трагическая любовь на фоне зомби сатиры

Твоё сознание вдруг разрезает глухой колокольный звон, словно где-то там за дверью, в мире, где пространство и время всё ещё продолжают играть свою роль, где живые люди все ещё способны без страха дышать и оглядываться по сторонам, в отличие от тебя, заточённого в беспамятстве в тёмных извилистых коридорах старинного особняка, действительно появилась (а может существовала всё это время) крохотная деревянная церковь, пытающаяся подарить кому-то если не спасение, то хотя бы надежду на него. В отчаянии ты оборачиваешься, упираешься взглядом в закрытую дверь, из которой только что вышел, хотя и знаешь, что за ней нет ничего, кроме очередного коридора. Картинка перед глазами начинает расплываться — то ли от преследующей тебя темноты, то ли от шаткого освещения масляной лампы в руках, — и тебе действительно кажется, будто что-то меняется: к звону добавляется тихий скрип, такой, с каким обычно отворяются двери, а чем дольше ты всматриваешься в темноту — тем большей кажется образовавшаяся щель. Ты думаешь: «Я здесь не один», ты думаешь, что нужно позвать на помощь, но в глотке застревают не только первые буквы из такого желанного «помогите», но даже первый вздох, когда дверь действительно открывается, являя тебе не спасителя, и даже не человека: тусклого осторожного света недостаточно, чтобы рассмотреть нечто, смотрящее на тебя с той стороны двери, но хватает, чтобы распознать в нём монстра, примерившего человеческую кожу, явно не по размеру, — складки расползаются по всему телу, порванная челюсть падает почти до середины грудной клетки, а из глубины этой гигантской пасти раздаётся протяжный хрип.       — Мы приехали, придурок. Нил выныривает из сна так же резко, как в него погрузился: кажется, словно он и не спал вовсе — всего несколько минут назад он отчётливо видел извивающуюся перед глазами дорогу и чувствовал скачущий пульс собственного сердца, высматривая через лобовое стекло любой намёк на угрозу и опасность, параноидно вслушиваясь в каждый треск и шум скзвозь приоткрытое окно. Мать любила часто повторять одну британскую пословицу, сколько бы не отрицала своё сходство с семейством Хэтфорд (иногда, как например сейчас, Нил любит задумываться, живы ли они до сих пор, всегда приходя к положительному ответу, и размышлять, какие стратегии выживания смогли выстроить в своём гигантском родовом поместье, забитом людьми и оружием, как селёдка в бочке), — «без яиц омлета не приготовить». Понимала она, впрочем, её совершенно по-особенному, оторвано от общепринятого контекста: «Знаешь, Алекс, — говорила она ему это в последний на его памяти раз, — никто не позаботиться о твоей безопасности кроме тебя самого. И меня. Но ты должен всегда быть начеку. Ты не сможешь выжить, если не будешь следовать моим словам, если не будешь внимателен ко всему. Слушай что я говорю, Алекс, и делай, как я говорю». Да, Мэри очень плохо разбиралась в тонкостях языка и метафор. Аарон кидает на него ещё один меланхоличный взгляд, но больше ничего не говорит, и Нил поспешно отворачивается, давя пальцами на заспанные глаза, надеясь таким образом куда быстрее привести в чувство утомлённое кошмаром из грёз сознание. На Аарона он смотреть не любит. Но не любит смотреть он на него совсем по другим причинам, нежели те, что обычно приходят на ум при нежелании видеть чьё-либо лицо: когда все вокруг притворяются ради самих себя же, а иногда, как например это делает Эндрю или Дэн, ради окружающих, Аарон даже не пытается сделать вид, что хоть какие-то крошки надежды или желания жить изредка посещают его голову. Смотреть на Аарона это как смотреть в зеркало, отражающее истинную суть вещей, скрытую где-то глубоко внутри, и видеть осуждение за ложь самому себе: на самом деле, не надеется никто. И жить, впрочем, не хочет тоже. Хоть какие-то проблески человеческих эмоций, выдающего в нём что-то помимо живого мертвеца, разве что без зловонной гнили, можно разглядеть лишь в гневе, а злится — хотя «злится» не совсем верное слово: куда ближе к правде будет отчаянная ярость — Аарон только на брата. Ему, в отличие от большинства, не свойственен ни естественный гнетущий страх перед ним, как лидером, ни раболепный восторг от фигуры «спасителя», зато ужас от возможной потери едва приобретённого выливается во вполне обоснованный гнев, выстраивающий между ними ещё больше непреодолимых стен. Нил вздрагивает, когда слышит стук костяшек об оконное стекло. Аарон уже стоит снаружи, и Нил быстро ощущает возникшую между ними неловкость. Так же быстро он осознаёт её причины: Аарон тактично не комментирует его выпады из реальности, хотя едва ли хоть какое-то удовольствие испытывает от ожидания сбора его разваленной психики во что-то цельное, а его сверх понимающий взгляд мажет по коже, оставляя обжигающие следы, как от роя красных муравьёв. Наверное, Аарон думает: «Жаль его». Нил думает, что ебал их всех. Все его эмоции тоже выходят наружу через гнев. «Я мог бы сейчас выживать и без этих проблем», — когда выходит из машины, стараясь сдержать себя и не хлопнуть со злости дверью. «Нахрена я вообще согласился присоединиться к ним», — когда в очередной раз игнорирует вздёрнутую бровь и направляется к ближайшему зданию — бывшему бару (наверняка Аарон только и думал о просьбе брата