трагическая любовь на фоне зомби сатиры

      — Может, останешься? Эндрю, конечно, не останется. Эндрю, конечно, ничего не скажет, но закроет глаза, спрятавшись за изнанкой век, сильнее сожмёт руку на рёбрах и потянет его обнажённое тело на себя, ловя лицо губами, глотая ртом тихий выдох, а сразу после — такой же тихий стон — безголосый, ощущающийся дыханием больше, чем звуком, — прижмётся к тёплой скуле, едва удерживая рвущийся скулёж, но не удерживая скользящую по коже руку, цепляющуюся то за шею, то за плечо, с силой большей, чем необходимо, но недостаточной, чтобы успокоить нечто, ревущее изнутри. Эндрю, конечно, не останется, но Эндрю боится, что однажды Нил его больше не спросит. К скуле правда он не прижимается — слишком мягкое слово для желания срастить во что-то одно, — а вжимается всем лицом: плотно сомкнутыми губами — скорее всего царапая Нилу щёку сухими, острыми трещинами на них, — носом, чувствуя его ресницы кожей лба. Нил дышит прямо в ухо — и даже этот маленький звук не просто отпечатывается в памяти, а опрокидывается сразу в вечность, — языком ритмично давит на шею, будто и сам пытается добраться через кожу куда-то ко внутренностям и ощутить их на вкус. Сколько у вас осталось патронов? Нил целует, кусает, пытается что-то неразборчиво шептать, обдаёт своим дыханием мочку, шею, пока не падает полностью на него своим телом, утыкаясь лицом в подушку, оставляя Эндрю только сухую копну волос. Эндрю трётся о них виском, прижимает его голову сильнее к своему плечу и понимает, что сейчас кончит. Едва успевает схватиться за Нила, перевернуть его на спину вместе с собой, едва успевает вытащить: несколько движений собственной руки — и он кончается как человек, откидывается назад, от обрушившегося на него головокружения, пытается смотреть Нилу в глаза, но не сдерживает желание закатить собственные. Снова слышит голос: «Ну, сколько у вас патронов? Поговори со мной, псих», — и кончается даже как концепция чего-то существующего, дышащего, живущего. Напоминает себе, насколько важно сохранять полный контроль эмоций, чувств и мыслей, не просто важно — необходимо для выживания, с пометкой «это может стоить жизни нам всем». Надеется, что сам Нил не заметил заминки. Тянется уже к его члену, те же несколько быстрых движений, — и Нил сначала тащит его на себя, прячет в его коже выдохи и стоны, а после кончает ему в руку, рвано и хрипло дыша. Эндрю, конечно, не останется, но он мечтает ответить «да». Опирается локтём на матрац, ладонь другой руки кладёт Нилу на горло, приподнимает его голову, тянется к нему сам, и коротко сильно целует — один раз, два, ещё несколько, напоследок кусая нижнюю губу. Это невыносимо. Эндрю мечтает ответить «да», но говорит:       — Скоро вылазка, — снова целует. — Поторопись. Нил смотрит в ответ, поджимая губы. Эндрю знает, что тот знает, что это значит, и сколько ещё смысла в подтексте заключено в эти слова. Сейчас он выйдет за дверь и будет делать вид, что ничего не было. Будет игнорировать его как и остальных и пытаться играть в лидера. Снова не спать. Снова бесконечно шататься за стенами по территории, выслеживая либо одиночных приблудных зомби, либо мориямских псин, пока паранойя не замолкнет хотя бы до выносимого уровня, не перестанет долбить сердце в тахикардии до тошноты, пока не затихнет желание разбить костяшки об асфальт и пулей вышибить мозги. Он не знает, зачем продолжает жить — по привычке или на зло, но точно знает, что не хочет. Не знает, как до сих пор хоть кто-то может хотеть. Не верит, что они действительно не справятся без него, нуждаются в нём и не смогут иначе. Зато точно знает, что просто ебёт Нилу мозги. Что не должен приходить вот так под утро потому что устал, не выдержал, сорвался, потому что было слишком страшно и слишком одиноко. Не должен давать надежд, заново разрывать края этой раны из-за собственной прихоти и неуместной слабости, пока сам Нил пытается преодолеть эти чувства — исключительно по его же, блять, решению, в одиночку принятому — и научиться дальше жить. Не должен продолжать целовать и прижиматься к коже, пытаться надышаться им, будто перед смертью, словно это последний раз. «Это последний раз, — напоминает себе, — я больше этого не допущу». Он больше этого не допустит — в последний раз проводит носом по виску Нила и поднимается с постели. Натягивает рубашку и застёгивает штаны. Пока Нил и Аарон не ушли за припасами, нужно проверить наличие посторонних у стен, нужно проверить лес, до которого он не дошёл. Рико слишком давно ничего не предпринимал — кроме постоянной долбёжки по мозгам, — чтобы у него были причины на что-то надеяться. Ещё одна спокойная ночь — лишь ещё один повод обеспокоиться, погрузиться в тревожное ожидание его сублимации своих деструктивных начал. Рико не оставит его в покое, пока не получит то, что по праву ему принадлежит: половину своей души. Порождённый этим миром монстр для прирождённого монстра. Пара, блять, созданная на небесах. От мыслей о нём сразу теплеет кожа на запястье, тянет что-то под рёбрами и дёргает за ниточки в его голове — если до этого хотелось вымыться изнутри, то теперь хочется нутро выблевать и выскоблить из черепа мозги. Он выходит наружу, утренний туман уже рассеялся до бледно-молочной дымки, а ветер постепенно начинает теплеть, хотя всё ещё холодно — напоминание, что близится зима. Температура в Блитвуде может и не опустится до экстремально низкой, но вылазки всё равно усложнит. Усложнит в целом жизнь. В мёрзлой земле ничего не растёт. И если выйти и застрять где-то, окружённым зомби, — погано, то застрять при этом при плюсовой, но близкой к нуле температуре — погано вдвойне: не двигаться, почти не дышать, не создавать ни единого звука, когда лицо горит от холода, а лоб от головной боли — формула, при которой вероятность выживания летит туда же, куда ртуть на градуснике. К нулю.       — Сигаретой поделишься? Эндрю оборачивается, сталкивается взглядом с сидящим на пороге соседнего дома Дэвидом. Тот сонный — всегда встаёт ни свет, ни заря, но делает вид, что высыпается, — кутается в ветровку, протёртую на локтях, и прячет руки в карманы. Смотрит хмурыми уставшими глазами и щурится от рассветных солнечных лучей. Выглядит, как дед. Но лучше, чем когда они его, Эбби и Бэтси только нашли.       — Если повезёт, парни привезут сегодня пару блоков, — говорит Эндрю и кидает ему пачку. — Или хотя бы пару пачек. — Садится рядом, когда Дэвид, приглашающе похлопывает по ступенькам ладонью, а когда протягивает сигареты обратно, добавляет: — Оставь себе. Дэвид пожимает плечами в жесте «как знаешь», молча закуривает, разглядывая облака. Эти трое меньше всех похожи на обычных выживших, но больше всех — на настоящих людей. Остальные либо помешались на выживании любой ценой, как Нил, либо — на анархии и власти, как Рико, либо у них на совесть промытые мозги, как у Рене, и покрытые пеленой надежды и веры глаза. Кто-то играет в сурвайвл-хоррор, как Каин и другие подростки, кто-то в дочки-матери и счастливую ферму, как Дэн. Кто-то отказался от человечности. Как Эндрю. И много других «кто» и «остальные» со своими причинами, объединённые лишь одним вектором мышления в новом мире — под маской адаптации к реальности находится лишь отрицание этой реальности, прикрытое гиперфиксацией на самой близкой душе идеи. Вот и всё. Всё что угодно, только не открывай глаза: иначе не получится разглядеть смысла, существующего исключительно на оборотной стороне век. А этим будто вообще на этот смысл насрать. У них вектор мышления абсолютно уникальный, хоть и делят они его на троих: жизнь они воспринимают буквально, как она есть, не отягощая иррациональной идеологией и не выдумывая смыслообразующих концепций. Когда она простая — воспринимают простой, когда сложная — сложной. Вот сейчас жизнь сложная, но все эти сложности — её необходимая часть, а смерть от вспоротого гнилыми мертвецами живота такая же естественная, как от сердечного приступа в тёплом доме в кругу семьи. Ей-богу, как сраные угашенные хиппи.       — Ты же в курсе, что шататься хрен пойми где вместо сна — контрпродуктивно? Эндрю сейчас озвереет. Ники выносит ему мозги по этому поводу почти каждый день, а вариант «послать нахуй» с Ники не работает. Игнорировать — с Ники тоже не работает. С Ники, блять, вообще ничего не работает, если Ники что-то для себя решил. Эндрю вздыхает, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.       — Самое отборное дерьмо случается ночью, — говорит.       — А дозорные тебе на что? Эндрю вздыхает ещё раз, на этот раз оставляя вопрос без ответа, переводит взгляд туда же, куда устремлены глаза Дэвида — на грёбанное небо и грёбанные облака. Что тот там вечно высматривает, Эндрю не понимает — грязно-серое полотно с белоснежными мазками сверху и безразличное солнце. Всё как всегда — как было вчера, год назад и будет завтра. Лучше бы оно нахрен потухло. Предрешило их судьбу и отняло этот потрясающий выбор — выживать. Возможно, ему и правда стоит нормально поспать. Дэвид пробует ещё раз:       — Ты же в курсе, что одиночки не прорвутся через стены? Эндрю в курсе. Они тупые, слабые и слепые — упрутся лбом и будут топтаться на месте, а днём, практически не двигаясь, просто стоять, если не привлечь их звуками. Толпа, может, и прорвётся, но пока толпа дойдёт — её заметят с вышек, а ещё раньше, скорее всего, во время вылазки, при осмотре территорий вокруг. Но во время апокалипсиса надо бояться не только зомби. Надо бояться людей: монстры с мозгами опаснее тех, что без. Эндрю косит взгляд на Дэвида, но тот на него даже не смотрит — всё продолжает пялиться наверх с блаженным выражением лица, и даже дым сигарет, который он выпускает изо рта, формируется в маленькие беленькие облачка. Не просто сраный хиппи, а как минимум Бодхисаттва, если не Будда. Пиздец. Слишком нелепая и пошлая картинка для такого раннего часа дня. Встаёт, отряхивается, напоминает себе зайти в их домик за новой пачкой, пока ещё слишком рано для бодрствующего Ники — Ники не побрезгует вытрахать ему мозги сверхзаботой, — пока слишком поздно для возвращения Аарона — он, конечно, не может запретить тому быть рядом с родственной душой, но наблюдать и думать об этом не обязан. Дэвида он не окликает и не прощается — с расстояния в метр, может, полтора, тот вообще кажется заснувшим, и не факт, что кажется — сам Эндрю настолько интересный собеседник, что грехом было бы не уснуть. Он не обижается. Ублюдочная белая облицовка и въевшиеся в дерево кровавые брызги — так, в прочем, выглядит здесь почти каждый дом: сборище каркасных чудовищ, насмешливо напоминающих об американской мечте, — встречают его темнотой в незанавешенных окнах и глубокой спящей тишиной в комнатах. Он вспоминает их старый дом в Колумбии, его вечно светлые, блестящие