трагическая любовь на фоне зомби сатиры

[нулевой день] Язык Роланда на вкус горький от своей же спермы во рту и табачного дыма. Если так подумать, ему это нравится — он вжимается губами сильнее и сильнее сжимает и плечи, и пряди волос, и когда открывает глаза, а Роланд уже смотрит в его, вмазанный от оргазма, — это как принять пыль после ванильного мороженного из Красотки, выпить виски, проглотить залпом весь стакан.       — Давно не виделись, — говорит, когда Эндрю отстраняется от его рта для вздоха. «Вот так не виделись» имеет в виду Роланд, но не договаривает — ему и не нужно: достаточно послушно вернуть рот для поцелуя и он возвращает. Сладкий мальчик, как вишнёвая карамель, и послушный, как сахарная вата, поднимает руку и задерживает её на линии его глаз. Эндрю берёт его ладонь, скользит пальцами сквозь пальцы и сжимает — знакомый жест: по прошлому, когда Роланд, а не он, ещё был барменом, и Эндрю приходил к нему урвать для себя обрывки контроля и крупицы теплоты. Роланд сжимает её в ответ, говорит: «Всё ещё можно?», и Эндрю кусает его за губу, чтобы ничего не портил, не лез не в ту степь — ему так хорошо от того, как член упирается в ткань джинс, как приятно сидеть на его коленях, от его запаха, который Эндрю вдыхает ещё сильнее, от скрипов высохшей кожи дивана в подсобке под ними, от его послушания, контроля, как он тщетно пытается замереть. Он пришёл к нему сам, сам нашёл, сам узнал про новую работу, сам сказал «да» после кивка в сторону подсобки, расстегнул ширинку, целовал, целует, и если Эндрю не прекратит обо всём этом думать — он кончит в штаны. Чтобы этого избежать, он отстраняется, а от того, как Роланд бездумно вслепую тянется следом, — сносит крышу, как и от блестящих от слюны влажных губ. Эндрю не работает над ошибками, поэтому Эндрю кусает его за подбородок, от наслаждения закрывая глаза, целует туда же, поднимается выше обратно к губам. Роланд не работает над ошибками тоже, поэтому Роланд говорит:       — Постой. Эндрю задумывается о своей способности мыслить как познающего субъекта, но к утешительным выводам не приходит — начинает сползать с его колен на диван.       — Что не так? — Достаёт из заднего кармана смятую пачку, закуривает, втягивает носом только что выпущенный изо рта дым.       — Тебе для разговора обязательно нужна причина? Господи, помоги. В этом нет ничего хорошего — там, где раньше горело пламя, возводятся голубые ледники, воет зимний ветер штата Висконсин и зубы стучат, как при ломке от наркоты: он это хорошо помнит — две таблетки предписанных судом лекарств и можно потрогать небо, ткнуть в него пальцем, посмеяться с ним в унисон, потереться об облака руками, пока не вспомнишь, что как сильно страшит падение вниз. Роланд ситуацию не читает — Роланд не то чтобы умный. Разве что, пока не откроет рот.       — А ты пришёл сюда со мной поговорить?       — Рассчитывал, хотя бы в качестве прелюдии. Что и требовалось доказать. Он тянет руку к его лицу, ведёт пунктир от щеки до шеи, касаясь кончиками пальцев, пока не обхватывает за подбородок, пока не тянет к себе, не выдыхает в кожу дым, не говорит:       — Мы не из тех, у кого бывают прелюдии. Эндрю затягивается, чуть отстраняясь от его лица, но далеко не отпускает: может Роланд поумнеет в процессе и вернет свои губы на место. Когда Роланд думает мозгом, у него получается плохо, у него получается всё испортить вместо попыток исправить, задавать глупые вопросы, вести их в могилу, в которой нет ни подкопа в туннель со светлым концом, ни верёвочной лестницы, по которой можно выбраться обратно, только влажная сырая земля, засыпающая ноздри и рот. Тем временем, Роланда несёт всё дальше:       — Теперь ты говоришь «мы»? И Эндрю давится дымом. Говорит: «Мы — это фигура речи», это такой не лживый её оборот, и они должны понимать это оба. Разговор отдаёт душной ностальгией времён увольнения Роланда, который чуть не стал последним — который был последним, до сегодняшнего дня. Проблема с Роландом состоит в том, что если честно, проблем с Роландом много. Самая главная из них: он хочет оставить его себе — в честь этого он переносит ладонь с подбородка и накрывает ей его рот, большим пальцем вжимаясь в скулу. Вторая: у Эндрю нет никаких чувств, и третья — у Роланда тоже. Никаких «их» нет не из его желания отрицать, а из самого факта их существования. «Мы можем попробовать, не обязательно, чтоб было как у других», — он это уже слышал, и это звучит всё ещё так же глупо, как в первый раз. На «зачем» ответа нет у обоих, а «почему не оставить как есть», Роланд ему не говорит. Зато выворачивается из его руки и спрашивает:       — Ты всё ещё ждёшь? — И косит глазами на запястье. «Да как же ты заебал», — думает Эндрю, но вслух произносит:       — Это никогда причиной не было. — И не лжёт. Но на самом деле, он и правда ждёт. Должно быть, есть в нём — и в каждом — какое-то инстинктивное стремление быть безусловно понятым и принятым — эмоционально-надрывная потребность, заложенная в ДНК, требующая лишиться права быть одиноким. Желать этого лишения и не быть в силах сопротивляться этому желанию: тотальная доминация иррациональных импульсов. Торжество трансцендентного каннибализма, как высшей формы близости. Жажда сопротивления приводит к возвращению всего подавленного в тревоге, ужасе и тоске, ударяя по обоим щекам и плюя вдобавок в рот. Он хочет сказать что-нибудь ещё, но каждое пришедшее в голову слово звучит, как попытка оправдаться, а жалостливая насмешка на кривом изломе губ Роланда заранее определяет тщетность даже самых искренних попыток. Приглушённая дверью подсобки электроника, к сожалению, не заглушает его речь:       — Ты же понимаешь, — начинает говорить покровительственным тоном, не пытаясь скрыть снисходительное выражения лица, будто объясняет прописные истины очень