Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Он собрался было завести двигатель, но заметил, что она затихла. Он обернулся. Она сидела, откинув голову на подголовник, и смотрела на него. Но это был уже не стеклянный, отсутствующий взгляд. В её глазах, хоть и затуманенных, читалось странное, ехидное осознание. На её губах играла хитрая, чуть кривая улыбка. Она выглядела так, будто только что выиграла в какой-то очень важной игре. — Ты всегда так на меня смотришь? — её голос прорезал тишину, он был тише, но чётче, чем раньше. Словно химическая мгла на секунду рассеялась. Он не ответил, просто смотрел на неё, чувствуя, как ловушка захлопывается. — Я заметила, — она протянула руку и легонько ткнула пальцем в его плечо. — Ты всегда смотришь. На мои ноги. На мой чокер. — Её палец медленно провёл по его рукаву. — Ты думаешь, я не вижу? Я всё вижу. Я не спала тогда... когда ты меня нёс. Я чувствовала твои руки. Ты дрожал. — Замолчи, Софи. Ты несешь бред, — он попытался говорить твёрдо, но его голос дал трещину. Он знал, что это не бред. Это была страшная, обнажённая правда. — И сегодня... — она наклонилась к нему, её дыхание, сладковатое от химии, коснулось его щеки. — Я оделась так не для Леона. И не для кого-то ещё. Я надела это платье... эти чулки... для тебя. Чтобы ты смотрел. — Её шёпот был полон дьявольского соблазна. — Я знаю, что они тебя заводят. И я буду носить их. Всегда. Каждый день. Чтобы ты сходил с ума, глядя на меня, и ничего не мог поделать. — Замолчи, — его голос стал низким, опасным. — Ты не понимаешь, какую дверь открываешь... — А что за дверью, Вильям? — она почти прошептала ему, её глаза блестели в темноте. — Ты? Твой гнев? Твоя... страсть? Я ведь не слепая. Я вижу, как ты смотришь на Люси... и вижу, как ты смотришь на меня. Это... иначе. Её слова были как нож, вонзающийся в самое сердце его тайны. — Я сказал, замолчи! — его голос сорвался на рык. — Ты не понимаешь, что говоришь! — Понимаю! — она парировала с пьяной уверенностью. — Ты срываешься на меня, потому что не можешь подавить это своё... своё желание! Поэтому ты кричишь, командуешь! Потому что хочешь, но не можешь! Боишься! Его терпение лопнуло. Его рука молниеносно взметнулась. Но это не был удар. Его пальцы обхватили её шею — не сжимая, не причиняя боли, а просто фиксируя, притягивая её лицо к своему. Их губы оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её прерывистое, спёртое дыхание, видел, как в её глазах вспыхнул не страх, а что-то другое — шок и предвкушение. Он смотрел на её полуоткрытые губы, и дикая, всепоглощающая потребность заставить её замолчать любым способом пожирала его изнутри. Поцелуй её. Заткни ей рот. Сделай это. Но он видел стеклянный блеск в её глазах, чувствовал неестественный жар её кожи. Она была не в себе. Это было бы неправильно. Это было бы преступлением. С глухим стоном он отпустил её, оттолкнувшись от неё. Она откинулась на сиденье, тяжело дыша, трогая пальцами то место на шее, где только что были его пальцы. И тогда в нём что-то надломилось. Давление было слишком сильным. Ложь стала невыносимой. — Да! — вырвалось у него, горько и яростно. Он уже не смотрел на неё, уставившись в темное лобовое стекло. — Да, чёрт возьми! Ты права! Всё правда! Ты меня бесишь! Ты сводишь меня с ума! Я не могу смотреть на тебя и не хотеть тебя! Эти твои дурацкие чулки, этот чокер... да, я ненавижу их! И да, они сводят меня с ума! Я срываюсь на тебя, потому что это единственное, что я могу сделать! Потому что я не могу иметь тебя! Довольна? Теперь ты всё знаешь! Он почти кричал, выкрикивая в пространство всё, что годами копилось внутри. Он понимал, что