Пособие по удержанию гениальных сотрудников

      Тот уродливый, ядовитый комплимент стал точкой невозврата. Как будто Блэк Хэт, произнеся его, не просто оценил работу, а дал молчаливое разрешение самому себе на что-то большее. Что-то, что уже не умещалось в рамки обычного тиранства начальника над подчинённым. Механизм, годами работавший в режиме привычных унижений и вспышек ярости, вдруг сломался и пошёл вразнос, сменив грубую силу на изощрённую, удушающую тактику осады.       Теперь Блэк Хэт появлялся в лаборатории постоянно. Он не вызывал Флюга к себе, он являлся сам. Без предупреждения, без стука, материализуясь из самой тени, из гула вентиляции, из мерцания экранов. Он приходил не как начальник с проверкой, а как хозяин, обходящий свои владения, чтобы лично, пристально удостовериться, что его собственность на месте и в предписанном им состоянии.       Его визиты никогда не были связаны с реальной необходимостью. Они были ритуалом. Актом утверждения власти. Он мог молча простоять десять, пятнадцать, двадцать минут в дверном проёме, его неподвижная, тёмная фигура отбрасывая длинную, искажённую тень на пол, заставленный деталями. Он просто наблюдал. Его тяжёлый, безморгающий взгляд буквально впивался в спину Флюга, в затылок, в дрожащие руки, пока у того не леденела кровь в жилах, не начинали потеть ладони и дрожать кончики пальцев, роняя крошечные винтики.       Он мог внезапно начать бродить между стеллажами, его чёрные перчатки бесцельно скользили по поверхностям приборов, по стопкам бумаг, оставляя после себя идеально чистые полосы на слое вечной пыли. И среди этого молчаливого кружения он мог внезапно остановиться и задать вопрос, абсолютно бессмысленный и оттого ещё более пугающий. — Почему этот конденсатор синего цвета? — раздавался его ровный, безжизненный голос, разрезая гулкую тишину.       Флюг вздрагивал, как от удара током. — Я… я не знаю, сэр, — он заикался, чувствуя, как комок страха подкатывает к горлу. — Они… они все такого цвета в поставке… — Мне не нравится синий, — заключал Блэк Хэт, и в его тоне сквозила лёгкая, почти интимная брезгливость, будто он говорил о чём-то неприятном и личном. — Режет глаз. Напоминает о… героях.       И, повернувшись с небрежной грацией, Блэк Хэт «случайно» задевал плечом шаткую полку с реактивами. Происходило это с театральной, почти медлительной точностью. Банки и склянки с грохотом и звоном обрушивались на пол, стекло разлеталось осколками, а по бетону растекались разноцветные, шипящие и пузырящиеся лужицы, испуская едкий, химический запах. Блэк Хэт стоял над этим месивом, холодно и отстранённо наблюдая за последствиями своего «неловкого» движения. — Наведите тут порядок, — произносил он, уже отворачиваясь. — И впредь используйте реактивы в чёрной или, на худой конец, тёмно-серой упаковке.       И он удалялся, оставляя Флюга на час, а то и больше, собирать осколки, оттирать разъеденный пол и сгорать от унизительной, бессильной ярости, которая тут же сменялась леденящим душу страхом — а что, если это была не случайность? А если это наказание? За что?       В другой раз он вошёл стремительно, сделав у входа несколько преувеличенно глубоких вдохов, будто пробуя на вкус сам воздух, его состав и происхождение. — Здесь пахнет, — заявил он, морща свой прямой нос, хотя кроме вечного запаха озона, раскалённого металла, старой пыли и пота Флюга ничего не чувствовалось. — П-пахнет, сэр? — переспросил Флюг, чувствуя, как у него холодеет внутри. Он уже знал, что за этим последует. — Чужим одеколоном. Дешёвым. Сладковатым. — Блэк Хэт произнёс это с таким отвращением, будто говорил о трупном яде. Он направился к панели управления вентиляцией и несколькими отточенными, быстрыми движениями, без единой ошибки, выкрутил настройки на максимальную мощность. Система, давно не видевшая такого режима, взревела, загрохотала, поднимая в воздух вихри бумаг, пыли и мелкого мусора. — Проветрите. Мне не нравится этот запах. Он въелся в стены.       