прихватить так же если получится выпивки и сигарет). «Проще было быть одному», — когда перед тем как зайти внутрь внимательно осматривает помещение через полуразбитое окно. Проще было быть одному звучит настолько лживо, что в горле начинает скрестись истерический смех: одному проще никогда не было, но вариантов теперь, когда мама мертва, у него больше нет. Аарон говорит: «Там никого нет» и «поторапливайся», на что Нил снова предпочитает не отвечать и ещё раз — скорее назло — оглядывает небольшую тёмную комнату. И там и правда нет никого — только размытые отражения их лиц на оконном стекле. Успокаивается он так же быстро, как и закипает — всё же, Аарон один из последних, на кого можно было бы оправданно возложить вину за всё, в чём обвинить этот мир хочется, а может инстинкты — или что там так старательно взращивала в нём мать — наконец подчинили всё обыденное человеческое и перешли в режим более подходящий для апокалипсиса, когда смерть разглядывает тебя из каждого угла в сладком ожидании ошибки. Теперь его чувства мечутся скорее между тревогой и тревогой, но замаскированной под уверенность, ибо с момента встречи с первым заражённым ответа на вопрос «что делать?» у него не было ни при выходе наружу, ни, на самом деле, до: о том, что его не сожрут в ближайшие пару минут, он не знает с такой же ясностью, как и не знал, засыпая, что вообще проснётся по утру. Единственное, о чём он продолжает думать, прислушиваясь к каждому скрипу, предательски вырывающемуся из-под рассохшихся паркетных досок, — вернуть Аарона на базу любой ценой. Они перешагивают через осколки стекла и разбитые бутылки, около распахнутой задней двери валяются деревянные доски, которыми она, по всей видимости, прежде была заколочена. Нил смутно вспоминает, что тут они уже были — когда проверяли ближайшие здания в городе в поиске новых выживших, — и они же их и сломали, осматривая территорию переулка, так, впрочем, и не найдя никого из живых. Всё выглядит безжизненным до брюшной колики и до одури жутким — там, где воображение само дорисовывает весёлые пьяные голоса, на деле стоит пожирающая звуки тишина, а стены, привыкшие к неоновому свету, окутаны ползущей к углам паутине. Запястье почти сводит от желания хоть стол перевернуть, хоть разбить стаканы, а мышцы гортани вибрируют от проглоченных звуков, — как бы глупо, глупо не ощущались эти чувства, но даже смерть от зомби сейчас не кажется настолько пугающей, как привычное место, будучи настолько неправильным и чужим. Нил проходит в самую глубь к барной стойке, тут же принимаясь опустошать полки с алкоголем и складывать бутылки в армейский рюкзак, пока Аарон разбирает табачный стеллаж. Им повезло, что бар до сих пор не разнесли заблудшие мародёры или другие группы выживших, — Нил вообще не понимает, на что рассчитывал Аарон, тратя столько времени, чтобы добраться именно сюда, и сколько им ещё его понадобится на поиски другой провизии. Дефицита у них нет, и едва ли — с их запасами — они столкнутся с ним ближайшее время, но подобное легкомыслие не может не раздражать. Он давит в себе и недоумение, и презрение — внутри борются сразу несколько материнских заветов: «контролируй себя и свои эмоции» и «не трать время на ерунду». Что делать, когда кто-то другой тратит время на ерунду, а тебе надо контролировать свои эмоции, она ему не рассказывала, но можно предположить, что объявила бы и Аарона, и всю эту компашку главной причиной их верной гибели в случае чего. Но вышло так, что мертва именно она. С каждым движением в нём растёт бесформенная тревога. Бесконечно ожидание опасности только сильнее распыляется от того, что опасность не приходит, а чем больше расслабляются плечи Аарона, тем сильнее содержимое желудка стремится к горлу — кажется, что может произойти «что угодно», даже, что это «что угодно» произойти просто обязано, а промедление грозится покачнуть законы логики и мироздания. Нил бесконтрольно вслушивается в окружение, хотя едва уже сможет расслышать хоть что-то сквозь долбящие удары сердца, бегает глазами по окнам, пытаясь разглядеть любое движение на улице, но всё ещё ничего не находит. «Надо скорее сваливать отсюда», — он хочет сказать это Аарону, но страх создать хоть какой-то шум — даже шёпотом — сковывает глотку; остаётся лишь проглотить каждую букву и каждый слог. Кажется, что они и не пробыли тут и пяти минут, но время, отчего-то, теряет свой смысл как концепция, растягиваясь до таких значений, где секунды и вечность сливаются во что-то одно, рождая вместо привычной реальности всё более пугающую ожившую инаковость. Он, сдаваясь, трогает Аарона за плечо, одними глазами указывая в сторону выхода, и тот молча кивает, вытаскивая напоследок ещё один блок. Они не успевают. Стоит сделать несколько шагов по направлению к двери, как с улицы раздаётся отчётливый звук тормозящей поблизости машины. Нил на мгновение замирает, молясь сразу всем возникшим в памяти богами («Боги нам никогда не помогают, Алекс», — злорадно посмеивается в голове мать), лишь бы, пожалуйста, они проехали мимо, ни разу не заинтересованные ни в их собственной, припаркованной у входа машине, ни в этом треклятом баре, но с каждой секундой, снова кажущейся ему ещё более глубокой вечностью, надежда слабеет в такт приглушённых шагов по асфальту, пока не разбивается