Дама бубен

      Это был очередной ее эксцентричный каприз — из тех, что иногда приходили ей в голову и от которых она пряталась за высоким забором своего дома.       Анна решила погадать.       Достать старые игральные карты, при свечах разложить на столе, застланном бархатной тканью, словно торжественный ритуал…       Нет! Невинное баловство. Хотя казалось бы, подобной ей скорее пристало выбрасывать кости…       Она почти забыла это ощущение карт, тасуемых в руках. Даже не помнила, когда в последний раз доставала колоду. Слишком страшилась того, что можно увидеть, перевернув яркую рубашку, — так же, как, спустив сорочку, боялась обнаружить на совершенном теле бубонные язвы.       Ребенком она любила наблюдать за их гадалкой, Мадаминой Милицей. Часто пробиралась под неплотно закрепленный край шатра и пряталась, пока та принимала посетителей. К ней всегда приходили люди. Только обычно они хотели, чтобы она не рассказала им судьбу, а намешала новую. Что-нибудь хорошее для них, похуже — для соседа.       «Что было, что будет, чем сердце успокоится, чем все закончится», — всегда напевала Милица себе под нос, мешая колоду. Весь ее шатер был увешан оберегами, призванными отвадить сглаз. Многие считали, что именно Мадамина ценой чужих жизней отводила от Каравана клещи палача. Время показало, что не сработало ее колдовство…       Что сталось с ней сейчас? Разорвана на части, как две половинки дурной карты.       Анна пробежалась пальцами по глянцевой поверхности карт, выбрала одну, положила ее перед собой рубашкой вверх и долго на нее смотрела. Ответ на вопросы, которые она смутно формулировала на кончике языка.       Анна перевернула карту.       На нее смотрела бубновая дама. С пышной прической из белокурых волос и в богатых одеждах. Почти что красная королева. Для одних, возможно, добрый знак. Для Анны она была равносильна беде.       Она спешно сгребла карты в кучу, спрятала обратно в шкатулку, задвинула ее на полку и заслонила книгами.       Не было, не было, не было!       Она скрестила пальцы, словно отгоняла дурной глаз.

***

      Карта лежала у нее в кармане.       Карта, которую вчера вечером она самолично сожгла в камине, а золу вытряхнула за порог. Это повторялось уже второй день кряду. Что бы они ни делала, карта возвращалась к ней. Проклятая бубновая дама, которую намедни она вытянула из колоды, гадая на свою судьбу. Она стала для нее словно черная метка, словно крест, нарисованный на двери, словно мишень или позорный знак на спине.       Разозлившись, Анна выхватила карту и острой иголкой выколола ей глаза. Потом, испугавшись содеянного, разорвала ее на мелкие клочки, увязала в платок, выбежала на улицу и, пока никто не видел, прикопала у соседнего дома.       Вечером она даже не удивилась, обнаружив карту под подушкой. Но у нее не было на это времени. Пора было готовиться к выступлению.       Она знает, что, пока она тут исполняет жестокие романсы, а взрослые восторженно хлопают в ладоши, где-то в городе случаются страшные преступления. Деток, которые утром приходили полюбоваться на ее шитое серебряное нитями платьице, она нынче ночью увидит в одном из фургонов, но это будет уже далеко-далеко отсюда.       Она заводит новый кровавый куплет, а на стене позади нее, рожденные волшебным фонарем, пляшут странные тени и скелеты, тянут к ней свои костлявые руки.       Нет-нет, откуда же ей было знать? Ее дело — выступать на сцене, для того ее и воспитали, нарядили и напудрили. Она знать не знает, что творится под предлогом этих выступлений, под пологом этих шатров… А если и догадывается, так разве не похитили когда-то ее саму, такую же безвинную крошку?       Скелет сходит с занавеса, присаживается рядом на высокий стул и затягивает хриплую песенку. Анна в ужасе смотрит на него. Неужели это происходит на самом деле? Она поворачивается к зрителям, но вместо людей в зале сидят ужасающие демоны с перекошенными лицами, отъявленные злодеи и головорезы с вывихнутыми конечностями, словно кто-то взял человеческий облик и натянул его задом наперед.       Скелет дирижирует призрачным оркестром и заставляет ее петь, петь, а если она прерывается, больно хлещет по ногам. Потом скелеты подхватывают ее на руки и начинают кружить по сцене, тянут за волосы и рвут серебряную вышивку, а зрители хохочут и требуют возмездия. Долой, долой ее!       Анна проснулась от собственного крика.       Ей почудилось, что все вокруг мокрое и липкое от крови. Она спешно зажгла свет. Нет… показалось.       Собственные тени смеялись над ней.       Анна, Анна, Анна, Не быть тебе королевой, Быть тебе злой дурнушкой на потеху толпе. На дне сундуков твоя судьба. Лохмотья красной королевы.       Что такое? Она невольно повернулась к занавеске в дальней части комнаты, за которой были спрятаны дорожные сундуки, перетянутые кожаными ремнями.       Ах, разве можно забыть? В этих сундуках она пряталась, пока страшный факир правил парой обезумевших лошадей, спасая их от рук властей.       Она спешно принялась разрывать ворох хранимого в них тряпья.       Что преступного в нескольких платьях? С момента приезда в город она не пользовалась косметикой, не знала духов, что же плохого в выцветших гобеленовых корсетах? Это ее единственная отрада…       Бубновая дама лежит на дне сундука. Анна готова поклясться, что у нее испуганный взгляд. Еще вчера девушка на карте улыбалась, а сегодня смотрит на нее затравленно — как собственное отражение смотрит на нее из зеркала.

