Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Четверг. Вечер. Они ехали из школы, но вместо привычного ощущения побега, в салоне висела густая, невысказанная тягость. Вильям вёл машину с неестественной сосредоточенностью, его взгляд прилип к дороге. Софи, свернувшись калачиком у пассажирского окна. Поводом для взрыва стала безделица. Софи получила сообщение и тихо, будто проверяя воду, произнесла: — Леон спрашивает, не хочу ли я пойти с ним и Кэтти в кино. Говорит, Кэтти очень скучает. Имя Кэтти повисло в воздухе ядовитым облаком. Вильям резко затормозил на красный, и его пальцы с такой силой сжали руль, что кожа на костяшках побелела. — И что ты ему ответила? — его голос был низким и ровным, что было страшнее любого крика. — Ничего! Я просто… прочитала вслух, — оправдывающе сказала Софи, сама злясь на свою неуверенность. — Зачем? — он повернул к ней голову, и в его глазах бушевала буря. — Чтобы напомнить мне, чего ты лишилась? Чтобы я почувствовал себя ещё большим монстром, который отгородил тебя ото всех? — Это не про тебя! — она оторвалась от стекла, и её голос задрожал от обиды. — Это про меня! Мне одиноко, Вильям! Понимаешь? Иногда мне хочется просто пойти в кино, как нормальный человек, а не планировать очередной побег на заброшенный карьер! — Нормальный человек? — он горько усмехнулся, и это прозвучало как пощечина. — Мы с тобой перестали быть «нормальными» в ту секунду, когда я впервые поцеловал тебя не как брат. Ты что, до сих пор не поняла? Здесь нет пути назад к «просто кино»! — Я ЗНАЮ! — её крик прозвучал оглушительно в замкнутом пространстве. Слезы, копившиеся неделями, хлынули наружу. — Я знаю! Но я не знаю, как долго я ещё выдержу это! Я смотрю на одноклассников, на их дурацкие ссоры и милые смс, и мне кажется, что я с другой планеты! Я завидую их глупостям, Вильям! Потому что это лучше, чем эта… наша ужасающая тайна! Он резко свернул на пустынную грунтовку и заглушил двигатель. Тишина была оглушительной. — И что? — он спросил тихо, глядя прямо перед собой. — Ты хочешь вернуться к этому? К «глупостям»? К Леону? В его голосе не было злости, только бесконечная усталость и страх. И это обезоружило её сильнее любой ярости. — Нет, — её голос сломался. Она смотрела на его профиль и её сердце разрывалось на части. — Я не хочу Леона. Я хочу тебя. Но я не знаю, кто я теперь, Вильям. Твоя сестра? Твоя любовница? Призрак, который боится собственной тени? Я теряю себя. Он закрыл глаза и медленно, с пораженным видом, опустил голову на руль. — Я так старался защитить тебя. А в итоге причинил тебе ещё больше боли. Она протянула руку и коснулась его пальцев, все ещё сжимающих руль. — Ты не один причиняешь боль. Мы делаем это вместе. И, может быть… может быть, мы ошибаемся. Может быть, прятаться — не значит защищаться. Может быть, мы просто откладываем неизбежное. Он поднял на неё взгляд. В его глазах она прочитала то же отчаяние, что было в ней. — Ты хочешь сказать им всё. Это был не вопрос, а констатация. Горькое, страшное прозрение. — Я не знаю, чего я хочу, — честно призналась она. — Но я знаю, что больше не могу жить в этой вечной разделённости. Я устала делить себя на кусочки. Устала врать маме, когда она смотрит на меня с такой заботой. Может, один честный взрыв лучше, чем эта вечная, тихая война. Он долго молчал, глядя на их сплетённые пальцы. — Они могут нас понять, — сказал он, и это прозвучало как молитва. — А могут… выгнать меня из дома. Или того хуже — разлучить нас по-настоящему. — А что сейчас? — она смотрела на него сквозь слёзы. — Мы что, вместе? Мы в двух шагах друг от друга, и между нами — пропасть. Я предпочту рискнуть, чем медленно сгорать в этом аду. — Хорошо, — он выдохнул. — Но дай мне время подумать. Чтобы найти слова. Чтобы подготовиться. Она кивнула, понимая. Это был не отказ, а просьба о передышке перед прыжком в бездну. Он завёл машину, и они поехали обратно. Они не разговаривали, но его рука лежала на её колене, а её пальцы были сплетены с его пальцами. Машина плавно остановилась у дома. Вильям не выключал зажигание. Его пальцы всё ещё