она ничего не запомнит. Завтра это будет для неё лишь смутным кошмаром. И эта мысль давала ему свободу признаться. — Ты — моя самая большая слабость и моё самое страшное наказание, — его голос внезапно сломался, стал тихим и усталым. — И самое ужасное, что я даже не могу тебя возненавидеть по-настоящему. Всё, что я могу — это смотреть. И хотеть. И ненавидеть себя за это. Её рука упала на его руку, всё ещё сжатую на руле. Её пальцы легонько погладили его сжатые костяшки. — Успокойся, Вильям... — сказала она. — Мы же... просто разговариваем. Ты... ты всё это... правда? — она спросила, и в её голосе не было вызова. Была неуверенность, детская растерянность. Он не двигался. Он был статуя из льда и огня. Каждое её слово, каждое прикосновение было и пыткой, и блаженством. Он хотел прижать её к себе и заставить говорить его имя снова и снова. Он понимал, что это была не она. Это было вещество в её крови, растормаживающее все её тайные мысли, все подсознательные наблюдения. Но от этого было не менее страшно. Потому что это значило, что она всё это видела. Все его взгляды, все его скрытые жесты. И где-то в глубине она всё это анализировала. Он повернул голову и посмотрел на неё. В тусклом свете её лицо казалось бледным и хрупким, а глаза — огромными, тёмными озёрами. — Да, — выдохнул он, и в этом одном слове была вся его боль. — Всё. Каждое слово. Я ненавижу тебя. Я ненавижу то, что ты со мной делаешь. Я ненавижу себя за то, что чувствую. И да... — его голос сорвался, — ...да, ты мне нравишься. Больше, чем кто-либо ещё. И это делает меня монстром. Она молчала, переваривая его слова. Её пальцы всё ещё касались его руки, сжатой на руле. — Почему монстром? — прошептала она. — Потому что так нельзя! — его голос снова сорвался на крик, но теперь в нём была не злость, а отчаяние. — Потому что я твой брат! Потому что я годами издевался над тобой! Потому что я... — он замолчал. — Я причиняю тебе боль. Это всё, что я умею делать. И это единственное, что удерживает меня от того, чтобы... — он не договорил, сжав зубы. — Чтобы сделать что? — она настаивала, её пальцы всё так же лежали на его руке, тёплые и лёгкие. Он резко повернулся к ней, его глаза горели в полумраке. — Чтобы прикоснуться к тебе по-настоящему! Чтобы не просто смотреть на эти чёртовы чулки, а почувствовать их на твоей коже! Чтобы не просто злиться на тебя, а... — он задохнулся, не в силах выговорить. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха. Было странное, глубокое понимание. Химия в её крови искажала реальность, стирая границы дозволенного, обнажая только голые эмоции. — А почему бы и нет? — она сказала так просто, будто предлагала пойти погулять. Он замер, потрясённый до глубины души. — Что? — это было даже не слово, а выдох. — Если ты хочешь... почему бы не потрогать? — её голос был тихим, сонным, но в нём слышалась опасная, пьяная логика. — Я же твоя. Ты сам сказал. Твоя слабость. Твоё наказание. Значит, и твоя... чтобы хотеть. Она медленно повела его руку, лежавшую на руле, к себе на колено. К чёрной сетке чулка. Его пальцы коснулись текстуры и тёплой кожи под ней. Электрический разряд пронзил его. Он отдернул руку, как от огня. — Нет! — его голос был хриплым от ужаса и желания. — Нет, Софи. Ты не в себе. Ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю, — она упрямо покачала головой, её глаза уже снова начали стекленеть, химия брала верх. — Я понимаю, что ты единственный, кто на меня так смотрит. Так... по-настоящему. Даже когда злишься. Она снова откинулась на сиденье, её силы иссякли. Глаза начали закрываться. — Я буду носить их для тебя... — прошептала она уже почти во сне. — Всегда... Он сидел, не двигаясь, глядя на неё. Его рука всё ещё горела от прикосновения к её коже. Его сердце бешено колотилось. Его мир рушился и собирался заново в какую-то новую, пугающую форму. Он понимал, что должен немедленно везти её домой. Что это единственное правильное решение. Но он не мог двинуться с места. Он сидел и смотрел на неё, спящую, доверчивую, такую желанную и такую запретную, и слушал эхо своих собственных слов и её безумных, опасных вопросов. «А почему бы и нет?» Эти слова будут преследовать его всю оставшуюся ночь. И он знал, что точка невозврата осталась позади. Не тогда, когда он признался ей. А сейчас, когда она, под воздействием вещества, показала ему дверь, в которую он боялся даже заглянуть. Он больше не смотрел на неё. Он резко повернул ключ зажигания, рванул с места и направил машину в сторону дома, в гнетущей тишине, разрываемой лишь звуком мотора и его собственными яростными мыслями. Дверь была приоткрыта. И он не знал, хватит ли у него сил не шагнуть в неё. Софи молчала, почти спала. Слова, вырвавшиеся из него, казалось, на секунду протрезвили её. Она посмотрела на его профиль, на сведённые скулы, на боль, написанную на его обычно непроницаемом лице. Химический туман ненадолго рассеялся, и она увидела его. По-настоящему. Не её мучителя, а её тюремщика, который сам был заперт в клетке собственного желания. Она не сказала больше ни слова. Они ехали в полной, давящей тишине, разрываемой лишь тем, что было высказано и висело в воздухе салона, густое, опасное и необратимое. Он обнажил перед ней свою душу, пусть и в уверенности, что она этого не запомнит. И этот акт признания, даже в таких обстоятельствах, изменил всё. Теперь между ними лежала не просто тайна, а общая, страшная правда. И обратного пути не было. ... Он заглушил двигатель перед домом. В салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь её неровным дыханием и бешеным стуком его собственного сердца. Он сидел несколько секунд, собираясь с силами, смотря на тёмные окна дома. Родители, должно быть, уже спали. Слава богу. — Выходи, — его голос прозвучал хрипло от напряжения. — И тихо. Он вышел, обошёл машину и открыл её дверь. Софи сидела, сгорбившись, и смотрела на него большими, стеклянными глазами. Эйфория сменилась апатией и лёгким испугом. — Ноги не слушаются... — прошептала она. Он сдержал стон. Наклонился, отстегнул ремень, просунул одну руку ей под колени, другую — под спину и поднял её. Она была безвольной, обмякшей, её голова упала ему на плечо. Он нёс её по темному саду, стараясь ступать как можно тише. Каждый его шаг отдавался в нём гулким эхом. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, чувствовал, как её грудь прижимается к его при каждом движении. Ключ щёлкнул в замке почти бесшумно. Он пронёс её через тёмную прихожую и начал подниматься по лестнице, прижимая её к себе, чтобы она не ударилась о перила. Она что-то бормотала ему на ухо, бессвязные обрывки фраз. — Тише, — сурово прошипел он в ответ. — Если разбудишь родителей, мне конец. И тебе тоже. Она замолкла, послушная, как ребёнок. Он донёс её до её комнаты, толкнул дверь ногой и занёс внутрь. Комната была освещена только блёклым светом, падающим из окна. Он опустил её на кровать. Она немедленно потянулась к платью. — Сними... это всё... не могу... давит... — она заныла, беспомощно дёргая за бретельки. Вильям замер. Адская дилемма сжала его сердце ледяной хваткой. Оставить её одну в этом состоянии? Она может уснуть в платье, может начать кричать от дискомфорта и разбудить всех. Помочь ей? Это было равноценно шагу в пропасть. — Сними сама, — он бросил это