глупому ребёнку, — что метка может так никогда и не появиться? Что можешь никогда не встретить того, кто тебе подойдёт? — Эндрю окончательно отстраняется от него, отодвигаясь на другой край дивана, закидывает ногу на ногу. «Пусть говорит, пока не кончится сигарета», — думает, делая ещё одну затяжку. Фигура Роланда почти исчезает за облаком дыма. — Не обязательно обрекать себя на страдания в ожидании. И мы можем легко разойтись, если кто-то из нас встретит родственную душу. Так в…       — Посмотри на меня, — перебивает Эндрю, не выдерживая больше эту нудную лекцию от Роланда, в корне не понимающего сути проблем. Обводит своё лицо круговым движением руки. — Я похож на страдальца? Роланд ничего не отвечает — только глубоко вздыхает, качая головой из стороны в сторону. Эндрю добавляет:       — Это никогда причиной не было, и не заставляй меня повторять в третий раз. Роланд долго всматривается вместо ответа, обеими руками разгоняя стоячий между ними дым. В знак уважения к его стараниям, Эндрю выдыхает следующее облако в противоположную от Роланда сторону.       — И как тогда объясняешь нас у себя в голове? Эндрю пожимает плечами.       — Как одноразовая связь, но с одним партнёром, потому что это удобно и выгодно обоим?       — Ты, блять, издеваешься? — Роланд на мгновение замирает, а после хрипло смеётся, упирается в колени локтями и опускает голову на ладони, пальцами надавливая на закрытые глаза. — Ты называешь девятилетние отношения, дружбу с привилегиями, если угодно, одноразовой связью? На таком расстоянии в почти метровый диван, в тусклом свете комнаты, да ещё и сквозь густой, растянутый по пространству табачный дым, очень тяжело действительно разглядеть Роланда — чуть больше чем безымянную фигуру, сгорбившуюся на диване тень, но Эндрю всё равно удаётся заметить, как изящные пальцы оттягивают вниз тонкую бледную кожу век, как пустой взгляд упирается в дверь напротив. Со стороны кажется, будто Роланд молится, но навряд ли за здравие, если только не за здравие здравого рассудка, что довольно обидно, — едва ли Эндрю хоть раз намекал на что-то большее между ними. Он поднимает бровь и говорит:       — У нас никогда не было отношений.       — Да, я так, блять, и сказал. У нас никогда не было никаких отношений.       — Мы никогда не были друзьями.       — Знаешь, — говорит Роланд, потирая глаза и откидываясь обратно на спинку дивана, — я даже не обижаюсь. И я знаю, что ты не лжёшь. — Он кидает предупредительный взгляд на Эндрю, как будто у Эндрю есть хоть какой-то мотив отрицать что-то из этого или перебивать. — Ты просто сам не веришь. Отрицаешь. Обманываешь сам себя. Сам придумал правила, сам пытаешься доказать, что они работают, сам ебёшь себе мозги, и мне заодно. Очаровательный и полностью автономный аттракцион эгоцентрической ненависти к самому себе. Надо отдать тебе должное — я не знал, что такое бывает, просто считая тебя конченным романтиком. Вау, Миньярд. Это достойно аплодисментов. Эндрю хотелось спросить «ты закончил?» приблизительно раз семь во время этого самого длинного монолога, что он когда-либо слышал от Роланда, но он лишь смиренно наблюдает за тлеющей сигаретой, как пообещал — к сожалению — себе несколько минут назад. В словах Роланда нет смысла. В его реакции нет смысла. В его поведении нет никакого смысла или самой базовой логики. Они сидят молча по ощущениям уже несколько минут, и Эндрю до сих пор не понимает, что должен сказать в ответ, и с чем связана вся эта истерика. Витраж из красивых сцен и предположений относительно внезапного появления Роланда окончательно треснул и рассыпался, заново вскрывая уже зажившие царапины с их прошлого прощания, а из-за его лица, веющего скорбной посмертной маской русских и французских писателей прошлого века, не получается даже разозлится за настолько нагло подаренную надежду, тут же растоптанную у него на глазах. Он тушит сигарету о дно пепельницы, стоящей на полу, и говорит, надеясь, что ошибается в своих догадках:       — Если ты скажешь какую-нибудь чепуху, я тебя ударю.       — Я тебя не люблю, если ты об этом, — тут же фыркает Роланд, бросая в его сторону оскорблённый взгляд. Он проникает куда-то, где ему нет места, вызывая почти ностальгическую улыбку и теплоту, если вырезать из памяти последние полгода. — Но не понимаю, почему это должно быть обязательным условием. Нормативный взгляд на отношения — лишь один из вариантов, реализованный в обществе. Мы можем изобрести их по-своему, если захотим. То есть… Могли бы. Роланд звучит грустно и нежно. Грустно и нежно. Блять.       — Я, блять, ни за что не поверю, что ты пришёл сюда с этой херней и думал, что это сработает, — огрызается Эндрю вполголоса. Давит пальцами на виски. От дыма болит голова. От музыки болит голова. От Роланда болит голова. Ему нужно было идти домой сразу после смены, но для этого надо было включить мозг. Роланд уже давно отказался от того, что у них было, — глупо думать, что он захочет что-то вернуть. — Зачем ты на самом деле пришёл?       — Думал, за это время ты тоже соскучишься. Или наконец повзрослеешь. Эндрю, я на самом деле скучал…       — По своему члену у меня во рту? Что, не смог найти кого-то помоложе? «Он меня сейчас сам ударит», — думает Эндрю, продолжая улыбаться, и рассматривает, как на лице Роланда сменяются, наверное, все возможные эмоции, которые человек может испытать в один момент, но мозг с лихорадочной настойчивостью продолжает придумывать тысячу новых способов «что можно сказать, чтобы было побольнее». Он знает всё, что произойдёт дальше: сначала Роланд его пошлёт, потом шокировано попялится ещё секунд десять, потом ещё раз скажет: «Пошёл ты», и уйдёт, громко хлопнув за собой дверью, оставляя его наконец одного, вдогонку добавив что-то вроде «какой же ты мудак». Вместо этого он с улыбкой говорит:       — Глупо было надеяться, да? — Качает головой и встаёт с дивана, не выказывая ни грамма агрессии. Эндрю хочется то ли кинуть в него пепельницей, то ли вцепиться в руку и попросить не уходить. На выходе, он всё же со смехом добавляет: — Пошёл ты. «Да пошёл ты», — хочется ответить. Но выходит только кое-как вытащить сигарету замерзшими пальцами и снова закурить. [четвёртый день] В пепельно-серую стену их дома в Колумбии летит подушка, а не телефон, кулак или, в идеале, собственная голова, что стало бы изумительным окончанием дня, жизни и всех проблем разом. Телефон в очередной раз проигрывает «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», Эндрю — в очередной раз — перечитывает сообщение, в надежде, что проснулся с повреждением краткосрочной памяти, и просто забывает предложения, объясняющие отсутствие Аарона в доме. Аарон брат: не стал тебя будить. вернусь к обеду Эндрю бросает взгляд на время — 00:21. Виски сводит от боли, как будто мечущиеся в голове мысли автоматной очередью расстреливают извилины, пытаясь растрясти сознание, не до конца осознающее: это всё ещё сон или уже нет. Можно, конечно, ещё раз обойти дом, поглядеть под кроватями, заглянуть в тумбочки, поискать в шкафах, но предпочтительнее признать — это дебильная и бесполезная идея, которая не приведёт ни к чему, кроме траты времени. Которого и так слишком много прошло. «Аарон, конечно, идиот, спору нет, но…», — думает Эндрю, хотя аргументов «против» придумать так сходу не получается. «Аарон, конечно, идиот точка» Но, всё равно кажется, что свалить на ночь глядя ничего не сказав, — перебор даже для него. Он замечает, что в лёгкие попадает слишком мало кислорода, пытается вспомнить все возможные техники и одновременно их применить: начинает с попыток обратиться к разуму — «что самое вероятное могло произойти?», — продолжает отрицанием — «он взрослый и не обязан мне докладывать», — взращивает тотальное спокойствие и стыдливо ползёт к торгу — «я же тоже просто идиот, да?». Сейчас Аарон вернётся и умрёт от смеха, глядя на его мрачное выражения лица. Скажет:       — Ты серьёзно, — тут обязательно сделает паузу, чтобы немного отдышаться и стереть с глаз выступившие из-за смеха слёзы, — хотел искать меня под кроватью? Хотел разобрать по кирпичику наш бедный дом? Разобрать до основания наш несчастный город? Эндрю мысленно придумывает самые изящные и бесстрастные способы послать его (но не уходит дальше родного «иди нахуй»), когда замечает, как сильно трясутся руки. Счёт до десяти и обратно — на английском, а потом на немецком, — озвучивание вслух окружающих предметов, много раз сказанное «стоп» и «прекрати». Надавить руками на колени, чтобы остановить себя, не позволить сорваться с места. Вдыхать и выдыхать, вдыхать и выдыхать. Не смотреть, как руки сами набирают «где ты?» одним сообщением за другим. Не слушать очередное «аппарат абонента выключен». Не звонить Ники, который скорее всего не услышит звонка.       — Эндрю? Я сейчас выйду на улицу, повиси немного. Не справиться с ощущением надвигающейся катастрофы. Не зацикливаться на негативных мыслях.       — Эндрю, ты всё ещё здесь? — Орущая музыка становится всё тише, пока окончательно не исчезает после звонкого скрипа двери.       — Ники, Аарон с тобой?       — Эм, нет? Я думал вы вместе, я ждал, что вы придёте меня проводить, знаешь, вообще-то обидно, когда собственные дети…       — Ники, ты уверен? Когда ты последний раз его видел?       — Эндрю, успокойся, ладно? Что случилось?       — Ответь. Он точно не приходил в клуб?       — Он точно не приходил. Я видел его днём дома, мы договорились, что вы придёте в Сумерки ближе к ночи, потом он ушёл, потом я ушёл. Теперь скажешь, в чём дело? Это катастрофа.       — Что-то плохое. Или скоро случится. Мне надо его найти. Кажется, если он его сейчас не увидит перед глазами, то неосознанно сдерёт с себя кожу.       — Ники, ты знаешь куда он собирался? Эндрю чувствует себя маленькой обезьянкой, неспособной контролировать собственный кал и размазывающей дерьмо по лапам ради лучшего сцепления. Гул в ушах перекрывает большинство слов Ники, но он кое-как улавливает самое важное (и самое бесполезное) — «нет» и «не спрашивал», которые продолжают звучать в голове между бешенным стуком сердца, бессвязными вопросами и бескомпромиссным навязчивым «это катастрофа», ощущая, как с каждой секундой нарастает то ли боль в пульсирующих висках, то ли самостоятельная и наглая попытка мозга лопнуть. Как будто вселенная вот-вот схлопнется, а мир развалится на куски. Звонок он сбрасывает, прощаясь обещанием перезвонить «если вдруг что», и выслушав все снисходительные попытки его успокоить. Продолжает машинально сжимать телефон, вслушиваясь в тишину, а другой ладонью — уже сознательно — вжимается в колено, стараясь удержать на месте трясущуюся ногу, подковыривая ногтём нитки, торчащие из ткани спортивных штанов. Сначала он думает: «Я просто драматизирую». Потом: «А вдруг не драматизирую». А после: «Если я и смогу убедить себя в первом, то потом не смогу пережить, если верным окажется второе». Беззвёздное небо за окном дружелюбным не кажется — в отдалении от источников уличного света не разглядеть даже привычных силуэтов: виднеется лишь его собственное искажённое отражение на фоне глубокого чёрного полотна, к которому тянутся призрачные ветки от пышных соседских деревьев. Футболку он натягивает в моменте, когда уже спускается вниз по лестнице, босыми ногами ступая по холодной липкой древесине, перешагивая через ступеньки. Дверь открывается вместе с тем, как на ручку ложится ладонь, и тут же захлопывается обратно навалившимся сверху перепуганным телом. Эндрю задерживает дыхание и медленно выдыхает, сглатывая подскочившее к горлу сердце вместе с остаточной тревогой, прежде чем неосознанно выпалить:       — Ты вернулся. И сразу после:       — Где ты, блять, был? Аарон поднимает на него взгляд, и наконец в общую картинку происходящего пробиваются все остальные кадры, мозгом изначально проигнорированные: то, как быстро опускается и поднимается его грудь, выпученные, мечущиеся по предметам глаза, дрожащие руки, которыми он обнимает себя за плечи, распахнутый рот. Аарон сглатывает, Эндрю видит на ладонях кровь, и в глотке образуется ком, перекрывающий дыхание.       — Аарон. — Он осматривает лицо, голову и тело в поисках повреждений и каких-то подсказок, пока сам Аарон не в состоянии что-либо объяснять. Кладёт руку на плечо, пытаясь отцепить от его входной двери, но тот тут же вырывается, панически упираясь в неё обратно, медленно сползая на пол вниз. Эндрю опускается следом. — На тебе кровь. Ты ранен? Аарон молчит. Молчит, молчит, молчит, трясётся всем телом, сочится паникой и смотрит вперёд пустым бессмысленным взглядом, периодически испуганно озираясь; смотрит словно не просто сквозь Эндрю и сквозь пространство, а сквозь само время и куда-то за пределы и прихожей, и дома, и даже их вселенной. Эндрю всё же находит источник крови в содранной на ладонях коже — смертельно не выглядит, — но все попытки добиться в ответ на вопросы хоть слово остаются абсолютно тщетны. «Он обдолбан, — наконец со скрипом признаёт очевидное Эндрю. — Он, блять, обдолбался». И не может в это поверить.       — Аарон, что случилось? Отвечай, — спрашивает Эндрю, решая пока повременить с вопросом «какого хуя это случилось». Ему кажется, что это либо дурной сон, либо дурное воспоминание, наслоившееся на какую-то другую сцену из-за потраченных нервов, но сколько бы он не моргал, картинка не исчезает — та, которую он хорошо помнит: паника, тремор, полное отсутствия понимания где он и кто, полный коммуникативный разрыв с окружающими людьми. И это настолько дико и непривычно, что он не может вспомнить, как нужно себя вести. — Можешь встать? Я отведу тебя…       — Эндрю, там… — Он внезапно начинает говорить, но так же быстро зажмуривается и качает головой из стороны в сторону, как заевший болванчик на приборной панели автомобиля. — Эндрю… И снова замолкает, принимаясь машинально перебирать многочисленные браслеты на руке. Их звон посреди тяжёлой тишины комнаты бьёт прямо по нервным окончаниям — Эндрю едва сдерживается, чтобы не попытаться смахнуть этот звук потряхиванием головы, не сжать в кулаки ладони и не наорать на Аарона прямо сейчас за внезапный срыв.       — Что там? Что мне сделать? Ты понимаешь, что я говорю?       — Блять. Это… Эндрю. Аарон наконец сосредотачивает на нём хотя бы частично осмысленный взгляд, и почти шёпотом, срываясь на высокие ноты, говорит:       — Эндрю, там, кажется, зомби. — Сжимаясь ещё сильнее в комок, пряча в ладонях лицо. Он абсолютно точно, блять, обдолбался. *** Вопрос «какого хрена я делаю» он задаёт себе в четвёртый раз. Первый — когда отстранённо достаёт ножи, уже приняв решение после бесконечного «Эндрю, пожалуйста поверь, я не употреблял, я клянусь, поверь, нам нужно забрать Ники, Эндрю, пожалуйста, я ничего не принимал». Второй — когда почти ругается с Аароном из-за его попытки выйти наружу вместе, будто тот только что не выблевал в унитаз собственный желудок, а его колени не подкашиваются, стоит поднять тело с пола. И будто Эндрю согласился бы взять его с собой при возможной угрозе — хоть дом и не кажется неприступной крепостью, наличие двух дверей и замков куда более весомый аргумент, чем нахождение на улице напрямую. Третий — когда крадётся по пустым мрачным улицам, параллельно убеждая себя, что это всё не ёбаный бред, что Аарон не просто трипанулся, и он не оставил его убитого в одиночестве, а по возвращению — в лучшем случае — его не придётся и правда искать под раковинами и в шкафах. Он несколько раз беспомощно замирает от любых, даже едва слышимых звуков, вглядывается в темноту переулков, пытаясь разглядеть хоть какие-то силуэты в тенях, но находит лишь сидящих у мусорных контейнеров крыс, перебирающих шелестящие на ветру пакеты в поисках съестных объедков, да несколько еле стоящих на ногах компаний, бредущих домой после клубной ночи, что заставляет сердце сжиматься не меньше, чем липкое и безраздумное ожидание увидеть настоящих восставших мертвецов. Телефон непрерывно вибрирует от сообщений паникующего Ники; Эндрю не сильно позаботился о способе подачи просьбы «сиди где-то внутри и не высовывайся», и впервые почти жалеет об этом — в сумеречном сознании каждое входящее уведомление проходится прямо по оголённым нервам, вынуждая все внутренности потряхиваться и замирать раз в несколько минут. Иногда секунд. Эндрю чувствует лёгкое головокружение, доходя наконец до Сумерек, а где-то фоном пробивается самая настоящая эйфория. Учитывая его положение, не то чтобы есть реальные поводы радоваться, но когда он видит привычную толпу у входа, здоровается с вышибалами и заходит в душное, потное помещение, переливающееся кислотным неоном под агрессивное звучание техно, — получается наконец выдохнуть. Ничего не изменилось. Кипит обычная, типичная каждому новому дню жизнь. Проблемы с Аароном решить реальнее, чем проблемы со всем миром. Его несколько раз окликают, пока он раздражённо проталкивается через месиво человеческих тел, другой рукой набирая Ники смски, вопрошающие о его местонахождении, стараясь не жалеть, что не додумался сделать это раньше, — до того как зашёл внутрь. Чего ему сейчас действительно хочется — вернуться обратно в прошлое, не поддаваться словам Аарона и никуда не выходить. Паранойя на тему «он сейчас дома один» не успевает прочно зафиксироваться в мозгах — жужжит фоном, выталкивается за пределы головы клубком прочих навязчивых мыслей, рождённых ощущением запертого внутри тела сознания и запертого в ловушке помещения и людей