Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Софи вернулась домой, медленно поднялась по лестнице, чувствуя, как каждую ступеньку отдаётся тяжесть слов Кэтти. Она постояла несколько секунд перед дверью Вильяма, собираясь с духом, прежде чем тихо постучать и войти. Вильям сидел на кровати, уставившись в телефон, но по его отсутствующему взгляду было ясно, что он не видит экрана. Он вздрогнул, когда она вошла. — Нам нужно поговорить, — произнесла Софи. Её голос прозвучал глухо и устало. Он молча кивнул, отложив телефон. Он понимал. Та же тяжесть висела и на нём. Софи села на его стул у письменного стола, держа дистанцию. Она не смотрела на него, а разглядывала свои руки, сцепленные на коленях. — Я только что говорила с Кэтти, — начала она. — Она... она меня отговаривает. Говорит, что мы сгорим. — А что ты сама думаешь? — его голос был тихим, без каких-либо интонаций. — Я думаю, что она во многом права, — Софи наконец подняла на него глаза. В них была не злость, а глубокая, всепоглощающая печаль. — Вильям, как мы будем это делать? В школе? Здесь, дома? Мы не можем даже посмотреть друг на друга, не вызывая вопросов. Мы будем вынуждены врать нашим родителям каждый день. Смотреть им в глаза и лгать. — Я знаю, — он прошептал, сжимая пальцы. — Я всё об этом думал. — И? К какому выводу ты пришёл? — в её голосе прозвучала горькая нотка. — Как нам общаться на публике? Притворяться? Игнорировать друг друга? — Мы можем... стараться вести себя как раньше. Нейтрально. Как брат и сестра, которые просто живут под одной крышей, — предложил он, но и сам слышал, насколько это звучало слабо и нереалистично. — То есть, я должна буду делать вид, что тебя не существует? — её голос дрогнул. — После того, как ты... После того, что было между нами? Это невозможно. Каждое слово, каждое притворное безразличие будет резать изнутри. Он встал и сделал шаг к ней, но она подняла руку, останавливая его. — Нет. Не надо. Сейчас от твоих прикосновений мне будет ещё тяжелее. Потому что я знаю, что за ними последует боль, когда нам придется разойтись по разным комнатам. Он замер, и на его лице появилось выражение такой же боли. — Что же нам тогда делать, Софи? Бежать? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Мы не можем никуда бежать! — она резко встала. — Мне семнадцать, у нас нет денег, нет планов. Это не решение. Это самоубийство. В комнате повисла тяжёлая пауза. Они оба понимали тупиковость своего положения. — Я не обещаю, что всё будет хорошо, Вильям, — тихо сказала Софи, снова глядя в пол. — Я не могу этого обещать. Мне страшно. Мне страшно от этой лжи. Мне страшно, что мы не выдержим. Мне страшно, что однажды всё... — она замолчала, не в силах договорить. «... всё снова станет прежним.» — Не станет, — он прошептал, как будто прочитав её мысли. — Я не могу тебя потерять. Не сейчас. — Ты уже боишься меня потерять? — она горько усмехнулась. — А как насчёт того, чтобы бояться сломать меня? Потому что Кэтти права. Эти отношения... они как хождение по лезвию. Один неверный шаг, одно случайное слово при родителях... и всё рухнет. Она подошла к двери и остановилась, положив руку на ручку. — Я не знаю, что нам делать, — призналась она, и в её голосе слышалась полная опустошённость. — Я знаю только, что я не хочу терять то, что было. Но я не знаю, как сохранить это, не уничтожив себя и всех вокруг. Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Вильям остался стоять посреди комнаты, слушая, как её шаги затихают в коридоре. Он не выдержал. Та тишина, что повисла после её ухода, была хуже любых криков. Она была полной, безоговорочной капитуляцией. И он не мог этого допустить. Не теперь, когда только-только нашёл её. Он тихо подошёл к её двери и постучал. Ответа не последовало. Тогда он осторожно нажал на ручку и вошёл. Комната была в полумраке, лишь полоска света из-под шторы падала на кровать. Софи сидела, поджав ноги, и уткнулась лицом в колени. Её плечи тихо вздрагивали. Он подошёл и сел на край кровати, не решаясь прикоснуться. — Я не могу оставить всё вот так, — начал он, подбирая слова. — Не после всего, что было. Не после того, как ты показала мне... что мы можем быть другим. — Какая разница, какими мы можем быть, если мы в клетке? — её голос был приглушённым, искажённым от слёз. Она не поднимала головы. — Ты слышал меня. Это невозможно. — Нет, — он сказал это твёрже. — Невозможно — это жить, как раньше. Невозможно — это снова заставить себя ненавидеть тебя. А это... это трудно. Это будет адски трудно. Но не невозможно. Он наконец протянул руку и коснулся её запястья. Её кожа была горячей от слёз. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Она медленно, с неохотой, подняла голову. Её глаза были опухшими, лицо — разгорячённым и испуганным. В этом образе не было и следа той уверенной, страстной девушки с озера. Перед ним была просто напуганная девочка. — Я не обещаю тебе лёгких путей, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я не буду врать и говорить, что всё будет идеально. Но я обещаю тебе одно. Я буду рядом. В этой лжи, в этом притворстве. Каждый раз, когда тебе будет больно от того, что я отвёл взгляд, ты будешь знать — я делаю это для нас. Чтобы защитить нас. И как только мы останемся одни... — он провёл большим пальцем по её мокрой щеке, — ...я буду смотреть на тебя так, как будто ты единственный источник света в моей жизни. Потому что так оно и есть. Она смотрела на него, и в её глазах читалась борьба. Страх и желание верить. — Я так боюсь, — призналась она, её голос дрогнул. — Я знаю, — он притянул её к себе, и на этот раз она не сопротивлялась. Она прижалась к его груди, и её тихие рыдания сотрясали их обоих. — Я тоже. Но мы будем бояться вместе. Это не так страшно, когда ты не один. Он держал её, гладя по волосам, пока её плач не стих, сменившись прерывистым, ровным дыханием. Он чувствовал, как её тело постепенно расслабляется в его объятиях. Она наконец оторвалась и посмотрела на него. Она улыбнулась сквозь слёзы — слабой, измученной, но самой искренней улыбкой, которую он видел за всё это время. Их губы встретились. Это был не страстный, голодный поцелуй, как раньше. Это был нежный, исцеляющий поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-печать на их новом, хрупком договоре. В нём была вся боль их разговора, весь страх перед будущим, но и вся решимость идти через это вместе. Когда они оторвались, лоб Вильяма упёрся в её лоб. — Всё будет хорошо, — прошептал он, и на этот раз в его словах не было попытки убедить. Это была молитва. Их общая молитва. — Всё будет хорошо, — тихо повторила она, закрывая глаза и снова прижимаясь к нему. Буря не миновала. Она лишь ненадолго затихла, подарив им эту передышку — несколько тихих минут в темноте комнаты, где они были просто Вильямом и Софи, двумя людьми, которые выбрали друг друга, несмотря на все причины этого не делать. Пятница. Утро. На следующий день в доме витал призрак нормальности. Софи и Вильям спустились к завтраку с интервалом в несколько минут. Они обменялись быстрыми, ничего не значащими фразами. Их взгляды аккуратно скользили мимо друг друга. Это был тщательно отрепетированный спектакль, и от него уставали больше, чем от любой физической нагрузки. Единственным спасением стала машина. Как только двери захлопнулись, изолировав их от мира, воздух внутри перестал быть ледяным. Вильям завёл двигатель, и его рука тут же нашла её. Их пальцы сплелись — крепко, почти отчаянно. Всю дорогу до школы он водил большим пальцем по её костяшкам, а она смотрела на него, видя в его профиле не брата, а любимого человека. Эти пятнадцать минут были их личным кислородом, короткой передышкой перед погружением в море лжи. Но как только они въезжали на школьную