окончательно о звук громкого знакомого голоса:       — Давай зайдём, проверим. Тогда в Ирмо Нил впервые убил человека. Даже за все года в бегах он был лишь косвенной причиной чьей-то гибели — резала и стреляла всегда только мать, а после им чудом удавалось избегать всех стычек с агрессивно настроенными группами, не сталкиваясь при этом и с отдельными личностями, покушающимися на те же припасы, что и они. Изменилось всё в один момент — когда по приказу отдать сумку с оружием было равносильным смерти, а отказ перевёл угрозы смерти в зону реального: он — по привычке даже не думающий достать огнестрел заранее на улицах города — успел засадить нож в горло одного из амбалов, а перед осознанием смерти от второго, уже делающего замах, услышал выстрел из-за собственного плеча, ещё до того, как пуля рассекла тому череп прямо посередине лба. Сейчас они не могут надеяться на появление Эндрю. Нил считает до десяти, а потом обратно до единицы, пытаясь замедлить сердцебиение, пятится спиной к заднему выходу, надеясь, что никто пошёл обходить бар через переулок. Он старается рассуждать мудро, оценивать ситуацию трезво и с холодной рациональностью, заталкивая любые проблески паники как можно глубже, чтобы не мелькали перед глазами ни тени непрошенных воспоминаний, ни физиологические её проявления, сковывающие путами тело по рукам и ногам, но сделать это куда сложнее, чем обычно, когда рядом стоит Аарон, словно сросшийся с полом, мечтающий разделить один состав с воздухом от желания раствориться в нём на месте. Аарон смотрит на него, как на святыню, будто Нил, блять, знает что им теперь делать или как сбежать, пока Нил думает, что даже если сбежать он сможет, то посмотреть в глаза Эндрю — нет, пока Аарон будет где-то в заложниках (если вообще будет жив). Выживать самому он хорошо научен, но не спасать других — к сожалению, эта информация была не понята самим Эндрю: тот отправлял Аарона наружу лишь с ним в паре, рассчитывая, видимо, что парень, выживающий так удивительно долго для апокалипсиса в одиночестве, сможет обеспечить выживание и его брату в случае чего. Хоть с подобной логикой Нил в корне не согласен, он скорее даст отрубить себе руку прежде чем не сделает всё, чтобы Аарон смог вернуться домой. Нил произносит: «Через заднюю дверь» — одними губами, и Аарон, к счастью, выходит из ступора, медленными движениями двигаясь в его сторону. Медленно, слишком медленно — Нилу кажется, что он сейчас сойдёт с ума от страха, он из последних сил проглатывает панику, пока что-то фундаментальное в самом пространстве расслаивается на лоскуты, не позволяя чётко и ясно смотреть на ситуацию: он не знает с какой скорости приближаются ко входу их незваные гости, он не знает даже сколько их — только что минимум двое, — и что они явно из банды Ворона, и что ни в коем случае нельзя попадаться им на глаза: едва ли те не решат воспользоваться ситуацией и не использовать их в качестве объекта шантажа. Отбиться — вариант маловероятный: двое против одного, и даже если он достанет пистолет (впрочем, он всё равно достаёт его на крайний случай, отказываясь сдаваться без боя, в надежде выиграть, если что, Аарону время) — у них тоже может оказаться что-то стрелковое. Нил смотрит на Аарона, стараясь сдержать непослушную дрожь в ноге, раздражённо думает: «Лучше бы ты, блять, сам достал пистолет», — но даже не пытается намекнуть это ему самому — не все относятся к человеческим жизням и к убийству так же, как и он: Аарон надеется сбежать, веря, что это сработает, либо просто хочет их обоих угробить и покончить со всем этим. В какой-то момент Нилу начинает казаться, что тот вообще перестаёт двигаться, а после — что прекращает своё движение само время: он ожидает открытие двери каждую секунду, но с каждой новой та не всё не открывается — единственная причина, почему Нил до сих пор не схватил Аарона за руки и не потащил за собой, — скорее всего проблема с ним самим и с его восприятием окружения, а не со всем миром вокруг, и подобным действием он лишь приблизит их трагическую кончину, создав слишком много лишнего шума. Они наконец достигают задней двери и, аккуратно переступая через разбросанные доски, всё так же спиной выходят на улицу, тут же прижимаясь к стене и заворачивая за угол. Нилу слышится, как в этот же момент захлопывается дверь в баре, хотя это и невозможно физически. Бесконтрольно и безостановочно в голове вертится «только не идите обратно наружу и не оборачивайтесь» и «вы должны для начала поискать нас внутри помещения», а с каждым шагом трясти начинает всё сильнее. Он не знает, как справляется Аарон, — по его лицу всё так же невозможно прочитать ни единой внятной эмоции, и, наверное, сейчас это даже к лучшему: если бы тот паниковал куда яснее и отчетливее, их шансы на выживание стремительно улетели бы к нулю. Нил аккуратно высовывается из-за угла переулка, вглядываясь в обстановку на главной улице, — их машина стоит, нетронутая, рядом никого (по крайней мере никого на первый взгляд), и это их лучший шанс — бежать настолько быстро, настолько возможно, и попробовать так же быстро уехать; по крайней мере, даже когда двигатель явно выдаст их местоположение, они смогут успеть. Нил говорит: «Быстро в машину, я за руль». Аарон одним молчаливым кивком говорит: «Делаем», — видимо до сих