Флюг понимал с кристальной ясностью. Никакого одеколона не было. «Чужой запах» — это был запах Злостворча. Не его одеколона, а самой его памяти, самого его существования за пределами этих стен. Это был намёк на внешний мир, на альтернативу, на возможность иного выбора. И Блэк Хэт методично, как хирург, выжигал эту инфекцию, это воспоминание, вымораживая и вытравливая его мощными потоками воздуха, который был только их воздухом, воздухом его владений.       Его присутствие стало физическим, осязаемым продолжением того самого браслета на запястье Флюга — вездесущим, удушающим, неотвязным. Флюг начал ловить его взгляд десятки раз за день, даже когда демона не было в комнате. Ему мерещились эти узкие, неподвижные зрачки в мерцании экрана, в блике на стеклянной колбе. Он мог поднять голову от чертежа и увидеть в запылённом оконном стекле смутное отражение — тёмную фигуру, стоящую в глубине коридора и пристально наблюдающую за ним. Он мог обернуться за отвёрткой и встретить этот же изучающий, оценивающий взгляд, устремлённый на него с порога. Это был взгляд собственника, который не просто проверяет сохранность вещи, а любуется ею, глазеет на своё приобретение, мысленно проверяя, не появилась ли на ней царапина, не потускнел ли блеск, и одновременно сдерживая порыв швырнуть её об стену, чтобы проверить на прочность.       Флюг жил в состоянии перманентной готовности к бою, когда каждый нерв напряжён до предела, а слух ловит малейший шорох. Он был как струна, которую вот-вот перетянут, и она лопнет с тонким, жалким звуком. Расслабиться было невозможно. Даже в редкие минуты, когда Блэк Хэт не маячил рядом, Флюг чувствовал его затылком, спиной, каким-то внутренним, обострившимся до животного уровня чутьём. Он работал до полного изнеможения, пытаясь угнаться за безумными, часто взаимоисключающими требованиями и собственным паническим страхом не оправдать ожиданий, снова стать «жалким» и «уродливым».       И однажды он просто рухнул. Три ночи подряд без сна, бесконечные расчёты, дрожащие от кофеина и усталости руки, песок под веками. Его сознание плавало, мысли путались, формулы расплывались перед глазами. Он сидел за своим рабочим столом, уткнувшись в бесконечные столбцы цифр, и в какой-то момент его веки, тяжёлые, как свинцовые шторы, сами собой сомкнулись. Голова, лишённая поддержки, тяжело и некрасиво упала на разложенные чертежи, и он провалился в мгновенный, глубокий, беспросветный сон, больше похожий на забытье.       Ему снились кошмары наяву. Схемы, которые превращались в паутину, и он запутывался в ней всё сильнее, а снаружи, сквозь липкую пелену, доносился ровный, спокойный, безразличный голос, методично комментирующий каждую его ошибку, каждую оплошность, каждую проявленную слабость.       Доктор Флюг проснулся от острого, знакомого, давящего чувства чужого присутствия. Проснулся не сразу, а медленно, с трудом выныривая из липких объятий сна. Его шея затекла и ныла, спина отзывалась тупой болью. Он почувствовал странность ещё до того, как открыл глаза. В лаборатории было непривычно тихо. Заглушены все обычно гудевшие и шипевшие агрегаты. И было… тепло. Необычно, обволакивающе тепло. На его плечах и спине лежал какой-то невероятно тяжёлый, но при этом мягкий груз, сковывающий движение, но и греющий промозглой ночной прохладой.       