***

      После полуночи она проскользнула в городской театр.       В зале было пусто. Давали ли сегодня представление? Анна не могла ручаться, что в этом городе они были кому-то интересны. Саму ее пугали эти маски. Никогда не знаешь, какие черти таятся под сценой. Она осмотрелась, заглянула за кулисы.       Одно утешало: Марк был не в состоянии подкрасться бесшумно.       Она обернулась ему навстречу.       — Ба! Какие артисты в моем скромном театре. — Он осклабился. — У нас сейчас не ведется набор в труппу.       Когда-то давно она по глупости прибежала к нему за защитой. Решила, раз они оба бедные бродячие артисты, должны держаться вместе. Только зря она надеялась, что Бессмертник отведет от нее беду… а он с тех пор держал ее в руках, хотя и не подавал виду.       Она попыталась придать себе ложной бравады.       — А я смотрю, никак не отвыкнешь от старых привычек? Днем кукольные представления, вечером — гран-гиньоль.       Он сощурился.       — Чего тебе надо?       — Предскажи мне судьбу…       — Тебе, судьбу? Ты же сама себе ее прядешь.       — Неправда!       Она опустила голову, пряча глаза. Добавила:       — Я и сплела. Сменяй мне карту.       — На что же? Веретено парки? Невинное сердце? Яблоко из чудесного сада? — принялся он перечислять, как будто рылся на полках антикварной лавки. — Сегодня такого нет в моих закромах.       — На другую карту. Хорошую.       Анна протянула ему злополучную бубновую даму.       Марк долго смотрел на нее. Наконец недобро улыбнулся.       — Ладно, изволь.       Он сел на край сцены, Анна примостилась рядом. Марк достал из кармана колоду и веером разложил перед ней на полу.       — Что было, что будет, — промурлыкал он.       Она смотрела, как он тасует карты. Словно собираясь сыграть с ней в игру, ставкой в которой была ее шея.       Она слышала, что он промышлял карточными фокусами и так зарабатывал себе на жизнь. Движения его пальцев гипнотизировали. Ей казалось, она видит, как под этими руками возникают и рушатся города, плетутся судьбы. Она когда-то видела такие же руки… до того, как их переломала Инквизиция. Она видела себя в ослепительном блеске цирковых шатров и в черноте отбрасываемых ими теней. Говорят, будто она купалась в детской крови, чтобы обрести свою красоту, что ее чудный голос — притворство и злобное колдовство. Анна видела, как ее ловят арканом, словно дикое животное или какую тварь, как приговаривают перед судом за торговлю и расправу над детьми, как уводят глубоко-глубоко вниз в застенки тюрьмы, как замуровывают заживо… там, где из ее горла не вырвется ни единой ноты, ни единого крика, где никто ее не услышит и она умрет заваленная камнями, раздавленная каменной плитой и тяжестью своих преступлений.       Ее вырвал из морока его насмешливый голос.       — Твоя дама бита.       Марк протянул ей бубновый туз.       Анна вскочила.       — Ты, дьявол!.. Ты это нарочно!       Он расхохотался.       — А ты-то? Думаешь, спрятать свою натуру под ангельской внешностью? Это ведь твоя судьба. Ее не изменишь, от нее не сбежишь. Когда-нибудь возьмут тебя наконец за горло, распустят на нитки. Славное из них получится одеяние, — прошептал он, склонив голову. — Алого савана мы еще не видали.       — Ты притворяешься, выдумываешь все это! Ты ничего не можешь знать.       — Думаешь, о твоих преступлениях не знаю?       Анна затравленно смотрела на него. О, он знает, он все знает. Эти золотые глаза пронзали насквозь. Он всех их держал в руках, словно инквизитор. Видела ли она его в самом деле в том злополучном гиньоле? Он напоминал ей кого-то. Если потянуть за его ниточку, куда она приведет? Она изумленно распахнула глаза, она вдруг явно почувствовала, откуда тянутся обрывки его ниток и кто завязал их в узелки…       Но тот погублен, а она жива — жива! Она ничего не сделала! Не станет расплачиваться за чужие грехи!       — Вздумаешь меня выдать — потяну тебя за собой, так и знай. Я твой секрет знаю. Одной нитью связаны, — зашипела Анна. — В твоем рукаве та же карта. Ты не думай, что сменяешь ее на алую хозяйку.       Он с улыбкой вложил карту ей в руку.       Она выбросила ее по дороге.       Когда Анна вернулась домой, бубновый туз лежал на крыльце.