тела, жалобно подавая еле живые импульсы существования и просьбы обратить на себя внимания. Тем не менее, следует признаться — когда он найдёт Ники, домой они, скорее всего, будут бежать. Выцепить какие-либо знакомые лица не выходит: хотя Ники и планировал снова собрать всех (или почти всех) друзей и знакомых из своей экстравертной жизни до Германии, любая попытка действительно разглядеть кого-то из них в бесформенной и смазанной толпе приводит к очаровательной, беззащитной беспомощности. Едва преодолев танцпол, он застывает около массивной лестницы, ведущей на второй этаж клуба в вип-зону, ещё раз всматривается в разнообразие мелькающих людей у бара и столиков, с трудом сдерживая желание перевернуть здесь всё вверх дном, не желая тратить ещё больше времени на поиски, параллельно надеясь, что сквозь еле работающую связь сможет проскользнуть хотя бы одно сообщение от Ники, на удачу оказавшееся полезным, но если в первое поверить кажется не таким абсурдным, то для веры во второе он, всё же, безумен недостаточно сильно. Размышляя на тему «как мог поступить Ники в такой ситуации», и даже попытавшись представить себя на его месте, он приходит только к двум возможным вариантам: запереться в сортире, либо же, если сегодня смена у кого-то из его хороших знакомых, взять ключ от подсобки и спрятаться там. Сегодня у стойки его сменщик и стажёр — с обоими Ники знаком не был, что оставляет наиболее реалистичным лишь первый вариант (он надеется, что так оно и есть, что не придётся обследовать каждый угол, стол, парковку в состоянии нарастающей паники и паранойи). Туалет встречает его привычным слепящим глаза светом, лоснящимся от пролитого пива и бог знает ещё чего полом, и неожиданной тишиной. В приступе иррациональной надежды всё равно быть правым, Эндрю опускается на корточки, выискивая глазами намёки на постороннее присутствие в виде точащих из полоски между полом и дверью человеческих ног, а конкретнее — принадлежащих определённому человеку, в его воображении наличествующему в помещении, но имитирующему в звучании мышиное бытие. И как же блять он счастлив, действительно замечая пару знакомых потрёпанных красных конверсов, чертящих мыском кеда что-то по шахматному полу. Он быстро поднимается и в пару шагов добирается до последней кабинки, трижды стуча в дверь, добавляя уже голосом: «Ники?». Незамедлительно следует шуршащий скрежет дверной защёлки, а сразу после в него почти врезается и дверь, слишком резко и быстро распахнутая уже самим Ники. Выглядит тот как только что вышедшей со съёмки актёр — главная роль в социально подростковой драме, исследующей проблему саморазрушения среди неблагополучных слоёв общества: раскосый пьяный взгляд не скрывает в тревоге дергающихся зрачков, мокрые от пота пряди волос налипли на лоб и виски, неестественно растянутые в улыбке губы свидетельствуют о чём угодно, но громче всего о попытке это состояние замять. Не то чтобы он мог представить себя на месте Ники, но если попробовать: я нервничаю из-за необходимости покидать страну, но взбудоражен из-за скорой встречи с партнёром, напиваюсь в клубе заново прощаясь со старыми друзьями, пока мне не звонит психически нестабильный кузен, потерявший брата, а после одним сообщением не требует бросить всё и спрятаться где-то в здании, строго запрещая хоть куда-либо выходить. В целом, на удивлении, он выглядит неплохо.       — Эндрю, в чём дело? — Ники начинает говорить первым, не поднимая громкость голоса выше шёпота. «Он действительно напуган», — думает Эндрю, ещё раз осматривая его с ног до головы, с особой тщательностью всматриваясь в глаза: зрачки узкие, значит обошлись без пыли. Если заново осмыслить всё произошедшее, Эндрю сам себе кажется уже наивным идиотом, по глупости испортившим хорошую ночь кузену, которого и всю жизнь благодарить мало будет. Из запыленных залежей сознания с визгом и радостью вырывается родная ненависть к себе, притащив в довесок сожаления и вину, которые отрицать сколько ни пытайся, сколько ни убеждай себя — не выходит. Не первый раз навязчивые мысли о катастрофе на пустом месте рушат не только его жизнь, но и рикошетом проходятся по близким, в первую очередь — по их нервной системе. «Не последний», — меланхолично добавляет Эндрю про себя, вглядываясь в застывшее лицо Ники, который, кажется, старается почти не дышать. К чёрту.       — Мы уходим домой. — Он спиной отходит назад к выходу из сортира, вскользь бросая взгляд на собственное отражение в зеркале (помятое лицо, спутанные волосы и пижамные штаны), забыв провести этот ритуал перед выходом из дома. Плещет в лицо холодной водой, пока Ники осмысляет происходящее, всё ещё в ступоре стоя внутри кабинки. Добавляет: — Сейчас же, Ники. Это срабатывает, как спускной механизм.       — Нет, стой, подожди, что происходит? — Видя его куда более спокойное, чем ожидалось, поведение, Ники быстро перестаёт пытаться быть тихим, понимающим и сдержанным, видимо, лишившись за этот вечер последних капель терпения и принятия под эгидой концепции «мы же семья». — Ты нашёл Аарона? Что с ним?       — С Аароном всё в порядке. Ники, нам надо идти, — отвечает Эндрю, закручивая кран у раковины. Взглянув на пустой диспансер для бумажных полотенец, он трясёт в воздухе руками, сгоняя с кожи остатки воды. В виске ощутимо пульсирует вена. «Это так просто не закончится», — думает Эндрю, смотря как с каждым вздохом Ники распыляется ещё больше. Сейчас он так просто не сдастся — то ли виной наличие в организме доз алкоголя в неизвестном количестве, то ли ему и правда это всё надоело.       — Нет уж, потрудись хоть что-то объяснить. — Он сам подходит к раковинам и набирает в ладони воду. — Ты просто говоришь мне, что, — он опирается мокрой рукой на стену, другой водит по воздухе, пытаясь в этот жест вместить всё то, что не особо укладывается в голове, — вот это всё? И потом перестаёшь отвечать? А теперь говоришь, что всё нормально? Но при этом требуешь, чтобы мы ушли? Нет уж, нет, Эндрю, какого хрена? «Привет, меня зовут Эндрю-какого-хрена» — так, в целом, он может начать представляться людям, с учётом того, насколько часто слышит именно это обращение. Вместо нормального ответа он, глубоко вздохнув, разворачивается и идёт к выходу. Вместо нормального ответа он бросает через плечо: «Объясню всё дома, пошли». Вместо ответа Ники сдаётся и идёт следом. От себя начинает тошнить ещё сильнее — в теле с каждым шагом разрастается гнилое вишнёвое дерево, чьи пожёванные тлей белые цветки грозятся вырваться на свободу вместе с лёгкими и желчью. Когда ему было двадцать два, а Ники только-только вернулся в Германию, он впервые ощутил болезненность собственного состояния, пока блевал в унитаз на холодной плитке дома в Колумбии и всерьёз размышлял над вариантом полететь в Штутгарт, не дозвонившись ни до Ники, ни до Эрика в течении четырёх часов. Конечно, они просто спали. Конечно, Аарон никогда не забудет тот день, когда «официально» смог подтвердить все свои опасения, а Эндрю не забудет, как обычно, все выплюнутые «ты ненормальный, я же говорил, я, блять, говорил, что это ненормально», копившиеся в том со школьных времён. Возможно, стоило обратиться к специалисту (по мнению Аарона), а если говорить менее возвышенно — к мозгоправу (по мнению Эндрю), но в этой жизни пить таблетки он больше не будет даже через собственный труп, тем более, когда только слез с предыдущих. Отвращение к белым капсулам выработалось почти на уровне физических рефлексов, а ещё один синдром отмены он не переживёт; проще справляться самостоятельно, в конце концов, нездоровые механизмы преодоления всё ещё механизмы преодоления, и не то чтобы у кого-то есть мотивация выставлять им рейтинг одобрения, в том числе и у него самого. Ещё один глубокий вздох наполняет лёгкие холодным воздухом, практически обжигая слизистые, позволяя наконец сознанию сфокусироваться на дороге перед собой, на плетущемся рядом Ники, на размытом силуэте около отдалённого белого дома, стоящим на свежескошенном аккуратном газоне без каких-либо движений, с запрокинутой наверх головой. Это напоминает об Аароне, запертом в одиночестве в доме, и Эндрю поторапливает Ники, на что тот, не особо реагируя и не сопротивляясь, молча прибавляет шаг. Через несколько шагов он неожиданно для себя самого застывает на месте, пялится на фигуру перед собой, как неестественно (как ему кажется) выгнута шея, как ненормально выглядит полное отсутствие движений, будто это с перерезанными нитями деревянная кукла или выброшенный кем-то манекен. Все звуки отходят на фоновый план, перекрываются бешенным стуком собственного сердца, застрявшим, по ощущению, где-то в горле — хочется выплюнуть этот мясной ком на асфальт перед ногами, и позволить мозгу обрабатывать информацию более рациональным способом. Он говорит себе: «Ты меня не напугаешь». Он собирается сказать Ники: «Давай перейдём на другую сторону», но Ники уже не плетётся рядом с ним, Ники уже где-то впереди, подходит к этому мужчине, и сердце проваливается из глотки на дно желудка, когда Эндрю слышит:       — Сэр! Вам нужна помощь? Он не вспомнит, бежал ли когда-либо в жизни настолько быстро. И, если будет анализировать этот момент позже, не сможет понять почему вообще побежал, какие детали или знаки подали ему этот сигнал — всё упрётся в интуицию, измученные сверхбдительностью нервы и потерю контроля над собой. Двигаться он начал раньше фигуры, и в тот момент, когда тело валится на ошеломлённого Ники, Эндрю хватает его за плечи и тянет на себя, перехватывает за локоть и бежит, волоча его за собой с такой скоростью, что спустя метров десять икры и ступни начинают гореть, словно мышцы и кости в его ногах срослись в единую твёрдую массу, а каждое движение ломает её на острые осколки, которые въедаются в кожу изнутри. Звон в ушах препятствует проникновению в сознание звука голоса Ники, хотя тот, кажется, уже кричит, и, возможно, будучи пьяным, чувствует куда больше боли и страданий от этой пробежки, но Эндрю не может остановиться, не может даже приказать себе это сделать, его тело двигается полностью автоматически, неосознанно, мозг бесконечно производит одну и ту же мысль на повторе: «Если мы остановимся — мы умрём», и он не в силах этому сопротивляться, как будто в его душе родилась новая ипостась — бегущий от чертей по аду, и только эта роль и её безукоризненное исполнение сейчас имеет значения для всего его существа. Он чувствует, как Ники пытается вырваться, на что только сильнее сжимает пальцы на его предплечье, мысленно готовясь — если что — подхватить его на руки (вариант не самый хороший, но не то чтобы у него были варианты ещё), на спину, куда и как угодно, лишь бы не останавливаться, лишь бы продолжать бежать — осталось немного до дома, — но либо ноги подводят его самого, либо он спотыкается обо что-то незамеченное им на дороге, и падает прямо на колени, проехав, в придачу, ладонями по асфальту и, скорее всего, разодрав их до крови. Ники валится следом, но успевает сохранить равновесие, оперившись рукой на его спину, что, внезапно, впервые не прожигает кожу, словно пролитая кислота, и даже не вызывает рефлексивного желания ударить затылком по стоящему сзади человеку, но он не успевает обдумать это ощущение, разворачиваясь, смотря на пустую улицу позади и переводя взгляд на запыхавшегося, перепуганного Ники, который сначала гневливо спрашивает:       — Эндрю, какого хрена? А после, сделав ещё несколько глубоких вздохов в попытке отдышаться:       — Что это было? — Сам оборачивается, указывая рукой в сторону дороги. — Ты знаешь, что это было? [четырнадцатый день] Кофе убегает из турки и разливается по всей