Флюг медленно, заторможенно, сквозь вуаль сна и истощение, поднял тяжёлую голову и посмотрел вниз. По его плечам был наброшен длинный, широченный плащ. Он был сшит из ткани угольно-чёрного цвета, тончайшей шерсти, перемешанной с чем-то ещё, что придавало ей невероятную плотность и вес. Высокий ворот щекотал его щёку. А по самому его краю шла тонкая, почти невидимая серебряная вышивка — сложный, гипнотизирующий узор, напоминающий то ли математические формулы, то ли магические руны. И от ткани исходил тот самый, абсолютно безошибочный, въевшийся в подкладку запах серы, старого пергамента, дорогого горького табака и чего-то неуловимого, холодного и древнего, что было сутью самого Блэк Хэта.       Ледяная волна, острая и стремительная, прокатилась по спине Флюга. Он замер, боясь пошевелиться, боясь сделать вдох, боясь моргнуть. Это было неправильно. Это было за пределами любого кошмара. Он медленно, с ощущением, что его голова сделана из свинца, поднял взгляд, словно стоя на краю пропасти и боясь заглянуть вниз.       В дверном проёме его лаборатории, непринуждённо прислонившись к косяку, стоял Блэк Хэт. Он был без своего плаща, только в одном своём безупречном тёмном пиджаке, и его поза была на удивление расслабленной, почти небрежной. Он не делал абсолютно ничего. Не читал, не смотрел на часы, не чинил когти. Он просто стоял. И смотрел. Смотрел на Флюга. Его лицо было маской полнейшего, ледяного спокойствия и невозмутимости, но в узких прорезях его полуприкрытых век горел тот самый пристальный, изучающий, бездонно-глубокий и абсолютно собственнический огонёк. Он наблюдал. Он наблюдал за ним во сне. И он накрыл его своим плащом.       Их взгляды встретились. Флюг чувствовал, как его собственное лицо заливает маска из жгучего стыда, чистейшей, животной паники и полнейшей, всепоглощающей, парализующей растерянности. Повезло, что пакет оставался на его голове. Он сидел, вжавшись в кресло, окаменев, с широко раскрытыми, полными ужаса глазами, с телом, закутанным в самую личную вещь его мучителя, пойманный с поличным на самой непозволительной и интимной слабости — на потребности в отдыхе, в тепле, в заботе.       Он мысленно проигрывал все возможные сценарии, готовился ко всему. К ядовитым насмешкам. К леденящему душу гневу. К унизительным угрозам. К какому-нибудь ультра-садистскому замечанию о том, что его «жалкие мозги» наконец-то отключились за ненадобностью.       Но Блэк Хэт лишь медленно, с преувеличенной небрежностью, выпрямился. Его движения были плавными, почти ленивыми. На его тонких, бледных губах играла та самая знакомая, плоская, безжизненная ухмылка, в которой не было ни капли тепла. — Холодно же, — произнёс он своим ровным, тихим, безэмоциональным голосом, разрывая гнетущее, звенящее молчание. Каждое слово было отточенным и острым, как лезвие. — Не хватало ещё, чтобы мой главный учёный простыл и окончательно выбыл из строя.       Он сделал небольшую, театральную паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, просочиться в сознание Флюга и обнажить свой истинный, двойной смысл. В его змеиных глазах вспыхнул холодный, насмешливый огонёк. — Исправный инструмент должен содержаться в надлежащих условиях. Не так ли, доктор?       И, не дожидаясь ответа, не ожидая ни благодарности, ни оправданий, демон развернулся с лёгкостью хищника и вышел, бесшумно растворившись в тёмном коридоре, оставив Флюга сидеть в полнейшем оцепенении, с телом, согретым неестественным теплом чужой одежды, и душой, промороженной до самого нутра ледяным ужасом.       Тяжёлый, роскошный, пахнущий им плащ внезапно показался Флюгу не укрытием, а саваном. А та «забота», что сквозила в словах босса, — самой изощрённой и чудовищной формой напоминания о его истинном, неизменном статусе.       Он был инструментом. Дорогим, сложным, ценным, но инструментом. И заботились о нём ровно настолько, насколько заботятся о затупившемся лезвии, которое точат перед важной работой, чтобы оно служило дольше и лучше. И эта мысль была страшнее любой открытой угрозы.