пор опасаясь любого лишнего шума. Они начинают бежать одновременно, Нил не сводит глаз с двери бара, и на удивление, либо их никто не слышит (что вероятнее всего), либо на них всем насрать (что уже не так вероятно). Машина видится ближе и ближе с каждой секундой, Нил почти выдыхает, дёргая на себя ручку двери, заваливается внутрь, Аарон залезает следом за ним, и он почти готов смеяться и кричать «у нас получилось», когда распахивается дверь бара, он опрометчиво поднимает взгляд на лицо незнакомца, и всё тело пронзает невыносимая боль. В моменты, когда ему казалось, что они все существуют в аду и хуже уже некуда — а казалось ему так, откровенно говоря, почти всегда, — он не думал, что может ошибаться. Но он ошибался. «Это худшее, что может с тобой случиться, Алекс» — не раз повторяла ему мать, и, как это обычно бывает с «самым худшим», — оно, разумеется, случается. Следом приходит тошнота, а зрение расплывается — Нил не успевает даже разглядеть лица этого человека — в памяти остаётся только застывший образ дымчато-серых глаз, — как все предметы смешиваются в пространстве, кренятся, посмеиваются над ним, открывая свои тёмные стороны, недоступные обычному человеческому взгляду, не искажённому агонией, вытаскивают наружу то, что должно быть скрыто. Крик сдержать удаётся — едва, — но не своё состояние — Аарон трясёт его за плечо, беспокойно повторяет: «Нил?» и «Всё в порядке?», но Нил не может даже разжать челюсть, чтобы дать хоть какой-то ответ, а сквозь усиливающийся гул в ушах пробиваются такие же беспокойные ноты по ту сторону машины. Эти звуки приводят его в себя хотя бы частично — он заставляет тело двигаться, руку — повернуть ключ в замке зажигания и переключить передачу. На запястье горит и мясо, и кожа, и паника душит, лишая остатков кислорода — он не может избавиться от ощущения, что буквы вырезаются на самых костях, а те, растерянные, теперь пытаются выбраться из тела, разорвав все препятствия на своём пути. Он чувствует каждое движение на плоти, словно порезы: на «Ж» от боли бросает сцепление, на «А» выжимает педаль газа — машина дёргается («Какой же ты жалкий», — думает Нил, вспоминая, как мать водила в куда более плачевном состоянии), а приглушённое «блять» от Аарона совпадает с размашистым «Н», вызывая стон, который уже не удаётся сдержать.       — Нил… — произносит Аарон почти на выходе, не стараясь придать буквам хоть какого-то звучания, а после имени сразу замолкает, с движением, близким к отчаянию, откидываясь на кожаное кресло. Тишину в машине разбавляет разве что тихий скрип от его неловких движений, и вымученных движений Нила — ничто не говорит о том, насколько ситуация дерьмовая, красноречивее, чем эта затягивающаяся пауза. Может показаться, что Аарон закончил задавать вопросы так и не начиная, по сути, их задавать, но Нил не может избавиться от ощущения незавершённости и их недо-диалога, и всей ситуации в целом, судорожно пытаясь придумать, что вообще он может сказать, не сводя глаз с дороги, словно и правда в состоянии разглядеть хоть что-то через замыленные обрывки посеревших домов и зелёные кляксы редких деревьев. Боль начинает отступать — постепенно, с каждой секундой отдельные части тела освобождаются от её удушливого хвата, оставляя на коже лёгкое покалывание и онемение, но температура тела сохраняется аномальная — Нилу кажется, что он горит. Что он может сказать? «Аарон не знает про Эндрю», — думает Нил следом, хотя и не уверен, что «что-то» с Эндрю вообще существует, но сама мысль заставляет все органы сворачиваться и сжиматься, а под рёбрами что-то громко скулить. «Ни к кому не привязывайся» — ещё одно проёбанное и похороненное вместе с матерью правило. «Ни к кому не привязываться» было бы сейчас пиздец полезным, и когда Нил, всё же не выдержав, резко тормозит, вываливается из машины, тут же падая на колени, и долгожданно выблёвывает всё содержимое желудка, он — в очередной раз не сразу — понимает почему.       — Нил, — за спиной снова слышится тихий голос Аарона. Кто-то может и принял бы этот тон за лёгкой заботу, но он слышит скрытое: не то жалостливое презрение, не то презрительная жалость, от чего и так до одури тошнотворное состояние — и физическое, и ментальное — катится в самую глубь бездонной ямы, которую только может представить себе его воображение. Он бьёт об асфальт рукой, теперь самостоятельно взывая к боли, надеясь таким образом избавиться от переполняющего его унижения, но добивается только всплесков гнева и злости; застаревшие шрамы начинают саднить, пуская в сознание едкий шёпот голосов прошлого: никчёмный — «я знаю», — жалкий — «я знаю», — ни на что неспособный — «я знаю», — надо было убить тебя ещё в детстве — «я знаю». «Моё главное разочарование». Я знаю, пап.       — В чём, нахуй, дело? — рычит Нил, мысленно проклиная себя за несдержанность, надеясь, что конкретно в этом месте нет ни единого зомби. — Не можешь и пяти минут справиться без мамочки? Аарон бросает раздражённое: «Ладно», — взмахивает руками и садится обратно в машину — видимо, вылез, пока Нила корёжило по асфальту, хоть мотива ему в голову не приходит; возможно, рассчитывал если вдруг что (мало ли, он собрался помирать здесь посреди дороги) занять водительское и свалить. Нил проглатывает обиду, но этот вариант всё же не самый дерьмовый: он опрометчиво обещал вернуть Аарона обратно, и будет славно, если тот будет сам этому содействовать. Нил залезает в машину следом. Что он может сказать? Нил молчит. Он давит на газ с такой силой, будто где-то под ногой у него резвится ядовитая змея, уже теряя и смысл поездки, и цель, и пункт назначения, тщетно пытаясь направить работу извилин в более продуктивное русло — вспомнить, к примеру, а вернее сосредоточиться на списке необходимых припасов и отправиться на их поиски, — но сколько бы он не гонял в голове разнообразные императивы долженствования, они отказываются становиться даже его личной волей. Всё что угодно — лишь бы не думать о произошедшем: ему кажется, что как только он в полной мере осознает последствия его новой реальности, остатки здравого смысла (в существовании которых он всё чаще сомневается) окончательно покинут его разум. Что он может сказать Эндрю? Скорее всего, тот сразу его вышвырнет. Даже если не брать во внимание (а это не стоит брать во внимание, Нил) их эротическую привязанность и новый способ её существования для его, теперь обременённой родственной душой, фигуры (едва ли Эндрю, или кто угодно здравомыслящий, поверит его неубедительным заверениям об отсутствия интереса к человеку предназначенному, блять, этими адскими небесами), само событие в отрыве от их отношений грозит огромными риску всему их мирному существованию: Нил не сможет пообещать (глупо даже пытаться) полный контроль над собственными мыслями, что он не выдаст, случайно, стратегически важную информацию, которой смогут воспользоваться им во вред. Или специально. Его родственная душа из Воронов, блять. Блеск. Против воли эта мысль развивается в неожиданном направлении — если он рассматривает подобный исход в их — по меркам апокалипсиса — фантастически милосердной группе, то с какими последствиями столкнётся — Нил зажмуривается на мгновение и выдыхает, сквозь сомкнутые губы — Жан. На этом она и останавливается. Даже не озвученная (даже в собственной голове) она вызывает настолько острый приступ невыразимой тоски где-то в грудине, что хочется провести по рубашке рукой, проверить, нет ли там дыры и отрытого кровотечения, начать практически скулить, отрицая любой подобный исход, возвести его в статус «невозможного» и никогда больше о подобном не думать. Тут в нём что-то окончательно рушится — от злости, обиды, тотальной беспомощности и потери контроля: он не испытывал настолько гнетущей горечи и отчаяния никогда прежде, и прежде всего при вполне обоснованном страхе за жизнь Эндрю, хотя казалось, что тогда он едва был способен выносить эти эмоции, настоящие эмоции, его эмоции, его боль, что-то, что доказывало, что он всё ещё человек, и свободен хоть в чём-то — в собственной свободе (воли) и свободе выбирать, даже если он выбирает разрываться на части в холодной одинокой постели каждую ночь и каждое утро, бездумно резаться о мучительные слова, безумно надеясь услышать в них хоть немного тепла и знать, что ему не показалось и не приснилось, истекать кровью каждую минуту стоя в стороне, наблюдая за гордой спиной, выбирающей такое же одинокое существование от нежелания разделить хоть какую-то эмоциональную близость, продолжать делать этот выбор каждый день, находя в нём мазохистское удовольствие: «Всё в порядке, пока ты меня ненавидишь, ибо каждый из нас может сегодня умереть». Он готов бережно хранить и оберегать все эти чувства, даже зная, что никогда не разделит их на двоих, что Эндрю, услышав лишь малую часть, отдалился бы ещё сильнее, ещё дальше, сведя их и так скудное общение до окончательного минимума, всё равно посвящая всё своё сердце и душу Эндрю, Эндрю, которого он выбрал сам, не нуждаясь ни в благословении небес, ни во взаимности, готовый хоть вечность стоять поодаль, лишь надеясь, что тот сможет хотя бы выжить, а лучше всего — сам найдёт своё счастье, пусть и стоя, так же, поодаль от самого Нила, пусть. Сейчас он чувствует себя предателем, но ещё хуже от того, что ничто в нём не способно этому сопротивляться — как будто наконец-то он нашёл недостающую часть самого себя, наконец-то всё стало правильным, наконец-то он стал человеком, полноценным, а не просто странником на пути к этому фрагменту, чьей-то злой шуткой вырезанному из него при рождении; нашёл целостность, уничтожившую его самость. Перекати одно лишь имя по языку, упрись кончиком языка в нёбо на коротком, приглушённом «Н», тут же подумай, как бы оно звучало из его уст, как бы сладко звучало его собственное из его уст — и этого становится достаточно, чтобы жар снова облепил тело, а мозги превратились в кисель, гоняя вместо крови уже не эйфорию, а манию, и от бессилия всё, что он может предпринять, — это ударить ладонью о руль, чтобы хоть как-то прервать этот мысленный ад. Тут Аарон наигранно откашливается — раздражение от этого звука приходится как нельзя кстати: с одной стороны, Нил наконец возвращается в реальность — к этому моменту он уже слабо различал границы собственного тела, мира и разума, полностью погружённый в мысли о фантастическом мире, где не существует ни зомби, ни каких-либо других внешних проблем, а вся жизнь сводится к примитиву, о котором он никогда прежде и подумать не мог, и даже бесконечно потряхивание головой и непродолжительные удары по рулю не могли вывести его из этого состояния, — с другой — Нил наконец возвращается в реальность, а вместе с ним возвращаются и его более рациональные мысли, из-за которых желудок вновь оказывается вынужден вступить в борьбу с тошнотой. Он побеждает, но победа неоднозначная — решающим моментом в битве оказывается пустое содержание победителя. Впрочем, победителей не судят.       — Нил, знаешь… Ты не обязан никому об этом рассказывать. Я тоже не расскажу, если захочешь, — незаинтересованно говорит Аарон, даже не глядя, продолжая рассматривать пейзаж застывшего во времени города из окна. Кажется, будто он сам не хотел произносить ни единого слова из сказанного, но эти мысли так настойчиво гнили у него в голове, отвлекая от привычного и стабильного гниения разума, что он попытался выкинуть их оттуда. Передать, как горячую «картошку». На, Нил, держи, главное не задохнись. Скорее всего, если вскрыть его черепную коробку — и правда можно задохнуться. Нил отвечает:       — Ты, блять, бредишь. Впрочем, Аарон и сам об этом догадывается — он коротко усмехается, без какой-то радости, и едва заметно качает головой (переводится довольно очевидно), — либо решил таким образом проверить его на вшивость: вычислить паршивую овцу в момент сползания шкуры. Они оба должны понимать, насколько рискованна подобная авантюра и чем это может грозить всем остальным. Нет, это определённо проверка. Нил невесело хмыкает:       — Эндрю должен знать.       — Эндрю должен знать, — тянет Аарон, смакуя каждое слово, откидываясь головой на кресло. — Разумеется. Эндрю должен знать. Нил ожидает взрыва. Призывает все свои вторичные «я» на помощь в споре, ибо сам Нил едва сможет длительно вести конструктивный диалог, не скатываясь в истерику при попытке занять лидирующую позицию в разговоре со стеной. «Ты сам проебался в формулировке», — утешает его одно из них. «Не стоило вообще продолжать этот разговор», — поддерживает второе. Третье пытается сформулировать хоть один аргумент для защиты их чести, но Нил вовремя замечает, что Аарон давно потерял к нему всякий интерес и закрыл глаза. «Это к лучшему», — думает Нил, выдыхая с абсурдным облегчением. Подобного стоило ожидать — он не то чтобы хорошо (если быть более честным — хоть как-то) мог предсказать, что будет делать Аарон, особенно, если речь шла об Эндрю. Мать учила внимательно следить за поведением каждого человека, продумывать собственное под любую возможную реакцию, отслеживать общие паттерны, триггеры, составлять карту характера, привычек, манер и даже принципов, чтобы всегда знать, что нужно ожидать от человека, подстроиться под него и сразу заметить подозрительную личность. «Реакции, Алекс, — любила она повторять, — не бывают умеренными. Ты должен этим пользоваться, это спасёт тебе жизнь». Нил был не очень хорошим учеником. Тем не менее, он пытался. Но Аарон настолько непредсказуемый, что иногда вызывает древний иррациональный страх — будто он вытянул самый сложный билет на экзамене, к которому даже не готовился, а профессор Мэри Хэтфорд будет его палачом. Если закрыть глаза, можно даже представить её лицо в момент осознания безнадёжности своего студента — как сводятся её брови, губы сжимаются в длинную тонкую линию, а ноздри расширяются от глубокого обречённого выдоха. Далее, сквозь зубы, цедится: «Незачёт». «Незачёт» в переводе с языка Мэри Хэтфорд означает «гарантированная смерть».       — Как знаешь, — внезапно подаёт голос Аарон. От неожиданности Нил, конечно, не вскрикивает, но замирает каждой мышцей в теле. Вот о чём он говорил. Вот чего стоит бояться. Аарон, тем временем, продолжает, не обращая никакого внимания на его душевный раздрай:       — Я в любом случае не собираюсь ничего никому говорить. Разберёшься с этим сам.       — Мне не нужны твои подачки, — гордо отвечает Нил. Аарон кошачьим движением прогоняет залетевшую в машину муху, оставляя его без ответа. Уже понадеявшись на окончание разговора, Нил почти пропускает произнесённое полушёпотом очередное «как знаешь», прежде чем тот снова закрывает глаза. Он знает, что Аарон не спит. Нил считает до десяти и ждёт. Снова считает и ждёт. Аарон больше ничего не говорит, и Нил успокаивается, радуясь, что больше тот не застанет его врасплох, не помешает погрузиться в отчаяние и выесть себе мозг до такой степени, чтобы по приезде на базу не осталось ни сил, ни желания даже на остаточное волнение или тревогу — только непоколебимая апатия, безразличие и пустота: он всё расскажет (не может не рассказать), а чтобы на это хватило смелости, ему должно стать всё равно на любые возможные последствия. Внутри что-то непроизвольно скручивается от этой идеи — от невольных ассоциаций с Эндрю. «Может ли быть, — нехотя думает Нил, уже и так утомлённый мыслями о нём, которые обещал себе (безуспешно) пресекать после случившегося утром, — что тот живёт по такому же принципу?» Нил не уверен, что вообще хочет знать на это ответ. Большинство считают Эндрю безэмоциональным. Некоторые — бесчеловечным. Чаще — безразличным. Сравнивают его с роботом, которому — на их счастье — вшили в сознание три закона робототехники, дав понятие о строгих моральных принципах и справедливости. Но все, без исключения, радуются подобному набору черт его характера, особенно, когда приходится делать выбор, о котором невозможно не сожалеть, когда