плите, капли тянутся к мельчайшим трещинам и стыкам на тумбе, текут по ней вниз, к полу, так же, как отчаяние и злость втекают в его вены, наполняя голову единственным желанием бросить в стену и эту турку, и стоящую рядом чашку, и не то чтобы произошло что-то из ряда вон, но от кофе он подобного, всё же, не ожидал. Его безмолвный и безответный диалог с окружающими неодушевлёнными предметами, состоящий по большей части из выражений «за что ты со мной так» и «и ты?», прерывается возгласом Ники, читающим (говоря более честно — думскролящим) все новости и слухи подряд, депрессивно лёжа на диване в гостиной большую часть дней:       — «Нами принято решение о временном запрете на передвижение по Колумбии». Эндрю! — кричит Ники на случай, если Эндрю поразила внезапная глухота. — Эндрю! — кричит ещё раз, когда не слышит в ответ никакой реакции. «Да как же мне поебать, Ники», — хочется на самом деле ответить, но Эндрю лишь глубоко вздыхает, сглатывает все симптомы агрессии и, обращаясь мысленно с фразами «за что» уже к самому Ники, идёт в гостиную, предварительно разлив остатки кофе на две чашки. Одну из них протягивает Ники, но это, к сожалению, не побуждает того отложить телефон.       — И что делать? Сначала комендантский час, потом запрет на выезд из города, а теперь это… — спрашивает он сразу же после первого глотка, поморщившись. Да, без сахара, но чёрта с два он будет делать кофе, который они пьют двадцать раз в день, с сахаром, когда купить его, по новым правилам, можно только двести пятьдесят грамм в неделю. Эндрю делает глоток своего сладкого кофе и неопределённо пожимает плечами.       — Мы и так по нему не передвигаемся, какая разница?       — Что значит… — начинает возмущаться Ники, делая паузу в предложении, чтобы бросить на него шокированный взгляд. — Нет, а как мы будем покупать еду?       — Не думаю, что правительство запланировало заморить нас голодом. — Он откладывает чашку на кофейный столик и залезает с ногами на кресло. — Дочитай новости до конца. Ники послушно возвращает взгляд на экран.       — Так…«временные меры»…«внедрение плана по активации обеспечения»…а вот — «организация поставок продовольствия». Нужно будет оставить заявку, и нам привезут паёк по указанному адресу.       — Вот и займись этим. — Ники бросает на него настолько потерянный взгляд, что внутренности пробивает дрожью. Эндрю не готов находиться здесь ещё хоть сколько то времени и не готов выслушивать заново все переживания Ники. Поднимаясь с кресла, он добавляет: — Позвони Эрику. Я поднимусь к Аарону. Ники следит за происходящими событиями, Эндрю следит за Аароном, а Аарон… Аарон. Зачем они пытаются что-то организовывать и контролировать, будто это до сих пор имеет значение, — никто не знает, но все при деле: тожественно вносят свой вклад в имитацию иллюзию нормальности, где главное почаще повторять «это временные меры» и «всё под контролем». Эндрю не верит ничему из этого, как и не верит в вирус, про который рассказывают в СМИ. «Смертность ниже, чем при гриппе, не стоит поддаваться панике», но Эндрю не помнит наличие вооружённых до зубов кордонов на выезде из города при вспышках каких-либо других заболеваний. По пути он заглядывает на кухню и берёт с собой хлопья и молоко для Аарона. Не то чтобы он не понимал, почему тот отказывается от еды, — скорее наоборот — удивляет, что он согласен есть хотя бы это. Они с Ники стараются вообще не прикасаться ни к тому, ни к другому, оставляя всё Аарону, надеясь, что количество допустимых грамм не будут урезать ещё сильнее. Эндрю трижды стучит, но, как обычно, не получает никакой реакции в ответ.       — Я вхожу. — И открывает дверь. Всё ещё ничего. Он упрямо заходит в комнату, игнорируя, как вниз рушатся органы при взгляде на повёрнутого к стене лицом Аарона, никак не отзывающегося на его появление. Он думает, вставал ли тот сегодня с постели, он садится на край, ставит еду на прикроватную тумбочку, когда слышит хриплое от долгого молчания и приглушенное подушкой: «Зачем?» Чтобы Аарон не спрашивал, у него нет на это ответа. [двадцать восьмой день] Смерть на вкус, вид и запах оказывается куда менее поэтичной и эстетичной, чем её представляло и описывало человечество в любую эпоху, в любой религии, будь то античные и средневековые тексты или, даже, современные сплэттеры и французский экстрим. Если подбирать максимально релевантный эпитет, то с момента, как Эндрю классифицировал своё положение в качестве «последнего мгновения жизни», подходящими перестали казаться и «отвратительный», и «освобождающий», и даже «зловонный», хотя само наличие зловонности трудно отрицать, как и присутствие отвращения среди промелькнувших в лимбической системе эмоций, при взгляде на слезающую слоями подгнившую кожу существа за входной дверью, проломившего стеклянное окошко лбом. Ни трагичная, ни гротескная, ни бескомпромиссно ужасающая, ни болезненно прекрасная неотъемлемая часть жизни в цикле рождения и умирания — ничего из этого не трогает душу даже атомом узнавания, когда он стоит, замерев, напротив хрупкой двери, уже наполовину разломанной под весом нескольких упёршихся в неё зомби, под рычащий гул других таких же мертвецов, оккупировавших проход на задний двор, позади себя. Концепция «освобождения» казалась самой близкой по духу последние несколько дней, и он никогда не ощущал настолько глубокого понимания с Аароном — во взгляде на окружающую действительность, — как сейчас, наблюдая на немилосердным и безнадёжным угасанием мира: в конец света верится больше, чем в окончание эпидемии, и трудно придумать причины и аргументы, почему он должен лично его встречать или, в принципе, наивно отрицать, что он уже наступил, пытаясь остатками надежды прорезать пелену безысходности, укрывшую глаза. Но сейчас нет и этого. Смерть ощущается никак. Здесь, в