резко, отворачиваясь. — Не могу... пальцы не слушаются... — её голос дрожал, на грани слёз. — Пожалуйста, Вильям... Он закрыл глаза, стиснув зубы. Каждая клетка его тела кричала протестом. Но долг, та самая сука ответственность, которую он на себя взвалил, оказалась сильнее. Он обернулся. — Лежи смирно, — его голос был низким и опасным. — И не двигайся. Он сел на край кровати, его спина была напряжена как струна. Его пальцы, грубые и неуклюжие, потянулись к застёжке на её спине. Он чувствовал, как она вздрагивает под его прикосновением. Застёжка поддалась. Он медленно, стараясь не касаться её кожи, стянул с неё платье через голову. Оно подчинилось с шелковистым шорохом. Под ним оказались только лёгкие трусики и тот самый чёрный чокер на шее. Воздух застрял у него в горле. Он видел её очертания — хрупкие плечи, изгиб талии, бледную кожу. Он видел, как мурашки побежали по её рукам. — Чулки... — простонала она. — Они давят... Он молча, с лицом, словно высеченным из камня, наклонился. Его пальцы скользнули по её ноге, от щиколотки вверх, к резинке чулка. Кожа под тонкой сеткой была обжигающе горячей. Он сдернул первый чулок, затем второй, стараясь делать это быстро, механически, но каждый миг был пыткой. Его пальцы запомнили каждую секунду этого прикосновения. — Теперь можешь спать, — он встал, чтобы уйти. Его тело было напряжено до предела, разум затуманен. — Не уходи... — её рука слабо ухватилась за его запястье. — Останься... мне страшно... у меня кружится голова... — Нет, — его ответ прозвучал как выстрел. — Пожалуйста... — в её голосе послышались слёзы. — Просто посиди со мной... пока я не усну... Он смотрел на неё — маленькую, испуганную, почти голую в постели, — и чувствовал, как последние остатки его воли тают. Это был шантаж. Грязный, нечестный шантаж. Но он сработал. С глухим проклятием он сел на край кровати, спиной к ней. — Ложись спать. Сейчас же. Он слышал, как она шевелится, как устраивается под одеялом. Потом её голос, тихий и сонный: — Ты же тоже ляжешь? А то ты далеко... Безумие. Это было чистое безумие. Но он понимал, что не уйдёт. Не сможет. Он сбросил кроссовки, и, лёг поверх одеяла, на самый край кровати, стараясь не касаться её. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, каждый мускул его тела был напряжён как струна. Он чувствовал исходящее от неё тепло, слышал её дыхание, всё более ровное и глубокое. Чувствовал сладковатый запах вещества, смешанный с её собственным ароматом — клубника и что-то неуловимо женственное. Его собственная кровь бушевала. Желание, ярость, страх, нежность — всё смешалось в один клубок, который душил его изнутри. Он лежал рядом с ней, с объектом своей больной одержимости, почти голой и абсолютно беспомощной, и знал, что это — самая опасная ситуация, в которой он когда-либо оказывался. Он боролся с собой, с каждой клеткой, что требовала повернуться к ней, прижать её к себе, почувствовать её кожу на своей. Через некоторое время её дыхание стало совсем ровным. Она уснула. Но для Вильяма пытка только начиналась. Он был прикован к этому месту её беспомощностью и своим собственным, всепоглощающим чувством собственности. Он не мог уйти. Он должен был охранять её. Даже от самого себя. Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как бьётся её сердце, и чувствуя, как его собственное разрывается на части от невозможности обладать тем, что было так близко, и так безнадёжно далеко. Эта ночь казалась ему вечностью. И он знал, что ни он, ни она уже никогда не будут прежними после этого. Что-то между ними сломалось и перестроилось в новую, ещё более опасную и хрупкую форму. И обратного пути не было.