коридоры из-за огромных-огромных окон, встречающих каждый солнечный луч; созданный Ники беспорядок в каждом пустом и свободном месте, слишком уж похожий на уют (возможно раньше он так его не воспринимал); их новую плойку, журналы, книги по медицине, посуду, подобранную под один цвет, киновечера после смен в баре, споры о том, кто что хочет смотреть, каждый угол, дышащий жизнью, жизнью, а не её имитацией, не попыткой её заменить. В этих же домах есть только расцветшая смерть — сколько бы не спорили с ним сторонники противоположного восприятия реального; да, каждый видит всё по-своему, но неприятие конца-как-конца составляет молчаливый договор между каждым из выживших в их небольшой (но и не самой маленькой) группе людей. Они могут совершенно не соприкасаться друг с другом в этих своих собственных взглядах, устраивать самые убийственные дискуссии (попробуйте на глазах у Дэн увести кого-то из младших на обучение стрельбе или сказать Рене, что никакой Большой другой — ни демократия, ни бог — их не спасёт), но даже настолько разрозненное, тревожное и изнурённое бесперспективной до немыслимого жизнью сообщество в миг готово объединиться перед лицом всеобщего врага — перед самим Эндрю, отказывающимся воспроизводить сценарий Адама и Евы, позабыв про райский сад, и придумывать тысячу и один прогноз про цикл жизни зомби или секретные разработки вакцины где-нибудь в ЦКЗ, согласно протоколу действий в случае нападения зомби от Вооруженных сил США. Он чувствовал себя бесконечно дурно под жалостливыми и осуждающими взглядами каждого-каждого, с кем доводилось иметь разговор, и до жути сюрреалистично: словно он оказался в кругу какой-то академической своры, где гегельянцы ненавидели шеллингианцев, спекулятивные реалисты вели смертельную борьбу с корреляционистами, а ситуационисты мечтали прирезать капиталистов, но каждый из них горячо и страстно принимался поддерживать друг друга в священной травле картезианского cogito, где роль Декарта напялили на него, не смотря на прямо противоположные взгляды: он не существовал не потому что не мыслил, а наоборот. Может, и одарят неприкрытым уважением — потому что «а где, в противном случае, мы бы вообще были», — но усталое презрение просто так не скрыть, и как кота в ссанье напоследок непременно повозят. Отказался жрать из помойки идеологий — тебе пиздец. Безоговорочный. Без вариантов. После ряда неловких и однозначно бессмысленных схваток, он перестал высказывать на эту тему даже при непосредственном обращении к нему лично, занял молчаливую, более хитрую позицию, позволив им самим решать любые детали касательно его взглядов и делать самостоятельные выводы — вне зависимости от их схожести с реальным положении дел или полному различию с ними. Эндрю никогда не лжёт, но мастерством утаивания информации мог бы похвастаться; впрочем, какого-либо дела до того, как относятся к нему окружение и что о нём думает, у него нет. Единственное, что сейчас имеет значение, — выжить как можно большим, как можно больше дней. Сигареты он находит, Ники находит (он спит), Аарона — нет. Первая же всплывшая в голове мысль, притащившая вслед за собой зуд под кожей и желание сломать резцы о резцы: вызвать её на агрессивный разговор. Попросить отъебаться. Вырезать как раковую опухоль, пока ещё не поздно. Потом поговорить с Аароном. Припомнить парочку угроз. Поставить несколько ультиматумов. Рико, сразу учуяв, словно гиена падаль, его злость, тут же откликается своей собственной, мгновенно заполняющей полости костей уже до скрежета суставов. «Знаешь, тебе не придётся справляться с ними в одиночку», — говорит. «Да пошёл ты в пизду и нахуй», — думает Эндрю, стараясь, чтобы в порыве ярости эти мысли не дошли до Рико. Он, в отличие от него, предпочитает тихую войну: полностью закрывается, прячет любые эмоции так глубоко, чтобы тот не смог выцарапать ни грамма, игнорирует любые попытки начать разговор, даже (в особенности!) самые нелепые провокации. Вторую приходится вспоминать насильно: она не сможет ему навредить, ему тут вообще ничего не сможет навредить. Он напоминает себе это ещё раз, пока захватывает с собой оставшуюся с ужина порцию валянного мяса, всё равно продолжает скрипеть зубами, пока идёт по пустынной дороге в сторону аванпоста, и полностью сгоняет все эмоции с лица, когда забирается по деревянной лестнице на наблюдательную вышку. Сразу слышит приглушенный голос Каина:       — Да не, дичь какая-то. Если бы твоя теория с разложением работала, то нынешние зомби и выглядели бы отлично от тогдашних, а они… ну, что тогда хуйня, что сейчас такая же. Ну конечно. Любимая тема для разговора у Мэтта. Он вздыхает. Продолжает подниматься наверх.       — Да потому что даже года ещё не прошло. Нам надо просто ещё немного потерпеть, и они все самоуничтожатся. Как они, по-твоему, могут обмануть законы… эээ… биологии?       — А концепция оживших трупов типа их не обманывает?       — У неё должны быть нормальные объяснения, просто мы их не знаем.       — Реально веришь в это всё?       — Ну… Когда Эндрю забирается к ним на площадку, Мэтт тут же затыкается, ровняет осанку и даже слегка приподнимается от важности, официоза и хрен-пойми-ещё-чего с деревянного пола. Каин молча смотрит на него и моргает, словно больше ожидал оразумевшего зомби, на стелсе проскочившего мимо их глаз и поднявшегося наверх. Эндрю вздыхает, на этот раз мысленно. Говорит:       — Если у вас так много свободного времени, лучше потратьте его на сон.       — Эм, Эндрю, мы просто… — начинает смущённо говорить Мэтт, тут же отводя взгляд, сдуваясь в свою прежнюю позу, но быстро воодушевляется и добавляет: — Нам ещё час смены остался. Каин согласно кивает и тоже добавляет протяжное «угу».       — Нет, идите. — Мэтт сразу открывает рот, явно намереваясь протестовать. — Идите говорю. Я сейчас пойду на обход. Они оба не выглядят убеждёнными. Эндрю вопросительно поднимает бровь, на что Каин смотрит на Мэтта, поджав губы, а сам Мэтт безнадёжно смотрит уже на него, формируя на лице какое-то близкое к определению «уверенное» выражение.       — Ты уверен? — Обводит взглядом фигуру Эндрю. — Ты просто выглядишь как… Эндрю догадывается, что Мэтт хочет сказать «как говно», но не решается. Вместо этого ещё раз говорит: «Ну», качает головой из стороны в сторону, как болванчик, вместо вверх-вниз выбравший направление влево-вправо. Эндрю отвечает: «Уверен». На ещё одно «ну» добавляет: «Вы со мной не спорите», и Мэтт тут же сдаётся и разводит руками. Кидает им пакет с мясом. Мэтт таращится на него во все глаза, как на восьмое чудо света, что было бы вполне сносной метафорой с десяток лет назад. Но Мэтт именно так и выглядит, а Каин словно кипит от восторга. Первый с неприкрытой неловкостью говорит:       — В честь чего опять? А второй:       — Чёрт, спасибо! И Эндрю предпочёл бы не отвечать никому вообще, предпочёл бы, чтобы они побыстрее разошлись, у него слишком болит голова от бессонной ночи и слишком дерьмовое настроение от всего остального, но он отвечает Мэтту: «Не был голоден», и кивает в пространство, адресуя этот кивок Каину. Каин теребит губу пальцами, опускает глаза куда-то в пол, и вид у него гаденько-взволнованный: сразу понятно, что хочет что-то спросить.       — Спрашивай, — предлагает Эндрю.       — Эндрю, а ты как… сам… думаешь… — после каждого слова он делает паузу, поднимает взгляд на него, но потом сразу отводит. — Ну… закончится это всё когда-нибудь? Эндрю думает: «Нет». Потом: «Блять». Потом он внимательно смотрит на Каина, и надеется, что у него никогда не будет детей, даже если всё и правда закончится. Если его ребёнок посмотрит вот так, с этим «скажи что всё будет хорошо» и «если не скажешь то ты будешь самым мерзким подонком в мире» и «если не скажешь я возможно умру на месте нахер» взглядом, то на месте умрёт нахер скорее всего он сам.       — У них не работает пищеварительная система, — говорит, — когда-нибудь, они все лопнут. У Мэтта на лице написано, что думает он про эту теорию: слово из шести букв, вторая «и», и это не «фиаско», на что Эндрю отвечает очень гордым выражением, даже если мысленно абсолютно с ним согласен. Каин, отчего-то, в полном, блять, восторге, и где-то между «реально» и «ты гений» Эндрю переводит взгляд на Мэтта. Если бы для дефиниции «обида, смешанная с шоком и удивлением, вызванная абсолютным неверием и чувством предательства» существовало какое-то слово, этим словом было бы «Мэтт». Оно было бы нарицательным.       — Идите спать, я пойду, — кидает Эндрю обоим на прощание и начинает спускаться обратно вниз. Заброшенную часть города он проверял ночью, и там не было толп; к гольф-клубу, имеющему выход на автомагистраль, в одиночку лучше не соваться — всё же остатки здравого разума у него при себе; ферму чуть позже будут проверять другие. Он идёт к озеру, через лес. Здесь — единственное место, где можно по-настоящему забыться, где ярко-зелёные ветви лезут в лицо, где дышишь в полные лёгкие тёплым и свежим запахом листвы, а сладкие оттенки перегноя переплетаются с пробивающимися сквозь ясеневые кроны солнцем, и кажется, словно воздух цветёт пролитым мёдом. Тишина вытесняется перещёлкиванием сверчков, а летом, в жаркие дни, можно услышать пение цикад. Продираясь сквозь заросли, едва видя под ногами землю, он опирается на кору, не сдерживаясь в желании провести по ней пальцами. У одного такого ствола на него резко сверху вниз начинает бежать каролинский поползень, замирая где-то на пол пути, — видимо, выискивает еду. Эндрю останавливается каждые несколько шагов, вслушивается в тишину леса, надеясь не услышать ни одного звука, принадлежащего мертвецам, и действительно ни одного не слышит: шумят только верхушки деревьев и ветки из-под его ног. Это и правда последнее, что осталось в этом мире, напоминающее: он ещё жив. «И не только я», — думает Эндрю, наблюдая, как на соседнем дереве сидят сразу несколько белок, обнимающих ветки крошечными лапками. Жаль, что он не взял с собой арбалет — обычно им так не везёт. Одна из белок, преодолев, видимо, животный инстинкт съёбываться при виде людей, под тяжёлым весом не менее животного любопытства, аккуратно перепрыгивает на ствол и спускается по нему вниз резкими отрывистыми рывками, когда Эндрю подходит к их дереву. Другие, более осмотрительные, действительно съёбываются куда-то наверх. Та, которую он чем-то привлёк, вытягивает в его сторону шею, принюхивается к воздуху, наклонив голову, словно собака, делает ещё несколько осторожных движений вниз по коре и принюхивается снова. Смотрит своими глазами-бусинами, слишком умными, понимающими и какими-то печальными для животного, в чёрной бездне которых отражаются уже его глаза, от его фигуры, стоящей в десяти сантиметрах от неё. Сейчас, вот так смотря ей в морду, его словно