сжимали руль. — Я... я поеду, — его голос прозвучал хрипло. — Увижусь с Реем. Он не смотрел на неё. Он смотрел в лобовое стекло, но видел, наверное, совсем другое — лица родителей, полные шока и разочарования, стены дома, которые могут стать для него чужими. Софи кивнула, хотя он этого не видел. — Хорошо, — прошептала она. Ему нужно было побыть одному. Переварить принятое решение. Найти хоть какую-то опору в своём рушащемся мире, прежде чем вернуться в эпицентр грядущего шторма. Она медленно открыла дверь. Холодный вечерний воздух ворвался в салон. — Софи, — он всё же повернулся к ней. Его лицо в полумраке было искажено мукой. — Я... мы... Он не нашёл слов. Ни обещаний, ни утешений. Всё, что они могли сказать друг другу, уже было сказано на той пустынной дороге. — Я знаю, — тихо ответила она. Он кивнул, и в его глазах мелькнула благодарность за то, что она не давит, не требует сиюминутных решений и ложных уверений. Софи молча вышла из машины и, не оборачиваясь, зашла в дом. Она поднялась в свою комнату, но не могла усидеть на месте. Мысль о предстоящем разговоре с родителями вызывала леденящий ужас. И тут в дверь постучали. Она открыла дверь и замерла. На пороге стояли Кэтти и Леон. Кэтти смотрела на неё серьезно, а в глазах Леона читалась тихая, неизжитая грусть. — Не хочешь прогуляться? — спросила Кэтти, без обычной для неё резкости. — Просто пройтись. Софи колебалась. Она отчаянно хотела, чтобы эта стена между ними рухнула, но боялась осуждения, боялась, что её не поймут. Но одиночество в этот вечер было невыносимым. — Ладно, — тихо согласилась она. Кэтти шагнула вперед и крепко, по-дружески обняла её. В этом объятии было столько тоски по старой дружбе, что у Софи снова навернулись слёзы. Они вышли на улицу, и Софи невольно оказалась между ними, как в старые добрые времена. Несколько минут они шли молча. Наконец, Софи нарушила тишину, обращаясь к Леону: — Я так понимаю, ты уже в курсе? Кэтти тебе всё рассказала? — Да, — кивнул он, глядя прямо перед собой. — Софи, я… я не осуждаю тебя. И я не на стороне Вильяма, — он сделал паузу, — я на твоей стороне. Мне всё равно, что происходит между вами. Я просто не хочу, чтобы ты страдала и была одна. Ты заслуживаешь быть счастливой, какой бы сложной ни была твоя правда. Эти слова, такие простые и искренние, растрогали её до глубины души. Она почувствовала, как камень с души сваливается. Кто-то был на её стороне. — Спасибо, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Мне так это всё надоело. Эта ложь. Это притворство. Я чувствую себя актрисой в ужасном спектакле, который никогда не кончится. — А что… что вы планируете делать? — осторожно спросила Кэтти. Софи глубоко вздохнула, глядя на фонари, зажигающиеся в вечерних сумерках. — Мы… мы собираемся рассказать всё родителям. Кэтти резко остановилась. — Родителям? — её глаза округлились от ужаса. — Вы с ума сошли? Как? Вы же понимаете, что это… это всё разрушит! — А что сейчас, по-твоему? — с горькой усмешкой возразила Софи. — Мы уже всё разрушили, Кэт! Нашу семью, нашу дружбу… себя самих. Мы просто ходим среди обломков и делаем вид, что всё в порядке. Я не могу больше. Я сойду с ума. Лучше один страшный, честный взрыв, чем эта тихая, ежедневная пытка. — Это… правильно, — медленно, обдумывая, сказала Кэтти, и Софи с удивлением посмотрела на неё. — Это ужасно страшно, но это самый страшный шаг на свете… это правильно. Потому что иначе вы окончательно разрушите себя. И всех вокруг. — Ты действительно так думаешь? — с надеждой в голосе спросила Софи. — Да, — твердо ответила Кэтти. — Я злилась на тебя, потому что ты отдалилась и потому что мне было страшно за тебя. Но врать своим родителям, жить в постоянном страхе… это не жизнь, Софи. Это ад. — Я не знаю, как на это посмотрят ваши родители, — тихо сказал Леон. — Это будет шок. Но… если они вас любят, а я знаю, что любят, они попытаются понять. Им потребуется время. Много времени. Но это даст вам шанс. Шанс жить без этой лжи. Они снова пошли, и теперь Софи чувствовала себя не так одиноко. У неё за спиной снова были друзья. Не одобряющие её выбор, но принимающие её и готовые поддержать. — Когда? — спросила Кэтти. — Вильям попросил время, чтобы подготовиться, — ответила Софи. — Так что, наверное… скоро... — Боже... — выдохнула Кэтти. — Но я больше не боюсь. Вернее, боюсь до смерти. Но я знаю, что по-другому нельзя. Спасибо, что… что вы пришли. Леон мягко улыбнулся. — Мы всегда придем, Софи. Всегда. ... Софи медленно возвращалась домой, всё ещё ощущая на душе странную смесь облегчения и тревоги после разговора с друзьями. Рука сама потянулась к двери, но она замерла, услышав шаги. Из вечерней тени отделилась высокая фигура. Вильям. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, его плечи были слегка напряжены. — Ты как? — его голос прозвучал тихо, но в нём слышалось знакомое напряжение. — Я была с Кэтти и Леоном, — так же тихо ответила Софи, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Они… сказали, что наше решение — правильное. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Я поговорил с Реем. Он сказал то же самое. Что иначе — никак. Я с ним согласен. Они стояли друг напротив друга, разделенные парой шагов — дистанцией, ставшей для них привычной и мучительной. Воздух между ними снова наэлектризовался, но на этот раз не от страха, а от чего-то иного — от предвкушения грядущей бури и возможного освобождения. Вильям огляделся. Улица была пустынна, лишь вдалеке горели окна соседних домов. Он медленно, почти нерешительно, закрыл расстояние между ними. — Ты чего? — прошептала Софи, инстинктивно отступив на полшага. — А если кто-то увидит? Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было прежней паники. Была лишь усталая решимость. — А есть разница, если мы сегодня всё расскажем родителям? — его голос был низким и спокойным. Эти слова повисли в воздухе, смывая недели страха и запретов. Софи смотрела на него, и впервые за долгое время, с той самой ночи на озере, она почувствовала не тягость, а странную, хрупкую надежду. Она почувствовала себя хорошо. Просто хорошо. Он медленно поднял руку. Его пальцы, тёплые и немного шершавые, осторожно заправили выбившуюся прядь её волос за ухо. Затем его ладонь мягко легла на её щеку, и Софи невольно прикрыла глаза, погружаясь в это простое, забытое ощущение — ощущение права быть близко. Он провёл большим пальцем по её скуле, по линии челюсти, и с невыносимой нежностью коснулся её губ. Это было медленно, интимно и так естественно, будто они заново узнавали друг друга. Потом он наклонился и поцеловал её. Не украдкой, не в спешке, а долго и глубоко, прямо на пороге их дома, под тусклым светом уличного фонаря, где их мог увидеть кто угодно. ... Вскоре родители вернулись с работы. Ожидание было пыткой. Они слышали, как родители перемещались по кухне, готовя ужин. Каждый звон посуды, каждый обрывок фразы заставлял их вздрагивать. За ужином царило неестественное, натянутое молчание. Софи и Вильям почти не ели, перебирая вилками еду на тарелках. — Что-то случилось? — наконец не выдержала Уитни, её взгляд скользнул по их бледным, напряжённым лицам. — Ничего, — одновременно и слишком быстро ответили они оба. После ужина они ушли в свои комнаты, притворяясь, что делают уроки, но на самом деле просто сидели в оцепенении, прислушиваясь к звукам из гостиной. Час тянулся за часом. Наконец, они не выдержали. Им казалось, что если они не скажут этого сейчас, то сойдут с ума. Они спустились в гостиную, держась за руки, как два заговорщика, идущих на эшафот. Воздух внизу был густым и неподвижным. И тут они услышали это: приглушённые, сдавленные рыдания Уитни и низкий, успокаивающий шёпот Луи. Они замерли в дверном проёма, их решимость мгновенно испарилась, сменившись леденящим страхом. — Мам? — голос Софи прозвучал тонко, как паутинка. — Что с тобой? Уитни резко подняла голову. Её глаза были красными и опухшими, но в них, сквозь слёзы, читалась какая-то странная решимость. Луи сидел рядом, его рука лежала на её плече, а лицо было серьёзным и усталым. — Дети, — выдохнула Уитни, вытирая щёки. — Садитесь. Нам... нам нужно поговорить. — Да... мы тоже хотели с вами