парковку, маски возвращались на место. Они выходили из машины по отдельности, их лица становились невозмутимыми. Расстояние в полметра между ними ощущалось как пропасть. ... В этот день в столовой Люси Штайн, проходя мимо их столов, бросила на Вильяма пренебрежительный взгляд. — Смотри-ка, неразлучные, — язвительно протянула она, кивая на Софи, сидевшую с Кэтти в паре метров от него. — Что-то вы в последнее время как кошка с собакой. Уже не вместе? Или она тебе надоела? Вильям, обычно игнорировавший её, на этот раз напрягся. Эти слова попали точно в больное место. Он резко встал, и его стул с громким скрежетом отъехал назад. — Заткнись, Люси, — его голос был низким и опасным. — Не лезь не в своё дело. — Ой, какие мы нервные! — она фальшиво удивилась. — Просто заметила, что твоя тень от тебя отстала. Может, у вас там семейные разборки? Взгляд Вильяма стал абсолютно ледяным. Он сделал шаг в её сторону, и на его лице было такое выражение, что даже Люси на мгновение отступила. Вся столовая замерла. — Повтори, — тихо сказал он. — Я тебя умоляю, повтори. Рэй, сидевший с ним, схватил его за руку. — Успокойся. Она того не стоит. Люси, оправившись, фыркнула и ушла, но семя было брошено. Вильям стоял, сжимая кулаки, а Софи, бледная, смотрела на него со своего места, чувствуя, как её сердце разрывается от страха и беспомощности. Они не могли даже подойти друг к другу. ... Тянулись дни, недели, однообразные и изматывающие. Сначала это было похоже на самую захватывающую игру. У них был общий, пылающий секрет, который они, как два заговорщика, проносили через серые школьные будни. Они выработали свой тайный язык: быстрый взгляд через всю столовую, который согревал точь-вот-точь глоток горячего шоколада; случайное прикосновение в школьном коридоре, когда никто не видел; записки, которые они оставляли друг для друга в щели между старыми книгами в дальнем углу библиотеки. Именно в библиотеке, среди пыльных полок, они украдкой целовались, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. Ночью, когда дом затихал, Софи пробиралась в комнату Вильяма, и они засыпали в обнимку, его рука на её талии — их единственный якорь в море притворства. А после уроков — свобода. Он ждал её, и они уезжали за город, на заброшенные проселочные дороги. В машине они снова становились собой: целовались, пока не перехватывало дыхание, смеялись, слушали музыку и отдавались друг другу на заднем сиденье, пока за окном горел закат. Эти часы были их наркотиком, их личным раем, созданным из музыки, поцелуев и ощущения полной, абсолютной свободы. Но обратная дорога всегда была горькой. Чем ближе они подъезжали к дому, тем тяжелее становилось на душе. Радость таяла, оставляя после себя горький осадок и всепоглощающую апатию. Это была не просто усталость. Это было чувство, что они живут чужой жизнью, и с каждым днём их настоящие «я» уходило всё глубже внутрь. Но никакой рай не может длиться вечно. Первой трещиной стала Кэтти. Однажды на перемене Софи увидела их в столовой: Кэтти и Леон сидели за одним столом, пили кофе и о чем-то оживленно болтали. Леон что-то рассказывал, жестикулируя, а Кэтти смеялась, запрокинув голову. И Софи, стоя в одиночестве у стены, с книгой в руках, почувствовала острое, колющее чувство — не ревность, а тоску. Тоску по простому, легкому общению. Она не могла вот так просто подойти к Вильяму и что-то ему сказать. Их общение было набором тайных знаков и украдкой брошенных взглядов. Именно в этот момент к ней подошла Кэтти. Леон уже ушел. — Что происходит? — спросила она без предисловий. — Ты исчезла. Мы не разговариваем. Ты от всех отдалилась. Из-за чего? Из-за Вильяма? Софи, все еще уязвимая после своего одиночного наблюдения, ответила резко, защищаясь: — Не из-за чего. Просто у меня дела. — Дела? — Кэтти не отступала. — Софи, я же не слепая. Я вижу, как ты на него смотришь. И