омывает океаном нелепых чувств, что гасит в голове все центры контроля, мотивации, сопротивления боли, и хочется только одного: заплакать прямо здесь, перед ней, скатившись вниз по стволу, заодно познакомив её с видом пропащего человека и конченного безумца, чтобы больше так не спускалась к людям вниз и не рисковала собой. Возможно, он слишком устал быть стрессоустойчивым, а возможно Мэтт и Каин были правы — ему стоило пойти поспать. Белка чего-то пугается слишком внезапно и в мгновение исчезает среди веток и листьев. Эндрю замирает сам, прислушивается, едва различая хоть что-то за шумом поднявшегося ветра и шипящим шелестением листвы, единственное, что слышит, спустя несколько глубоких вздохов, — бешенный стук собственного сердца, от которого закладываются гулом уши, и всё же после — глухой низкий рык, медленный, тянущийся словно с намерением звучать вечность на одной единственной гласной, и треск. Как от шагов по опавшим ветвям, от ползков, от небрежного передвижения насквозь, не смотря на любые препятствия. И источник этого звука находится прямо где-то за спиной, слишком близко от него. Он медленно поворачивает голову до упора вправо, после влево, но в угол обзора ничего не попадает. К сожалению, он не сова. В голове у него разворачивается так называемая дилемма выжившего (не из ума): стрелять опасно — он не знает, есть ли здесь ещё и скольких он звуком выстрела может привлечь; развернуться и ударить ножом опасно — он не знает, насколько близко мертвяк стоит у него за спиной и успеет ли он среагировать, попасть в глазницу и увернуться, если тот сразу бросится кусать. И ещё одна: бежать опасно — лес слишком заросший: с одной стороны это может сыграть ему на руку, с другой — против него; стоять и надеяться, что зомби уйдёт, опасно — случайный шум от белок или птиц рядом может его убить, а всерьёз рассчитывать, что тот отвлечётся на какой-то другой звук с другой стороны — значит полагаться на веру, а толк от неё изменяется отрицательной величиной. Эндрю на веру никогда не полагается. Долго думать, анализировать и вычислять разные вероятности времени у него нет — самый оптимальный и надёжный вариант с точки зрения выживания в такой ситуации — развернуться и выстрелить, а если мертвяк слишком близко — выстрелить в упор в висок. Он сглатывает расползающийся страх, и как некстати, органы съёживаются от другого, уже не его страха, граничащего с паникой, сдобренного неебическим уровнем злости — кто-то инстинктивно впал в состояние ужаса от мысли о потери родственной души. Спасибо хоть не пиздит под руку, хотя было бы за что благодарить: в мире Рико не только жизнь Эндрю принадлежит ему, но и в том числе смерть. Он тянется к пистолету на бедре. Дыхание перехватывает и он почти хрипит от вздоха вслух. Люди, обычно, учатся только на своих ошибках, и вот чему научился Эндрю: он, должно быть, конченный долбоёб. Каждому в их группе он вбивал одно и то же правило, главный закон выживания, который должен исполняться при любых условиях в любых ситуациях: всегда, всегда оружие носить при себе. Иметь к нему мгновенный доступ на случай ЧП. Даже находясь на базе. Особенно, выходя из неё. Всегда иметь при себе и огнестрел, и нож, даже если хреново стреляешь — с выстрелом в упор не проебётся никто. У него на бедре нет кобуры. Его кобура и ножны — про которую он нахрен забыл, панически убегая из домика после вторжения в мозг от Рико — лежат где-то в комнате Нила. Всё, что у него сейчас есть, — на лодыжке запасной нож. Страх абсолютно неконтролируемо расползается по всему телу, пронзает солнечное сплетение и позвонки, попытка сделать вздох усугубляет ситуацию — хотя ему вдруг кажется, что дышится необъяснимо легко, — он слишком громко дышит, а сердце слишком громко стучит. Всё, вкладываемое людьми в понятия «страх божий» и «древний ужас» становится кристально очевидным, но на этом же фоне он словно просыпается: закрывает глаза, открывает, и смотрит уже по-другому, с более ясным сознанием, с более острым взглядом. Звуки становятся чётче и даже звучат словно в замедленном времени, а сжавшийся желудок и грудная клетка яростно напоминают: бей. Он очень медленно и осторожно тянется к лодыжке, вытаскивает нож, разворачивается. И бьёт. Хорошая новость: он попал. Мертвяк был действительно близко и сразу бросился вперёд. Хуёвая: он попал в глотку. Эта скотина выше его на две головы и весит минимум килограмм сто — наверное, не так давно обратился. Наваливается на него всем весом, схватив за плечи, роняет на землю ещё до того, как Эндрю успевает вытащить из шеи нож, клацает, кусает воздух в сантиметрах десяти от лица — ещё несколько минут назад с такого же расстояния на него пялилась белка, а теперь он смотрит в покрытые белой пеленой ослепшие глаза, подгнившие щёки, челюсть вовсе без губ, с выпяченными напоказ почерневшими зубами. Один глаз скрыт поплывшей нависшей кожей, на другом не видно век. Падающие на него сухие склеенные какой-то грязью волосы щекочут лицо. Его желудок сжимается от отвращения, запаха и страха, горло с трудом сглатывает, губы произносят совершенно беспомощное «блять». Он больше не слышит поползней. Он больше не слышит стрекот сверчков, ветра и шума листвы. Только горловой рык изо рта напротив и яростный стук пульса в ушах. Собственные хриплые выдохи и вдохи. Все остальные звуки растворились, исчезли, отступили на дальний план, словно