Дверь мягко закрылась, и отрезала звуки, запахи, дыхание пространства. Глядя на мутное стекло, за которым мелькала тень Уилла, она пыталась осмыслить происходящее. Что заставляет человека лечь туда, где недавно лежала смерть? Это было не просто профессиональное чутьё — скорее, какая-то форма одержимости. И всё же… в этом было что-то поразительно человеческое. Стремление понять зло не как объект, а как отражение самого себя. Пенелопа сжала пальцы, чувствуя, как кожа под перчатками липнет от напряжения. “И все же он был нервным” - Мысли кружились в ее голове без определенной структуры - “нет, скорее обеспокоенным, это был страх? Страх за содеянное? Или осознание? Или он был таким с самого начала, а содеянное дало ему какой-то покой, пусть и не короткое время. Она там спал…как ребенок которому родители оставляющие ночник вместо себя, чтобы кто-то хороший следил чтобы ничего не случилось во время покоя.  И дети спят, будто представляя  ангелов перед кроватью. Он хотел чтобы они его оберегали во сне? Он боиться того что не может контролировать… Болезнь? Он болен, и знает об этом, значит что-то физическое а не психическое.”  — Эй, ты как? — из круговорота мыслей девушку вытянула Беверли — Лучше себя чувствуешь? — А, да. Спасибо за беспокойство, правда. Все в порядке. Просто в живую все выглядит намного хуже чем на фото.  Следующий труп ждал их в Огайо. Мужчину нашли подвешенным на ремонтных лесах — тело раскачивалось в холодном воздухе, словно марионетка, оставленная без кукловода. Его гениталии были аккуратно удалены. Как позже заметил кто-то из экспертов, ангелы — существа бесполые, и убийца, видимо, решил довести образ до совершенства. Дело выматывало необъяснимо сильно. Каждый новый эпизод казался не просто убийством — будто кто-то методично разбирал человеческую суть по кусочкам, очищая её от всего земного. И чем дольше Пенелопа смотрела на эти тела, тем сильнее внутри неё росла усталость — не физическая, а какая-то глубокая, выматывающая душу. На сеанс у доктора Лектера она пришла вовремя. Аккуратно уложенные волосы, безупречно застёгнутый пиджак, спокойная осанка — всё так же, как обычно. Но во взгляде читалась усталость. Не та, что проходит после сна, а та, что накапливается, когда слишком долго смотришь в бездну и не отводишь глаз. Лектер, встретив её у двери, чуть приподнял уголок губ — вежливо, почти тепло. — Агент Браун, — произнёс он с мягким интересом, — вы сегодня выглядите… как человек, которого настигли собственные мысли. Пенелопа опустилась в кресло, стараясь не выдать ни раздражения, ни усталости. — Просто тяжёлая неделя, доктор. Работа, — коротко ответила она. — Работа, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Любопытно, как часто за этим словом люди прячут боль. Она посмотрела на него, на этот спокойный взгляд, в котором всегда мерцало что-то большее, чем просто внимание. И впервые за всё время ей показалось, что он видит в ней не агента — а живое, усталое существо, застрявшее между страхом и долгом. Кабинет Лектера, как всегда, дышал умиротворением. Полированный ореховый стол, мягкий запах кофе и старых книг, тёплый свет лампы, будто специально рассчитанный, чтобы ослаблять осторожность собеседника. Но на Пенелопу это действовало иначе — чем спокойнее становилась атмосфера, тем напряжённее она сидела в кресле, держа спину идеально прямо. — Расскажите, как прошла неделя, — начал он, наливая ей воды в высокий стакан. — Я слышал, у вас новое дело. — Обычное, — коротко ответила она. — Просто... сложное. — Обычное, но сложное, — повторил он с лёгкой усмешкой, подвигая ей стакан. — Люблю такие формулировки. Они говорят больше, чем вы, возможно, хотели бы. Она сделала глоток и поставила стакан обратно, чуть сильнее, чем нужно. — Мне кажется, доктор, вы иногда приписываете словам больше смысла, чем в них есть. — Возможно. Но иногда именно за такими словами прячется усталость, — мягко произнёс он, склонив голову. Она перевела взгляд на узор ковра, стараясь не встречаться с ним глазами. — Это просто работа, — повторила она, уже почти раздражённо. — Работа, — снова эхом отозвался он. — Вы повторяете это слово так, будто хотите убедить не меня, а себя. Пенелопа усмехнулась, наконец встретив его взгляд. — Вы очень настойчивы, доктор. — Только с теми, кто упорно держится за тишину, — ответил он тихо. Несколько секунд они смотрели друг на друга. В его глазах — спокойное внимание, в её не холодная развращенность, а уже раздражение. Никаких признаний, никаких слабостей, но ей уже начало это надоедать до чертиков. И всё же — между ними повисло ощущение, что он видит её насквозь, даже когда она молчит. — Знаете, вы мне не нравитесь —  сказала девушка прямо, без какой-либо доли смущения.  