я вижу, как он смотрит на тебя. Это же… ненормально. И это опасно. Оглянись! Ты ради него бросила всех! И ради чего? — Ты ничего не понимаешь! — вспыхнула Софи, ее голос дрогнул от ярости и боли. — Ты не понимаешь, что между нами! Тебе все равно, главное — чтобы все было «нормально» и «как у всех»! — Я понимаю, что ты разрушаешь себе жизнь! — парировала Кэтти, ее голос тоже стал громче, привлекая внимание окружающих. — И ты разрушаешь свою семью! Что будет, если твои родители узнают? Ты думала об этом? Или ты настолько ослепла, что тебя ничего, кроме него, не волнует? — Может быть, и да! — выкрикнула Софи, уже не думая о последствиях. — Может быть, он — единственное, что имеет для меня значение! А всё остальное — эта школа, эти разговоры, эта показуха — просто пыль! Кэтти отступила на шаг, её лицо вытянулось от шока и разочарования. — Хорошо, — холодно сказала она. — Тогда у меня для тебя больше нет слов. Играй в свою опасную игру одна. Она развернулась и ушла. А Софи осталась стоять одна, сжимая в белых пальцах корешок книги, понимая, что только что потеряла лучшую подругу. И что та была, по сути, права. ... После этого скандала что-то в их с Вильямом тайном мире надломилось. Поездки за город уже не приносили прежней радости. Обратная дорога домой стала не просто возвращением из рая, а мучительным погружением в вакуум одиночества. Софи больше не могла делиться с Кэтти своими переживаниями, а Вильям, видя её подавленность, чувствовал себя всё более виноватым. Однажды, возвращаясь домой под проливным дождем, Софи, глядя на убегающие за окном огни города, тихо сказала: — Мне сегодня приснилось, что мы с тобой были просто одноклассниками. Мы сидели в кафе с Кэтти и Леоном, и мы все вместе смеялись. И это было так… просто. Вильям молча сжал руль. Он ничего не ответил. Что он мог сказать? Он не мог дать ей эту простую, нормальную жизнь. Он мог дать ей только эту — полную секретов, лжи и изоляции. И с каждым днем эта правда становилась все тяжелее, окрашивая их райские побеги в цветы надвигающейся апатии и горького осознания цены, которую они платили за свою любовь. ...

Родители не могли не заметить перемен. Однажды вечером Уитни зашла к Софи в комнату. — Солнышко, у тебя всё в порядке с Вильямом? — осторожно спросила она. — Вы так странно друг с другом общаетесь. То молчите, то... будто сквозь зубы. Может, вы поссорились из-за чего-то серьёзного? — Всё нормально, мам, — автоматически ответила Софи, уставившись в учебник. — Просто устаём. Уроков много. — Но на выходных у озера вам было так хорошо вместе, — не сдавалась Уитни, её голос был полон искреннего беспокойства. — Мне казалось, вы наконец-то стали близки. А теперь... я будто снова вижу вас детьми, которые друг друга терпеть не могут. Это так грустно. Эти слова были ударом ниже пояса. Софи почувствовала, как по её лицу разливается краска стыда. — Всё хорошо, мам, правда, — пробормотала она, едва сдерживая слёзы. — Не надо ничего придумывать. Луи, в свою очередь, попытался поговорить с Вильямом. — Сын, не дави на Софи, — сказал он ему наедине. — Она девочка чувствительная. Если что-то не так, дай ей пространство. Вы же семья, надо находить общий язык. Вильям лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Каждое такое вмешательство, каждая попытка «наладить отношения» были для них пыткой. Они не могли ни признаться, ни объяснить причину своего «холода». Они были заперты в своей ловушке. Ком лжи, невысказанных слов и подавленных эмоций рос с каждым днем. Они всё реже смеялись в машине, а их объятия на заднем сиденье иногда больше походили на попытку убедить самих себя, что всё ещё можно починить, чем на проявление любви. Апатия и нервное напряжение витали в воздухе вокруг них, становясь всё более густыми и невыносимыми. Они шли к обрыву, и оба это чувствовали, но не знали, как свернуть с этой дороги.