не было никакого леса, другого, дышащего жизнью мира, белок и птиц. Холод в желудке сменяется тошнотой, а время теряет смысл. Он удерживает между ними минимальную дистанцию с помощью ножа в шее, другой рукой давит на грудь, прикладывая максимум сил, но полностью выпрямить руки и оттолкнуть от себя не выходит, на него давит слишком сильно, и всё что ему остаётся — поддерживать хотя бы такой разрыв между ними, в величину от локтя до кисти. Пинает ногой куда-то по бедру и по коленям всё так же без должного результата, бьёт, бьёт, бьёт, толкает сильнее от себя и ничего, ничего — он не может ни скинуть, ни сдвинуть его хотя бы на сантиметр. В спину, в придачу, колет чем-то острым — должно быть, он упал на куст. В теории — ему уже нихуя не поможет: ни демократия, ни господь бог. Сейчас он и так чувствует себя неоправданно сильным, но почти уверен, что это исключительно адреналин, — тахикардия и вмазанное сознание молчаливо кивают в подтверждении этой догадки, — а что будет после? Ему точно не поможет абсолютно ничего. В теории — на практике же он чуть не молится, но не пресвятой деве Марии и Иисусу Христу, а всей грёбанной вселенной, лесу, ночи и дню, чтобы хоть что-то отвлекло эту тварь хоть на долю секунду, подарив ему один крохотный шанс. Разумеется, ничего не происходит. Ни любопытствующих шумных белок, ни бегающих по стволам деревьев птиц. Мышцы рук к этому времени начинают практически гореть изнутри, от силы давления на руки появляется ощущение, что вот-вот сломается запястье на левой, вызывая новый прилив рефлективного страха. Он думает: «Возможно, я сейчас умру», а потом внезапно: «Ну и что?». Можно перестать бороться, перестать толкать и сопротивляться, позволить твари упасть на него, выгрызть ему шею, выпотрошить кишки и отделить плоть от костей — не самая приятная смерть, не самая безболезненная, но у этой боли есть существенный плюс: за ней действительно последует конец. Страх вымывается из сознания с той же скоростью, как его переполняет яростью. Рико что-то кричит, беснуется, но он не может разобрать ни слова из-за шума в ушах и стука сердца. Рико придётся здорово потерпеть боль от его кончины, но это, в целом, больше мотивирует умереть, чем наоборот. А вот что вообще не мотивирует — лицо Ники, то как он задыхается, стоит лишь почувствовать исходящую от Эрика панику или если тот слишком долго не отвечает, полные надежды и привязанности глаза Каина, Томми и Чарли, вечная паранойя и беспокойство Нила, даже скрытое уважение от блядской Дэн. Даже Аарон скорее всего расстроится, нет, скорее всего расстроится даже Кейт. И все остальные, кто по какой-то причине рассчитывают на него. Ему нельзя сегодня умирать, даже если он действительно этого хочет. Если вселенная не даёт ему ни единого шанса (а вселенная ему подсовывает только дерьмо, одна только метка на запястье чего стоит), он создаст этот шанс для себя сам. Ему просто нужно успеть, даже если этот путь явно мало рекомендован любыми исчислениями, имеет низкие шансы на выживание с точки зрения теории вероятности и тд В пизду вселенную и теорию вероятности. В пизду и нахуй. Просто нужно успеть. Он выдыхает, вдыхает, собирает остатки ясности, размотанные по расколотому чёрт пойми чем сознанию, приходят к двум ощущениями, одно из которых вполне привычное — его собственная ярость, кричащая в унисон с яростью Рико, другое — безграничное, как океан, спокойствие, с оттенками экзальтированной решимости, вымывающее из костей остатки неуверенности и страха. Резко дёргает на себя нож и вытаскивает его из шеи — одной руки не достаточно, чтобы и дальше сохранять меж ними хоть какую-то дистанцию, и тварь так же резко подаётся вперёд, он чувствует прикосновение прогнившей кожи кожей лица, чувствует холод зубов, в момент, когда наносит колющий удар в висок. Он чувствует холод зубов, но не чувствует боль укуса. Он успел. Он успел.       — Успел, — говорит Эндрю вслух, тяжело дыша, — успел. Приподнимает зомби на последних силах, выползает, наконец, из-под тяжёлого тела, сам остаётся лежать на земле, пытаясь отдышаться, справиться с накрывшим его головокружением, оцепенением и усталостью, выбивающей жесткость из костей, смотрит наверх, на небо, окружённое верхушками деревьев, над которыми пролетают птицы, на небо, под которым рушится хрустальное безмолвие леса — он шумит, он разрастается звуками ветра и звуками жизни, вплетает в сознание запахи свежести и листвы. Он белка, он змея, он космическая мышь. Он растворяется. Сил нет даже закурить. Эндрю всё ещё не видит в небе ничего особенного из того, что способен видеть Дэвид, но возможно сейчас, глядя на безжалостный солнечный диск и матовую синеву, он может признать — красиво, совсем как в фильмах, когда главный герой, выжив после встречи со смертью, резко останавливается и наблюдает за миром вокруг, переживая внутреннюю трансформацию, преодолевая экзистенциальный кризис и всякую прочую всячину, а после внезапно осознаёт истинную ценность и смысл жизни. Всё-таки не сдох, псих? От этой аналогии он чувствует себя ещё большим идиотом, чем раньше, и приступает к чему-то более важному, вместо размышлений о бесконечно вечном, — кое-как вытирает правую, покрытую кровью, руку о траву, ощупывает кисть левой, крутит её туда-сюда (не сломана), прощупывает плечи (даже рубашка не порвана, но останутся явные синяки). Самое дерьмовое — на лицо могла