одиночестве, в окружении гнилых тел, с выпотрошенным — потенциально — животом, с вскрытой — в будущем, — прокушенной глоткой, она настигает так же, как в любом другом месте и в других условиях: было бы ему легче, если бы вместо одиночества ему даровали семью, вместо мертвецов — родные, любящие лица, если бы его покрыла не кровь, а мягкое одеяло, а глаза запомнили бы не уродство разложившейся кожи, а мягкую, тихую грусть в блестящих слезами и привязанностью глазах, или, может, тёмное звёздное небо и холодный воздух, осторожно обнимающий тело, пока оно всё ещё способно чувствовать подобное? Эндрю не уверен, что почувствовал бы разницу. Смерть можно осмыслять, думать, бояться или даже стремиться к ней только пока ты жив, и только живым доступна такая прерогатива: пытаться понять смерть, описать её, представить — и процесс, и ожидания «после»; только живые способны наблюдать хоть конец света, хоть конец жизни, и сейчас, крепче сжимая в руке бейсбольную биту, не имея никакой надежды выбраться отсюда, он думает только об одном: «Я не хочу знать, каково умирать». Сколько бы эта тайна не будоражила людские головы, он мечтает отказаться от обладания этим знанием, в жесте последней, доступной ему свободы. Думая об апокалипсисе во времена «до», когда все подобные разговоры и размышления были лишь гипотетической и невозможной ситуацией, он всегда чётко понимал, за кем вернется не смотря ни на что. Аарон, Ники. Никого лишнего. Почему он стоит в полуразрушенном заброшенном доме Роланда, он не смог бы ответить ни когда шёл сюда, ни сейчас, прокручивая очередное «какого хрена я делаю?». Зачем отправлял «ты жив?», пока ещё работала связь, а после не смог унять с каждым днём разрастающуюся по внутренностям, как проказа, панику, пока та не стала барьером между ним и воздухом, перекрыв способность и думать, и действовать, и дышать, вынудив тело почти бессознательно и бездумно направиться к нему, не зная толком, живёт ли Роланд до сих пор по этому адресу, и не зная, не сбежал ли тот из города, когда ситуация стала критической до очевидного. В его голове назойливо витала лишь одна мысль — если он некоторое время не будет ничего предпринимать, а потом резко появится на пороге дома Роланда, он, каким-то образом, обманет законы вселенной и правила смерти, обязательно спасёт его, а после, возможно спасёт мир, но если ничего не сделает, то, скорее всего, разрушит всю вселенную своим бездействием на куски, и смириться с таким исходом было сложнее, чем отпиливать себе конечность за конечностью тупым ржавым ножом. На деле же, спасать Роланда настолько же бессмысленно, как и не спасать. Он вспоминает то единственное сказанное за долгие недели Аароном «зачем?», и спрашивает сам себя об этом же, теперь действительно осознавая всё, что Аарон вкладывал в этот вопрос. Всё ещё не имея на него ответа. Роланда здесь нет — как минимум в качестве живого. Его наличие в качестве мёртвого он не успел проверить, слишком поздно заметив валяющиеся под ногами собачьи игрушки («У Роланда всё это время была собака?»), своим писком сманивших всех зомби в округе к дому, и слишком поздно ринулся к выходу, чтобы успеть выбраться из ловушки. Хоть на первом этаже нет ни мёртвых тел, ни восставших, чтобы подтвердить его смерть, всё ещё есть второй этаж, где вполне может оказаться… Где вполне может оказаться окно, с выходом на ту сторону, где никого нет. Эндрю бросается на лестницу как раз в тот момент, когда входная дверь окончательно рушится, вместе с застрявшим в ней телом, по которому начинают забираться ещё трое — один из них падает, образуя горку из извивающейся гниющей массы, но другой перебирается через обоих, даже не спотыкаясь, тут же устремляясь в его сторону. Скорее всего, лестница будет более ощутимым препятствием для их перемещения, но надеяться, что это действительно сможет ему помочь, — слишком наивно и глупо. Окно в первой комнате ведёт к главному выходу, во второй и третьей — тоже, но, уже почти потерявши какую-либо веру, он находит спасение в последней (напоминающей больше склад), где окно выходит на север, а не на запад и восток. И снизу никого нет. «Я могу сломать ноги или шею», — думает Эндрю, открывая окно, вглядываясь вниз, выискивая хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы уменьшить расстояние между собой и землей, или, что могло бы смягчить падение, не находя, впрочем, ни того, ни другого. А после: «К чёрту», — когда слышит шум, хоть и тихий, позади себя. Он кидает вниз биту, перелезает через пластиковую створку, цепляясь за неё пальцами, несколько бесконечно долгих секунд уговаривая себя её отпустить, но разжимает руки только от страха, когда сквозь гул от сердцебиения в ушах проникает постороннее рычание, и валится на землю, кое-как успев прикрыть голову и сгруппироваться в позу эмбриона. Боль проносится по телу жгучей волной, и он едва сдерживает челюсть, чтобы не застонать вслух, всё ещё надеясь, что шум от его падения не привлёк слишком много внимания. Каждая конечность и каждый палец двигается, но движение правой кисти сопровождается ещё одной волной боли, как после драк с грушей без бинтов, и «лишь бы это был не перелом и не трещина, лишь бы не перелом». Когда он переворачивается на спину, чтобы подняться и начать бежать, что-то хватает его за ногу, над ботинком, и тянет на себя. Он бьёт другой ногой вслепую, пытается вырваться из захвата, и осознаёт, что мысок обуви погружается в мягкую плоть, едва сдерживая рвотный позыв, а потом, как ткань джинсов рвётся под давлением острых ногтей одновременно с тем, как рвётся кожа. Ещё один рывок — и он освобождает ногу, тут же принимаясь бежать, сворачивая то в переулки, то выбегая на дорогу, с каждым шагом всё ярче чувствуя, как горит царапина по всей икре, от колена до самой щиколотки. Ощущается как приговор.