Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Через несколько часов, они услышали скрип гравия под колёсами и хлопок двери автомобиля. Софи и Вильям, уже одетые и пытавшиеся с невинным видом читать в гостиной, переглянулись. Между ними пробежала искра паники, мгновенно сменившаяся сдержанным, тайным весельем. Уитни и Луи вошли в дом, неся несколько пакетов. — О, вы тут! — улыбнулась Уитни. — Как провели время? Всё было спокойно? Софи и Вильям снова обменялись взглядами. В нём промелькнула вся их страстная, украденная у дня история — шёпот в солнечной комнате, смех, переплетённые тела на простынях. — Да, всё отлично, — сказал Вильям, и его голос звучал нарочито спокойно, но уголки губ дрожали. — Читали. Софи фыркнула, но тут же превратила это в притворный кашель, прикрыв рот рукой. Она покраснела и упорно смотрела в свою книгу. — А вы? — спросил Вильям, желая сменить тему. — Удачно съездили? Много купили? Луи и Уитни переглянулись. И на их лицах тоже появилась странная, немного виноватая, но очень довольная улыбка. — Да, — ответил Луи, слишком быстро. — Продукты. Уголь. Средство от комаров. Всё, как и планировали. — Ага, — протянула Уитни, избегая прямого взгляда на детей. — Очень... продуктивно. Наступила небольшая, но красноречивая паува. Воздух в комнате казался густым от невысказанных секретов двух пар. И тут взгляд Вильяма упал на пакеты. Из самого большого торчала длинная картонная упаковка от дорогого итальянского мороженого, которое обожала Софи. Рядом он разглядел не обычный уголь, а специальные брикеты для копчения, упаковку с гигантскими стейками и бутылку игристого сидра. — Слушайте, — не удержался он, скрестив руки на груди. — А это что за пир? Мороженое? Стейки? Вы же говорили, просто за продуктами. — Ну, мы... немного решили себя побаловать. В конце концов, последний день здесь. — Да, побаловать, — подхватил Луи, с энтузиазмом распаковывая сумки. — И знаете что? Мы всё это сейчас и приготовим! Устроим ужин на веранде! Вильям, поможешь с грилем? Софи, накроешь на стол? Предложение прозвучало так заразительно, что все тени и недомолвки моментально рассеялись. Весь оставшийся день прошёл в удивительно тёплой и душевной атмосфере. Вильям и Луи, стоя у дымящегося гриля, обсуждали тонкости прожарки стейков, их смех доносился с веранды. Софи и Уитни накрывали на стол, и Софи, слушая мамины рассказы о их с отцом молодости, чувствовала, как на сердце у неё становится светло и спокойно. Они ужинали при свете зажжённых свечей. Смех был громким и искренним, шутки — дурацкими и смешными. Позже, когда посуда была вымыта, а родители устроились в гостиной смотреть фильм, они выскользнули на веранду и направились к озеру. Был тот самый волшебный час, когда день уже сдал свои позиции, но ночь еще не вступила в полные права. Небо на западе пылало алым и золотым, а над головой уже загорались первые, самые смелые звезды. Воздух был теплым и густым, пахло водой, сосной и мокрым деревом пирса. Они сели на самый его край, свесив ноги над темной, почти черной водой. Софи, помедлив, начала медленно, спускать с одной ноги, а затем и с другой, тонкие белые гольфы. Складка за складкой, обнажая бледную кожу. Наконец, она опустила босые ноги в воду, и прохлада озера заставила ее вздрогнуть и тихо вздохнуть. Вильям наблюдал за ней, за этим простым действием, и оно казалось ему самым эротичным и самым нежным зрелищем на свете. Он смотрел, как её пальцы ног касаются воды, как она зажмуривается от прохлады, и его переполняло такое чувство, что он едва мог дышать. — Вильям… — её голос прозвучал тихо, нарушая вечернюю тишину, полную стрекотания цикад. — То, что ты сказал сегодня утром… про то, что любишь меня… Это правда? Он повернулся к ней. В сумерках её черты были мягкими, размытыми, а глаза казались огромными и темными. Он смотрел на нее, как на самое хрупкое и прекрасное создание во вселенной. — Каждое слово, — его голос был низким и твердым. — Я люблю тебя. И да, я люблю тебя и тогда, когда ты сводишь меня с ума, как сейчас. Ты для меня… не просто чувство. Ты — мое состояние. Она слушала, не дыша. — И я тебя люблю, — выдохнула она, и эти слова, наконец сказанные вслух, без страха и упрека. — Я не знаю, как это правильно, и не знаю, что с этим делать. Но я люблю тебя. Всего. И твою ярость, и твою тишину. И то, как ты на меня смотришь, будто я твое личное чудо. Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и притянул её ближе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он наклонился, и его губы мягко коснулись её губ. Это был нежный, вопрошающий поцелуй. Но Софи ответила иначе. Она приоткрыла рот и легонько, игриво, но с невероятной чувственностью, прикусила его нижнюю губу. Он застонал от неожиданности, а она, хитрая, тут же отстранилась. Он не стал играть в её игры. С молниеносной реакцией схватил её за талию и легко, но неотвратимо, опрокинул на теплые доски пирса, нависнув над ней. — А если родители увидят? — прошептала она, но в ее глазах не было страха, только азарт и вызов. — Я скажу, что ты поскользнулась, а я тебя ловил, — ответил он, и его губы тронула улыбка. Софи рассмеялась, тихим, счастливым смехом, который затерялся в вечерних звуках. Но смех быстро стих, уступив место более серьезным мыслям. Её выражение лица стало задумчивым, почти грустным. — Что будет завтра? Когда мы вернемся? Как мы будем ходить в школу? Сидеть за одним столом на кухне? Делать вид, что ничего не было? Он закрыл глаза на секунду, будто пытаясь отогнать наваждение. Потом снова посмотрел на неё. — Я не знаю, — признался он честно, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала уязвимость. — Я думал об этом. Думал все время. И я правда не знаю. Это будет ад. Видеть тебя каждый день и не иметь права прикоснуться. Слышать, как все называют тебя моей сестрой. Он помолчал, в его глазах бушевала внутренняя борьба. — Но я знаю другое. Знаю, что не могу отказаться от этого. От тебя. Даже если это будет ад. Потому что тот свет, что ты мне даришь, стоит любой тьмы. Мы… мы придумаем что-нибудь. Мы будем осторожны. Мы найдем наши минуты. Наши утренние пять минут. Наши взгляды украдкой. Это будет наша тайна. Наша самая большая и самая опасная тайна. Он склонился ниже, и на этот раз его поцелуй был не игрой, а клятвой. Клятвой хранить эту тайну. И под темнеющим небом, на старом пирсе, они целовались так, словно завтрашнего дня не существовало, а было только бесконечное, пьянящее «сейчас». Когда в доме наконец воцарилась тишина, и доносился лишь мерный храп Луи из спальни родителей, они на цыпочках поднялись в свою мансарду. Гирлянда была выключена, комната освещалась лишь лунным светом, льющимся из большого окна. Они легли в свои кровати, лежа на боку и глядя друг на друга через узкий проход. — Сегодня было... идеально, — тихо сказала Софи, ломая тишину. Ее голос был чуть слышен в полумраке. — И ужин... и все. Вильям молча кивнул, его черты были смягчены лунным светом. — Да. — Он помолчал. — Я даже забыл... как это может быть. Софи, — его голос снова стал серьезным. — Ты не жалеешь? О том, что было... до того, как они приехали? Она покачала головой, и ее светлые волосы рассыпались по подушке. — Нет. — Она помедлила. — А ты? — Я жалею только об одном, — прошептал он. — Что мы не можем сейчас это повторить. Его слова повисли в воздухе, смелые и прямые. Софи почувствовала, как по ее коже пробежали мурашки. — А кто сказал, что не можем? — её собственный голос прозвучал тихо, но с новой, окрепшей уверенностью. Одеяло с шелестом соскользнуло на пол. Софи встала с кровати. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, серебрил контуры ее тела, просвечивающего сквозь тонкую майку. В тишине комнаты её шаги по скрипящим половицам прозвучали оглушительно громко. Она не сказала ни слова, лишь остановилась перед его кроватью, а потом, одним плавным движением, устроилась сверху, оседлав его бедра. Она почувствовала, как напряглись все его мускулы. Он резко, почти беззвучно, вдохнул, его руки рефлекторно обхватили её бока, пальцы впились в кожу. — Что ты делаешь... — его голос был хриплым шепотом, полным паники и желания. — Внизу же родители… В ответ её губы нашли его губы в беззвучном поцелуе, в котором сплелись и тоска всего вечера, и обещание. Её руки, тем временем, скользнули под его футболку. Ладони провели по его горячей коже, ощущая рельеф пресса, дрожь, пробежавшую по его животу. Её губы оторвались от его рта и принялись исследовать шею, оставляя влажные, горячие следы на коже. Он застонал, его голова запрокинулась на подушку. — А если… если нас услышат… — выдавил он, с трудом выговаривая слова, его собственные руки сжимали её бедра, противореча испуганным словам. — Будь тише… и не услышат… Её пальцы зацепились за подол его футболки. Она медленно задрала её, обнажая сначала живот, затем грудь. Её поцелуи последовали за движением ткани, опускаясь все ниже, оставляя следы на его горячей коже. Он сходил с ума, его руки впились в простыни, сдерживая крик. Потом она откинулась назад, сидя на нем, и одним движением сняла с себя майку, отбросив её в темноту. Теперь в лунном свете сияло все её тело — хрупкое, прекрасное и абсолютно беззащитное перед ним. Воздух застыл, и в тишине комнаты было слышно лишь их прерывистое, сбитое дыхание и бешеный стук двух сердец, готовых вырваться из груди. Он был возбужден и полностью готов. Когда она опустилась на него, они оба замерли на мгновение. Острые ощущения были настолько интенсивными, что захватывало дух. Он полностью вошёл в неё, и это чувство было одновременно оглушительным и умиротворяющим. Вся нервозность и напряжение последних дней вдруг ушли, уступив место глубокому, физическому удовлетворению. Она начала двигаться. Медленно. Чувственно. Её бёдра плавно раскачивались, выписывая восьмёрки, её руки лежали на его груди, чувствуя бешеный стук его сердца. Он лежал, позволяя ей задавать ритм, его руки скользили по её бокам, вдоль спины, ладони с наслаждением ощущая игру её мышц. Его взгляд был прикован к её лицу, к её полуприкрытым глазам, к губам, приоткрытым в беззвучном стоне. Ощущения нарастали, становясь всё более интенсивными, всё более невыносимыми. Софи закинула голову назад, её дыхание стало сбившимся, прерывистым. — Вильям... — это был едва слышный, отчаянный шёпот. — Я не могу... Я сейчас закричу… Он понял её без слов. Прежде чем из её груди мог вырваться громкий стон, он мягко, но решительно прикрыл её рот своей ладонью. Его глаза, тёмные и полные той же страсти, смотрели на неё с безмолвным вопросом и предупреждением. Тише. Только тише. Этот жест, эта необходимость скрывать звуки своего наслаждения, сделали всё происходящее ещё более острым, ещё более запретным. Она зажмурилась, её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него. Её стоны, заглушённые его рукой, превратились в глухие, вибрирующие, сотрясавшие всё её тело. Она двигалась быстрее, отчаяннее, и он встретил её движения, помогая ей, направляя её. Когда её оргазм накрыл её, она вцепилась пальцами в его плечи, её тело затряслось в немых конвульсиях. Он почувствовал её пульсацию внутри себя, и это стало его собственным разрешением. Сдавленный, хриплый стон вырвался из его груди, он напрягся и излился в неё, его собственная ладонь всё ещё прикрывала её рот, заглушая её финальный, беззвучный крик. Они замерли, полностью истощённые, дыхание — тяжёлым и хриплым. Он медленно убрал руку с её губ. Она безвольно рухнула на него, прижимаясь лицом к его шее, чувствуя, как бешено бьётся его пульс. Они лежали так несколько минут, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к ночной тишине дома, нарушаемой лишь их успокаивающимся дыханием. Никто не проснулся. Их тайна осталась в безопасности, запечатанная в лунном свете и в приглушённых стонах. Четверг. Утро. Следующий день встретил их бледным, осенним солнцем, пробивавшимся сквозь тучи. В доме пахло кофе и оставшимся с вечера запахом дыма