более эмпатичным людям потребуется сойти с ума, чтобы выносить решения, которые принимает Эндрю даже не дрогнув. До апокалипсиса эти же люди называли бы его социопатом. Они считают его бесстрашным и… Нил, на самом деле, тоже: Эндрю ассоциируется с безопасностью, с каменной стеной, на которую можно облокотиться и доверить жизнь, которую тот не побоится взять под свою ответственность. Эндрю говорил: «Тот, кто ничего не боится, умирает первым» — но Нил никогда не видел, чтобы тот чего-то боялся. А ещё Эндрю говорил: «Не бойся сдохнуть» — и доказывает, что живёт по этому правилу каждый сраный день, бросаясь опасности в лицо. Нил хочет надеяться, что они все не ошибаются на его счёт, потому что иначе…       — Почему они вообще сюда приехали? Он едва справляется с управлением.       — Что? — Нил переспрашивает, молясь, чтобы ответом на вопрос «мне показалось?» было «показалось», и кидает взгляд на Аарона. Тот лежит, всё так же не двигаясь, с закрытыми глазами, и Нил почти выдыхает: «Всё же показалось».       — Почему они вообще сюда приехали? — повторяет Аарон, сопроводив вопрос тяжёлым выдохом. Не показалось.       — Кто? Ты о…       — Вороны, Нил. Что здесь забыли Вороны? Нил тут же захлопывает рот. Честным было бы ответить: «Я не подумал», но он не хочет в этом признаваться. Что он может сказать? «Я так увлекся своими страданиями, что забыл об угрозе?» «Мне было плевать на безопасность наших людей из-за неуместных эмоций?» Чтобы на это сказала его мать? «Она бы меня избила», — с грустью думает Нил, сильнее вцепляясь пальцами в руль. Подумав, что быть тупым не настолько стыдно, Нил отвечает:       — Я не знаю. Аарон продолжает рассуждать:       — Они не сунулись бы сюда просто так. Но… они и не боялись, что их кто-то заметит.       — Ты не можешь знать наверняка. — Аарон на это лишь безразлично пожимает плечами, постукивая пальцами по бедру. Но если задуматься — он должно быть прав. Слишком рискованно было ехать по главной дороге, останавливаться около брошенной — но не заброшенной — у бара машины, даже идти внутрь, не зная сколько их там. Если только… Но никаких «если только» в голову не приходит. Нил вглядывается в дорогу, пытаясь определить, сколько им ещё ехать и где они, когда Аарон снова подаёт голос:       — Я тоже не знаю. Но нам нужно быть осторожнее. Эта падаль явно что-то задумала. — Он резко открывает глаза, ровно в момент, когда Нил бросает на него ещё один взгляд, и добавляет: — Прости, я… Но Нил уже не слышит. Сначала он хотел сказать: «Они и правда не могли быть уверенным, что ни с кем не столкнутся, и что мы никому об этом не расскажем, если только…» Если только предупреждать уже некого. Нил со всей силы вдавливает педаль газа, прикусывает нижнюю губу, стараясь болью, по старой привычке, сохранить своё сознание, не дать ему утонуть в переполняющем внутренности страхе, сковавшем все конечности до стадии окоченения — только глаза, он чувствует только глаза, горящие от сухости, пока всё тело теряет свои границы, перестаёт ему подчиняться, перестаёт ему принадлежать. Шум в барабанных перепонках, от сошедшего с ума сердца, отстукивает бессвязное, зацикленное «он жив он жив он жив», повторяя за губами, беззвучно выводящими эти же буквы, заглушая голос Аарона. Он жив. Он жив. Он жив. «Он жив, кретин». Нил пытается думать рационально, пытается рассуждать логически, задавать правильные вопросы и искать ответы на них в собственной голове — что они могли сделать? Что я могу сделать? Какой план нужно составить? Они могли заманить на базу волны заражённых? Эндрю бы справился с этим, да ведь? Может, напали сами? Они бы не застали его врасплох? Он не может найти никаких ответов — мысли путаются в голове, а любой вопрос сопровождается спазмом в желудке, в лёгких, в солнечном сплетении, ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание, как при своей безнадёжной тупости ты дожил до таких лет. Перед глазами и правда начинает плыть — дорога сливается с небом, деревья расплываются в сплошное чёрное пятно, словно он погружается на самое глубокое дно океана или куда-то в космос, где нет ни асфальта, ни твёрдой земли, и движется вовсе не он — пейзажи проплывают мимо, отрицая саму идею движения. Он стоит на месте, он не может никому помочь. Его не было рядом. «Не въебись в грёбанное дерево».       — А…? — Нил резко моргает, бросая загнанный взгляд на Аарона. — Ты что-то…       — Господи, Нил, останови машину! Нил пытается огрызнуться, сказать: «У нас нет времени», но всё предложение застревает в горле: он не может вымолвить ни слова, даже надломленного, не найдя на это ни капли воздуха в лёгких. Нил послушно тормозит посреди дороги.       — Дыши, чёрт возьми. Нил послушно дышит.       — Ты мог нас угробить. Он хочет сказать: «Не бойся сдохнуть», но любое напоминание об Эндрю застилает остатки самосознания пеленой горя, гнева и ужаса. Он отсчитывает каждый вздох, ненадолго задерживая дыхание, и выдох, закрывает глаза. Аарон прав: если они сейчас перевернутся, то он точно ничем не сможет помочь. Ему нужно взять в себя в руки, а потом ехать. Дышать и ехать. Ехать и дышать. Возможно, они ещё могут успеть.       — Лучше? Нил пытается расслабить мышцы, запихнуть панику в самую дальнюю часть сознания и оставить на потом. Он убеждает себя: «Не время, сейчас не время», продолжает глубоко дышать, фокусироваться на предметах около себя, унять тремор в лежащих на руле пальцах. Ему станет лучше, когда они приедут. Когда он увидит Эндрю. Он не может потерять ещё и его.       — Что с тобой вообще случилось? Он открывает глаза и сталкивается с по обыкновению безразличным лицом Аарона. Злость заставляет крепче обхватить руль и сжать челюсть. Он повторяет себе: «Аарон ничего не знает». И: «Он не подумал об этом». И, наконец: «Так будет лучше». Лучше, если он пока не будет знать. Нил выдавливает: «Я в порядке», и снова начинает движение, пытаясь забить голову счётом на разных языках и напоминанием о дыхании. От пристального взгляда Аарона хочется почесать висок или, хотя бы, стряхнуть этот взгляд с себя, словно надоедливое насекомое, ползающее по коже. От подбора разных сравнений голова начинает, к счастью, пустеть: Нил сразу отклоняет вариант с тараканом (слишком крупный) и пауком (недостаточно надоедливый) — больше всего подходит муравей. Возможно, сразу целый рой, жалящий всю половину лица за раз. Он никогда не признается (даже самому себе) и спасибо не скажет, но внезапно ощущает благодарность — как раз благодаря возникшему раздражению удаётся и отвлечься, и более менее прийти в себя. Утверждения, конечно, громкие (всё же на деле он не отвлёкся, а в себя тем более не пришёл), но всё реже приходится сознательно контролировать дыхание и отбиваться от навязчивых мыслей; дорога больше не утягивает на дно абиссали в компанию глубоководных удильщиков и жутких осьминогов, а однородные серые пейзажи наконец складываются в узнаваемые черты. Они приехали. Нил ожидал увидеть что-то, к чему хорошо бы подошло описание «раздрай и хаос», но ни на первое, ни на второе, ни даже на третье моргание картинка перед глазами не меняется: база находится перед ними в том же виде, в каком они её покинули, и в полной сохранности, не неся — на первый взгляд — ни следа чужого проникновения или саботажа. Он отказывается верить. Отказывается надеяться. Вываливается из машины и мчится к воротам под возмущённые крики Аарона, задержавшегося внутри, хватается пальцами за железные прутья, пытаясь разглядеть внутри хоть кого-то, хоть что-то, никого, при этом, не находя. Абсолютно безлюдный район. Пустые переулки. Заброшенные дома. Одно из вторичных «я» пытается подобрать что-то из клишированного и утешающего: «Они, скорее всего, все сейчас на обеде, — говорит, — не паникуй». Говорит: «Не время». Нил обрывает каждую мысль, поднимая умоляющий взгляд в сторону наблюдательной вышки. Думает: «Если вы там, то поторопитесь». Если вы там. Он видит спускающегося Сета. Удушливая хватка страха на горле немного расслабляется, но чтобы действительно избавиться от неё, Нилу нужно увидеть не его, даже если лицо Сета не выражает ничего, что могло бы быть на лице человека, пережившего нападение на базу (пока не сталкивается с его лицом, на котором отпечатался след человека, всю дорогу о нападении на базу думающего). Сет торопливо отворяет ворота, мельком осматривая тело на наличие крови и кидая в процессе нервный взгляд Нилу за спину, ограничивается лаконичным:       — Живы? Нил никогда бы не подумал, что будет рад такому человеку, как Сет. Эту радость он тоже душит, ещё раз напоминая себе: «Не время» (вторичное «я» на это обиженно фыркает, и в звуке этом можно услышать, как закатились бы глаза, присутствуй они в данной фантазии), быстро кивает, оставляя Аарона разбираться с любыми возможными вопросами Сета (скорее всего, подтвердить их общее убеждение: «Да он чокнутый»), заходит внутрь и начинает бежать, стараясь не выискивать по пути следы бури, которую он пропустил. Быстрее, быстрее, быстрее, пока не добирается до здания «импровизированная столовая», а на деле — чей-то брошенный дом с гигантской кухней и гостиной. Перепрыгивает через ступеньки. Распахивает дверь. Он видит Эндрю и наконец-то может вздохнуть. Наверное, со стороны он выглядит комично: весь запыхавшийся, упирающийся ладонями в колени в попытке отдышаться, еле сдерживающий просящийся из горла смех. Эндрю в моменте поднимается со своего места, но когда мимо Нила проходит Аарон (и скорее всего, ужасно раздражённый), усаживается обратно, лишь вопросительно поднимая бровь. Нил не знает, что ему на это ответить, — он может лишь кое-как выпрямиться и прислониться плечом к дверному косяку, продолжать молча, не двигаясь, смотреть на Эндрю, впитывать каждую секунду, пока ему это дозволено, гонять в голове уже облегчённое и уверенное: «Он жив». Следом приходит другая мысль: «Эндрю был прав», когда пытался его оттолкнуть (и не только его), и смех уже становится истерическим: Нила второй раз за день заживо рвёт на части ужас от возможной потери Эндрю, невыносимый, ни с чем не сравнимый страх больше не увидеть его лица и не услышать его голоса, остаться совершенно одному, без цели, смысла и желания на дальнейшее выживание, остаться совершенно пустым и не нужным — ни себе, ни этому миру. Он не знает, как пережить это в следующий раз, и не знает, как пережить, если все его опасения когда-нибудь претворятся в жизнь. Он смотрит на Эндрю, и слой за слоем ему открывается страшная тайна: Эндрю, на самом деле, величайший трус и лжец. Сфабрикованный образ, правду о котором он бы предпочёл никогда не знать.