попасть слюна, но из хороших новостей — на нём нет ни царапин, ни каких-либо ещё открытых ран. Нужно срочно возвращаться на базу. Белка вновь сползает по стволу почти до самой земли. Обратный путь занимает времени больше раза в два, несколько раз он останавливается, переводя дух, двигается ещё осторожнее, ещё медленнее, вслушиваясь в мельчайшие детали пространства вокруг, выискивая любой, даже самый тихий и мелкий звук. Никого нет. Ничего нет. Видимо, это был очередной одиночка, потерявшийся в лесу. Когда он наконец доходит до ворот, сил остаётся только упасть и уснуть. Тут же подбегают Аарон и Ники, отворяют их изнутри, по их лицам он уже предчувствует предстоящую головную боль — видимо видок у него не ахти, — опускает взгляд на всё ещё покрытые высохшей кровью руки. Вот в чём дело. Он и забыл. Ещё и одежда вывалена хрен пойми чем — грязь и жухлая листва. Неподалеку собирается ещё несколько людей, тревожно смотрят, но ближе подойти не решаются: Эндрю подозревает в этом воинственную ауру Аарона, который злится так, словно готов начать убивать и начать с него. Этот концерт ему сейчас точно не нужен.       — Всё в порядке, — говорит, — просто встретил одиночку в лесу.       — В полном, блять, — шипит Аарон. — Ты просто съебался один хуй пойми куда и насколько, а так порядок. Ники беспомощно оглядывается по сторонам, кладёт руку Аарону на плечо, но тот немедленно скидывает её с себя. Ники пытается снова, говорит: «Аарон, ну хватит…», и это наверное худший из всех вариантов, который мог прийти ему в голову.       — Заткнись, заткнись, — шипит Аарон уже на Ники, сжимая ладони в кулаки. — Он не может просто брать и делать такое дерьмо каждый раз. Не может, блять, потом приходить, корчить на лице куриную жопу и говорить, что ему на всё поебать. — И добавляет, обращаясь уже к нему: — Чем ты вообще нахуй думаешь? Эндрю думает, что он очень устал, и что вокруг слишком много людей. Говорит:       — Послушай Ники и успокойся. — И вот это определённо самый худший из всех вариантов, который он мог сказать. По биографическим, контекстуальным и апокалиптическим причинам их отношения с Аароном нельзя назвать в полной мере ни сложными, ни простыми, ибо чтобы рассуждать в заданных категориях, необходимо эти отношения в принципе иметь. Их же вообще ничего не связывает: Аарон ненавидит его примерно лет с четырнадцати — если не с первого взгляда при встрече в колонии, то как минимум с первого более внимательного и вдумчивого. Эндрю же на него просто плевать — как и на всё остальное. Аарон не хочет такого брата, он просто вынужден его терпеть — так бы он описал эту трагедию в их автобиографии, если бы когда-то додумался запечатлеть в тексте постоянно растущую неудовлетворённость Аарона семейными ценностями, которые он может предложить. Выживание брата любой ценой — достаточно традиционно для похвалы. Поэтому какого-либо, хотя бы отдалённо разумного объяснения тому, почему Аарон сгибается пополам, упирается ладонями в колени и делает несколько глубоких вздохов у него нет. Почему после выпрямляется, бросает ему: «Да пошёл ты, сраный психопат», и уходит — тоже. Он провожает его взглядом в спину, Ники спрашивает:       — Эта кровь… она же не твоя?       — Нет.       — Тебя же… не кусали?       — Нет.       — Значит, всё правда в порядке? К Аарону подбегает Кейтлин, обхватывает руками его шею, притягивая к себе, Аарон опускает голову ей на плечо, и видимо вся эта родственная муть и правда работает, раз тот уже так нежно обнимает её за талию и стоит с блаженной улыбкой на лице. Он переводит взгляд на Ники, игнорируя инородный болезненный скулёж в душе, вздыхает и отвечает:       — В полном.       — Тебе надо поспать, — тут же советует Ники, обнимая себя руками. — До собрания ещё полно времени.       — Этим и займусь, — говорит Эндрю, обходя его фигуру, и двигается в сторону дома. — Разбу́дите если что. Ники добавляет что-то ещё — вроде какое-то мычащее «угу», — но он уже нихрена не слышит — взгляд врезается в стоящего поодаль Нила. Аарон выглядел так, словно хотел его убить, Нил выглядит так, будто собирается его ударить, а перед этим подрался со Смертью, пил с ней чай и говорил по душам. Эндрю остаётся надеется, что лишь выглядит, и не перейдёт к действиям на глазах у всех. Ещё одно напоминание, почему заводить в его — их — положении — случае — какие-либо связи — прямая дорога в пиздец. Нил идёт ему на встречу и действительно не бьёт — только вцепляется пальцами в край рубашки.       — Эндрю… — говорит он, не отводя взгляда от окровавленной ткани, пока не замечает, видимо, кровь на руках, и уже осматривает кисти и предплечья. — Эндрю… ты ранен?       — Нет. — И сразу добавляет: — Меня не кусали. Нил продолжает стоять, не двигаясь, не меняясь в лице, снова говорит:       — Эндрю… — Эндрю перехватывает его руку и отцепляет от себя. Отвечает:       — Не здесь. За мной. В молчании они идут недолго — Нила хватает на несколько минут. Ему в спину прилетает:       — Охуительно забавно, теперь мы ходим к тебе? Христос.       — Они не зайдут, пока думают, что я лёг спать. По нервно-истерическому смеху Нила, Эндрю догадывается, что ответ какой-то не тот. Какой Нилу был нужен, даже попытаться предположить сил нет. Единственное, что он может предложить ещё:       — Ты можешь за мной не идти.       — Вот как, — тут взрывается Нил, догоняя его и становясь рядом. — А я то думал это приказ.       — Ох, Нил. Он сглатывает. Он сдерживается. Проглатывает множество ненужных и не самых приятных фраз. «Вспомнил, почему ты мне не нравишься», — так бы он ответил раньше и давно перестал так отвечать. Люди и так смотрят на него с прищуром, ждут малейшей ошибки, подвоха, их и так трудно заставить себя уважать, следовать и подчиняться. Ничто не стоит потери контроля, ничто не стоит потери людей, ничто не стоит нарушения обещания их защитить. Он теперь лингвистический клоун. Freut mich sehr! Friede sei mit euch [und mit deinem Geiste]. Смотрит Нилу в глаза, на лицо, где нет и следа звучащей в голосе бравады и злости. Вспоминает пожирающую изнутри боль. Они доходят до знакомого ублюдочного дома.       — Ты и сам знаешь, что нет. — Приоткрывает дверь, после оборачиваясь на Нила. — Я предложил тебе вариант: если есть что сказать, можем поговорить здесь. Заходит внутрь, Нил тут же проходит следом. Ему срочно нужна вода, и он до одури надеется, что за время его отсутствия насос успел возместить всё израсходованное проснувшейся группой с утра. Выкручивает кран — ура! — трёт руки, трёт лицо.       — Так что всё-таки случилось?       — Ничего. Просто чуть не умер, потому что грёбанный идиот. Перед глазами всплывает вереница всех тупых решений и ошибок — главный вопрос, стоящий перед ним: как перестать их допускать. Не идти, всё же, в настолько дерьмовом состоянии — раз; перепроверять перед выходом наличие оружия — два; не отвлекаться ни на что, в шумной непроходимой местности особенно не отвлекаться ни на что — три. В него что-то летит, и он едва успевает заметить, отреагировать и поймать этот предмет. Его кобура.       — Блять, — вырывается вслух, он смотрит на Нила, понимает, что надо было обратить внимание на все признаки раньше: начиная с псевдоспокойного и добродушного «так что всё-таки случилось» пару секунд назад. Он чуть не забыл — снова — про собственную кобуру — четыре. Четыре ошибки новичка. Кого он вообще пытается защитить.       — Ты серьёзно пошёл наружу без оружия?       — У меня был нож. Нил красноречиво переводит взгляд на ножны на поясе с кобурой, и Эндрю добавляет:       — У меня был с собой ещё один нож. Ему нужно стянуть с себя повязки, выстирать их от крови — но не при Ниле, — но сейчас он может разве что избавиться от рубашки — кидает взгляд на зеркало, выглядит та и правда дерьмово, везде грязь и красно-гнилые следы, — стягивает её с себя и бросает на пол. Сверху бросает кобуру.       — Ты серьёзно пошёл наружу с одним ножом? Эндрю кажется, что он сейчас умрёт от стыда. Ещё раз смотрит в зеркало, делая этим всё ещё хуже: дерьмово выглядит не только рубашка, но и он сам. Делать вид, что всё под контролем. Делать вид, что ничего не произошло. Делать вид, что у него был такой охуительный план, а все просто зазря до него доебались. Послать всех и Нила, в первую очередь, подальше. Он почти открывает рот, но Нил уже приблизился, Нил слишком близко, Нил протягивает руку к запястью, и всё что из его открытого рта инстинктивно вырывается — это почти отчаянное «нет». Только не к этой руке, не к этому имени, Нил где-то рядом с ним кажется до блевоты неправильным, словно рука покрыта мерзкой въевшейся гнилью, и если бы он только мог вырезать Рико из себя, он бы определённо… Он уже пытался. Имя Рико, как паразит, прорастает поверх любых ран. Кисть Нила замирает в сантиметре от его и падает вниз. Он может его понять: если Нил нашел его оружие давно, то всё это время сходил с ума, варился в одиночестве в собственном ужасе. Эндрю это знает, но Эндрю не хочет думать почему. Он хочет спать.       — Я уже потерял интерес к разговору. Тебе есть что сказать по делу?       — Не могу понять, чего ты добиваешься всем этим. — В зеркале Эндрю видит, как он поджимает губы пока говорит, как после обводит рукой всю его фигуру целиком. «Под всем этим, — догадывается Эндрю, — Нил видимо имеет в виду не только утренний поход», а он даже и про него отвечать не собирается.       — Мне кажется, тебе пора на вылазку, — говорит. — Если найдёте сигареты, захватите побольше. Нил выглядит как человек, которого ударили, и, одновременно с этим, который собирается ударить сам, а после, почти как Аарон, делает несколько глубоких вздохов и полностью меняется в лице: если и можно как-то описать пронёсшийся по нему образный ряд, то сейчас он достиг какого-то лихорадочного спокойствия, если бы от спокойствия можно было блестеть и поджигать им напалм.       — Дай знать, когда заинтересуешься чем-то новым, кроме паранойи и вечной жалости к себе. На пороге ванной он выглядел как изгнанник, и как изгнанник ведёт сейчас себя сам — медленно пятится спиной к выходу из дома, сложив руки крест на крест, тянет улыбку одной стороной губ, тут же пытаясь насильно убрать её с собственного лица. К чёрту, к чёрту. «К чёрту», — он повторяет, когда захлопывается дверь. Взгляд в зеркало вызывает очередной прилив злости, он закрывает глаза, пытаясь выгнать её из себя, открывает, но видит в отражении всё то же лицо. Обычно, такие моменты существуют, чтобы сказать себе парочку ободряющих фраз, ну, «борись» или хотя бы «всё будет хорошо», но Эндрю едва удерживает вцепившуюся в раковину руку, чтобы не приложить об это отражение кулак. Слышит: «Знаешь, тебе не придётся справляться с ними в одиночку». А потом: «Вдвоём мы заставим подчиниться их всех». Он бьёт.