от гриля — сладким и горьким одновременно. Собираясь на кухню, они двигались осторожно, как сообщники. Их взгляды встречались красноречивыми, быстрыми вспышками, полными памяти о прошлой ночи. Завтрак прошёл спокойно. Уитни разливала кофе, Луи листал новости на планшете. Казалось, вчерашняя идиллия продлилась и в это утро. — Ну что, пора собираться, — объявил Луи, откладывая гаджет. — Через час выезжаем. Подъём в мансарду за вещами был последним аккордом их уединения. Комната, скрывавшая столько их тайн, казалась теперь пустой и немного грустной. Они молча складывали одежду в сумки, и каждый шорох, каждый скрип половицы отзывался эхом в их памяти. Они расселись в машине: родители впереди, они сзади. Их плечи почти соприкасались, а мизинцы лежали так близко, что стоило лишь шевельнуться — и они сплетались. Машина тронулась. Загородный пейзаж с его золотистыми лесами и пустынными дорогами начал медленно уплывать за окном, сменяясь всё более урбанистическими видами. С каждым километром напряжение возвращалось в тело Софи. Она смотрела на убегающую дорогу и чувствовала, как сжимается её горло. Скоро школа. Притворство. Необходимость снова стать просто братом и сестрой. Она украдкой посмотрела на Вильяма. Он сидел, уставившись в окно, его лицо было невозмутимым, но в напряжённой линии его челюсти она читала то же смятение. Тогда она медленно, почти небрежно, вытянула ноги. Не так, как в прошлый раз, когда засыпала, а намеренно, с легким вызовом. Она закинула их ему на колени. Он не шевельнулся, не посмотрел на неё. Тогда она достала телефон. С: Нравится? Он почувствовал вибрацию в кармане. Достал телефон, бросив взгляд на экран. Его пальцы резко пробежали по клавиатуре. В: Ты ненормальная. В: Что ты делаешь? С: Ничего. Мы просто едем в машине. Все как всегда. Он сглотнул, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Её ступня лежала на нем безмятежно, но это было самое вызывающее прикосновение в его жизни. В: Лучше убери. Пока еще есть возможность. Он понял её игру. И она это знала. В ответ она чуть сдвинула ногу и провела носком по внутренней стороне его бедра, медленно, плавно, поднимаясь все выше, к самой запретной зоне. Он резко отвернулся к окну, прикрыв глаза ладонью, делая вид, что любуется пейзажем. В: Если не остановишься, я не отвечаю за последствия. Софи улыбнулась про себя. Однако игра на этом не закончилась. Через минуту, убедившись, что родители увлечены разговором, его рука легла на ее колено. Сначала просто лежала, тяжелая и горячая. Потом его пальцы начали медленное, едва заметное движение вверх по её бедру, под подол шорт. Его прикосновение было таким легким, но оно прожигало кожу, словно раскаленный металл. Она замерла, её дыхание застряло в горле, все существо сосредоточилось на этом крошечном участке кожи, который он поглаживал кончиками пальцев. Он наклонился к ней, как будто что-то ища на полу, и его губы почти коснулись её уха. — Один один, — прошептал он так тихо, что это был скорее лишь выдох, и тут же отстранился. Софи фыркнула, пытаясь подавить смех, который грозился вырваться наружу. Её щеки пылали, а по телу бежали мурашки. Впереди показались знакомые очертания их родного города. Дома становились ближе, улицы — оживлённее. Они въезжали обратно в свою реальность. Но теперь у них был секрет, спрятанный в глубине карманов, в памяти прикосновений и в тихом сплетении пальцев на заднем сиденье машины. Тайна, которая грела их изнутри, пока за окном проходила осень. ... Возвращение домой было похоже на медленное погружение в мутную, холодную воду. Они с Вильямом молча разошлись по своим комнатам, неся с собой багаж пережитых за выходные откровений и страсти. Настроение у Софи было апатичным, почти тоскливым. Она чувствовала себя отчуждённой в собственном доме. Ей нужно было выговориться, иначе она сойдёт с ума. Она написала Кэтти, и через полчаса они уже шли по тихим осенним улицам недалеко от её дома, шурша опавшими листьями. — Ну? — Кэтти, засунув