У Лектора округлились глаза, уже в который раз эта женщина ставила своим присутствием его в ступор. Еще секунду назад он читал ее как открытую книгу, но этого он никак ожидать не мог. Однако казалось это несколько удивительным, как простая прямота слов может пошатнуть чье-то равновесие. Соврет если скажет что это возбудило в нем дикую тягу, однако не сможет отрицать и того что такие люди действительно являются магнитом для многих. Для так называемых “сливок” общества, эта открытость и простодушие воспринимается как глоток свежего воздуха. Для “маргинальных слоев населения, это не кажется превосходством над их положением, потому и также приветствуется, для всех остальных она своя в доску. Простота и ясность мыслей помогает понять что человек напротив действительно заинтересован в вашем взаимоотношении, он не стремиться играть с тобой, ты не чувствуешь себя марионеткой, или подопытным объектом, ты чувствуешь что тебя понимают и ты понимаешь, на этой почве и строиться крепкая связь, которая понятна всем. Здесь нет недомолвок, никто не утаит ничего, да ты открыт, но и тебе открываются в той же степени. И даже то, что девушка открыто выразила свою неприязнь не ударило по его самолюбию (он точно на себя дро.. (мнение автора)). но не потому что ему было абсолютно плевать на этого человека, а потому что он почувствовал некое доверие и честность. Ему указали на недостаток, но не как провинившемуся котенку, с издевкой, с целью поставить урок. А просто выразили свое мнение, без насмешек. Это нельзя было назвать невежеством, лишь потому что кто-то отказывается играть в твои игры. Это было …  — Очень честно — продолжая свои мысли в слух подытожил доктор. — Но моги ли я знать причину? —Простите, мне не нравиться что вы заставляете меня быть с вами избирательной в словах. Возможно я никогда такой перед вами не являлась, но я как-будто чувствую что должна. Этот кабинет вероятно тоже имеет влияние. Мне не нравиться что я должна говорить о том, что для меня не является проблемой и делать вид что мне действительно стоит об этом беспокоиться, даже если я не осознаю ее. Мне не нравиться то какие вы используете формулировки, как будто заставляете меня думать о том что бы вы имели в виду будь я чуть смышленей. Я будто чувствую что я должна быть вашим последователем. Да, вы заботливый, гостеприимный, ответственный, аккуратный и у вас достаточно много других хороших качеств, которые мне не имеет смысла перечислять. И поверьте мне, вы намного лучше всех прочих психо-логов, терапевтов, аналитиков и прочее. Но все равно, вы один из них. и как будто ставите себя выше пациента лишь потому  что у вас есть власть понять их мысли и решить проблемы над которыми они не вольны. И мне это не нравиться. Я понимаю почему я должна ходить на эти консультации, но поверьте, я просто не нахожу в них пользы для себя, хоть и признаю что они могут иметь превентивный эффект. Только пожалуйста, не поймите неправильно, я понимаю почему все происходит именно так, просто мне это не нравиться.  — Скажу честно, как вы того и требуете, мне от части лестны ваши слова. И я не хочу вам говорить что я не ставлю себя выше других, а просто использую инструменты данные мне для решения ваших проблем. Вы достаточно взрослый человек с крепкой позицией своего мнения, и это было действительно лишним со стороны Джека направлять вас ко мне. За все время наших сеансов я так и не увидел в вас потребности быть на кресле пациента. Отсюда у меня есть симпатия и неприязнь к нашим с вами сеансам, вы человек не требующий лечения, мне не нужно вам ни с чем помогать. С одной стороны, со стороны моей проф.дифформации, я рад что люди как вы существуют, с другой мне просто нечего делать, кроме как пытаться найти в вас изъян. —  Ганнибал встал с кресла и отошел за спину Пенелопы, открывая сервант с алкоголем — Я бы хотел вас попросить остаться ради Уилла, но в этом к сожалению нет смысла. Люди не любят когда их учат как им нужно поступать, он не исключение. Даже не смотря на то что я понял в чем заключаются различия и техники вашего мышления, я не смогу переместить их в его голову по своему желанию. Поэтому попрошу вас о домашнем задании — в руках нарисовалось два бокала с бордовой жидкостью — попытайтесь, на своем примере, показать ему как надо.  —  один из бокалов перетек в руку девушки —  И посещайте изредка наши встречи, кто знает, может быть я вам понравлюсь?  Бокалы вздрогнули, Браун прислонилась губами к краю стекла, внимательно наблюдая все это время за движениями своего, уже бывшего, психолога. Он в свою очередь сделал глоток и также встретил контакт глазами.  — Спасибо за сеанс. — сказала Пенелопа, поднимаясь с кресла, так и не отпив вина, оставив его на столике рядом — Я постараюсь помочь.  Лектер чуть наклонил голову. — Берегите себя, агент Браун.  Она ничего не ответила, просто кивнула и вышла, чувствуя на себе его взгляд до самой двери.