поговорить, — тихо сказал Вильям, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Луи тяжело вздохнул. — Давно пора было это сделать. Они сели на диван. Софи инстинктивно вцепилась в руку матери, словно боясь, что та вот-вот исчезнет, растворится вместе с последними остатками их старой жизни. Вильям жестом, полным бессознательной нежности, обнял Софи за плечи. Это было не любовное объятие, а жест защиты, попытка создать для них обоих хоть какую-то опору. Воцарилась тишина. Густая, звенящая, полная невысказанных ужасов. Казалось, даже биение их сердец отдавалось эхом в этой напряжённой тишине. Вильям сделал глубокий вдох, собираясь с духом. — Вообщем... — его голос сорвался, и он попытался снова. — Я не знаю, как вам это сказать... И с чего бы начать... — Мы всё знаем, — тихо, но чётко произнёс Луи. Софи и Вильям переглянулись в полном, абсолютном недоумении. Их тайный мир, такая тщательно оберегаемая крепость, уже был захвачен? — Что... что вы знаете? — выдохнул Вильям. Уитни смотрела на них, и слёзы снова наполнили её глаза. — Несколько дней назад... нас отпустили раньше с работы... — она сглотнула, её пальцы сжали край дивана. — И мы... мы случайно увидели вас. В машине. Софи издала тихий, сдавленный звук и закрыла лицо руками. Щёки её пылали таким жгучим стыдом, что ей казалось, будто она сейчас сгорит дотла. Они видели. — Мы видели, как вы целовались, — голос Луи был ровным, но в его глубине клокотала буря. — Простите... — прошептала Софи из-за своих ладоней, её голос был полон надрыва. — Это я виновата... — Нет! — Вильям резко оборвал её, его рука на её плече сжалась. Он поднял взгляд на родителей, и в его глазах горел огонь отчаяния и странного освобождения. — Нет. Это я. И только я. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые носил в себе вечность. — Всю свою жизнь я... я носил в себе это чувство. Сначала я не понимал, что это. Потом я боялся этого. А потом... я начал ненавидеть себя за это. Я пытался задавить это в себе, пытался убежать, пытался превратить это в злость... в агрессию по отношению к ней. Потому что это было проще, чем признать, что та боль, которую я причинял, была лишь искажённым отражением... любви. Да, я сказал это. Я люблю её. Не как сестру. А как... как единственного человека, который делает это существование хоть сколько-то осмысленным. И да, это ужасно. И я ненавижу себя за это каждый день. Но я не могу больше. Я не могу вычеркнуть это из себя. В гостиной снова воцарилась тишина. Уитни, всё плача, смотрела на него с невыразимой жалостью и болью. — И... как давно это... всё? — спросила она, её взгляд перешёл на дочь. Софи медленно опустила руки. Её лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, был удивительно твёрдым. — Мам... я бы хотела сказать тебе, что пару месяцев... потому что это действительно так. Но на самом деле... в глубине души я понимаю, что это было всегда. Даже когда мы были детьми. Между нами всегда было... что-то. Какая-то невидимая нить. Иногда она была тонкой, как паутина, а иногда... она тянулась так сильно, что чуть не рвалась, причиняя боль. Но она всегда была. Софи и Вильям снова переглянулись, и на этот раз в их взгляде было полное понимание. Он взял её руку в свою, и их пальцы сплелись — крепко, навсегда. Уитни смотрела на их сплетённые руки, и её слёзы текли с новой силой. — И тогда... на озере... когда вы были одни... — она не смогла договорить. — Да, — тихо, но твёрдо подтвердил Вильям. — Тогда. — О, Боже... — Уитни снова разрыдалась, и Луи притянул её к себе, крепко обнимая, пока её плечи сотрясали рыдания. Когда её плач немного утих, она выпрямилась, вытерла лицо и посмотрела на них — на своих детей, чьи жизни оказались переплетены куда более причудливо и трагично, чем она могла предположить. — Я... я должна рассказать вам правду, — сказала она, и её голос приобрёл неожиданную твёрдость. — Всю правду. Потому что ваш секрет... он построен на лжи. Но не вашей. Нашей. Она глубоко вздохнула, собираясь с силами для последнего, самого страшного откровения. — Софи... моя девочка. Ты не моя кровная дочь.