руки в карманы худи, смотрела на подругу с беспокойством. — Что случилось? В смс были какими-то... обречёнными. Софи глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Слова давались ей с трудом. — Мы... мы остались одни на время. Родители уехали на несколько часов. И... всё изменилось, Кэтт. Всё. И она начала рассказывать. Сначала сбивчиво, потом, подхлёстываемая вниманием подруги, всё более плавно. Она не вдавалась в интимные детали, но описала главное — ту невыносимую близость, то чувство, будто они нашли другую планету, на которой только они двое. Она рассказала про озеро, про их разговоры, про то, как Вильям, настоящий Вильям, без масок и злобы, смотрел на неё. И про то, как всё это закончилось в комнате, в мансарде, залитой лунным светом. — Я никогда ничего подобного не чувствовала, — прошептала Софи, останавливаясь и глядя куда-то вдаль. — Это было... как будто я всю жизнь шла с завязанными глазами, а теперь их развязали. И я вижу цвета, о которых даже не подозревала. Он... он не тот, кем кажется. Он сломанный, да. Но внутри... он другой. Кэтти слушала, не перебивая, но её лицо становилось всё более мрачным. Когда Софи замолчала, она тяжело вздохнула. — Соф, — начала она осторожно. — Я твоя подруга. И я всегда буду на твоей стороне. Но именно поэтому я должна тебе это сказать. Ты летишь прямо в стену. С разбегу. — Что? — Софи смотрела на неё с непониманием. — Он уничтожит тебя... — голос Кэтти прозвучал резко, в нём слышалась почти боль. — Ты видишь эти «цвета», а я вижу историю. Он годами издевался над тобой, Софи! Годами! Психологически, а однажды — чуть не перешёл все границы! А теперь он смотрит на тебя «по-другому»? И что, это стирает всё прошлое? — Он изменился! — горячо возразила Софи. — Он признался мне... в том, что чувствовал всё это время. Это была его боль, его ненависть к себе... — О, Боже! — Кэтти закатила глаза. — Классика! «Я был ублюдком, потому что тайно влюблён». И это оправдывает всё? Софи, очнись! Эти отношения — бомба замедленного действия. Вы — брат и сестра! Общество сожрёт вас заживо, если узнает. Ваши родители... ты представляешь, что с ними будет? Это разрушит обе семьи! — А если мы не родные?! — выкрикнула Софи, и в её глазах блеснули слёзы. — Если? Ты даже не знаешь? А какая разница для всех остальных? — парировала Кэтти. — Для них вы росли в одной песочнице! Это... это табу. И он это знает. И знаешь что? Это идеальная ситуация для такого, как он. Он может обладать тобой втайне, не неся никакой ответственности. Потому что вы никогда не сможете быть настоящей парой. Вы никогда не будете вместе открыто. Не будет свиданий в кино, не будет знакомства с друзьями, ничего! Ты обречена вечно быть его грязным секретом. Его потайной дверцей. — Ты не понимаешь! — голос Софи дрожал. — Мы не можем просто вычеркнуть это. Я не могу... — А он сможет! — Кэтти схватила её за плечи, заставляя смотреть на себя. — Подумай, Софи! У него уже есть история ухода в себя, агрессии. Что будет, когда на него снова навалятся эти демоны? Когда давление станет слишком сильным? Он сбежит. И сломает тебя на выходе. Он уже чуть не сделал это однажды. Софи вырвалась из её хватки, отступив на шаг. Слова подруги вонзались, как ножи, потому что в них была страшная, невыносимая правда. — Я люблю его, — прошептала она, и это прозвучало как признание в собственной гибели. Кэтти посмотрела на неё с бесконечной жалостью. — Я знаю. И мне за тебя ужасно страшно. Потому что любовь не всегда спасает. Иногда она калечит. А эта... она калечащая по определению. Пожалуйста, одумайся. Пока не поздно. Разорви это. Ради себя. Ради своего будущего. Она повернулась и пошла прочь, оставив Софи одну посреди пустынной улицы. Осенний ветер трепал её волосы, а слова подруги эхом отдавались в ушах, смешиваясь со сладким ядом воспоминаний о его прикосновениях. Она стояла, разрываясь между раем, который она увидела, и адом, который ей предсказали. И не знала, куда сделать шаг.