Пособие по удержанию гениальных сотрудников

      Прошло несколько дней, и странное, зыбкое равновесие постепенно осело, как пыль после взрыва, образуя новый, причудливый ландшафт их отношений. Снаружи всё будто вернулось на круги своя. Лаборатория снова гудела, шипела и периодически взрывалась с привычной частотой. Деменция с визгом гоняла по коридорам за несчастным 5.0.5., а из приоткрытой двери кабинета Блэк Хэта доносились знакомые раскаты грома и ядовитое шипение, когда какой-нибудь неудачный проект или просто настроение владельца организации требовали выхода.       Но это была иллюзия, тонкий фасад, наброшенный на новую реальность. Покой казался восстановленным, но он был куплен ценой молчаливого договора, условия которого знали и соблюдали только двое. Воздух больше не был электризован паранойей ожидания — теперь он был тяжёл и насыщен знанием. Тяжёлым, неоспоримым, впитавшимся в самые стены, ставшим фундаментом, на котором отныне стояла жизнь Флюга.       Блэк Хэт вернулся к своей обычной, буйной манере поведения. Он снова шипел, повышал голос, швырял в стены всё, что плохо лежало, и его ядовитые тирады в адрес «бестолковых кретинов» и «жалких неудачников» снова эхом разносились по коридорам. Но теперь, если вникнуть, в его гневе появилась новая, едва уловимая нота. Когда Флюг вовремя чинил очередную катастрофу, вызванную Деменцией, или представлял на одобрение чертёж, в котором была искра настоящего гения, демон мог не просто замолкнуть. Он издавал короткое, низкое, одобрительное «Хм». Это не было похвалой. Это была оценка мастером качества инструмента. Так мог ковать кузнец, ударив молотом по раскалённому металлу и услышав верный звон. И для Флюга этот скупой звук значил неизмеримо больше, чем любые восторженные речи со стороны Злостворча.       Деменции, как и следовало ожидать от её хаотичной натуры, вскоре до смерти наскучила роль «телохранителя-надзирателя». Её мозг, требовавший постоянных взрывов, погонь и немедленного визуального результата, не выдерживал монотонного наблюдения за учёным, который часами мог сидеть, уставившись в одну точку или бормоча себе под нос формулы. Она быстро и без сожалений вернулась к своей обычной жизни, к большому облегчению Флюга, забыв о поручении так же стремительно и бесповоротно, как и приняла его. Прямой надзор прекратился, но он стал невидимым, а потому — тотальным и абсолютным.       Теперь контроль осуществлялся через браслет. Флюг чувствовал его не только как холодное кольцо на запястье, но как часть себя. Он ловил себя на том, что в моменты концентрации непроизвольно касается его пальцами, как талисмана. Иногда, поднимая голову от чертежей, он встречал взгляд босса — Блэк Хэт мог стоять в дальнем конце коридора, в дверях своего кабинета, просто наблюдая. Не проверяя, не оценивая в данный момент — просто следя. И теперь Флюг не отводил взгляда в панике. Он выдерживал эти несколько секунд молчаливого контакта, а потом… по его шее и щекам под бумажным пакетом разливался жаркий, предательский румянец. Это были не только стыд и смущение. Это было странное, смутное волнение, щекочущее нервы. Он был объектом пристального, единоличного внимания. И это внимание, пусть и в такой уродливой форме, было наркотиком.       Однажды поздно вечером Флюг остался один в лаборатории. Тишину нарушало лишь ровное, убаюкивающее гудение серверов и тиканье хронометра на стене. Он только что закончил сложнейшую пайку микропроцессора, и работа была сделана безупречно. Он отложил паяльник, снял очки и устало потер переносицу под пакетом, чувствуя приятную, творческую усталость. Его взгляд блуждал по знакомому хаосу его царства и случайно упал на запястье.       Чёрный металлический ободок браслета в тусклом свете лампы выглядел почти как изысканное украшение, странный аксессуар к его скромной робе. Холодный, идеально подогнанный, он был теперь неотъемлемой его частью, как очки или бумажный пакет на голове. Флюг медленно поднял другую руку и кончиками пальцев, с навсегда впившимися в кожу пятнами от кислот и припоя, коснулся гладкой, отполированной поверхности. Металл был холодным, но кожа под ним — живой и тёплой. Зелёный огонёк мерцал ровно, в такт спокойному, наконец, сердцебиению.       Он не пытался его снять. Мысль даже не приходила ему в голову, она казалась абсурдной, как попытка отпилить собственную руку. Это было бы не актом освобождения, а актом самоубийства. Браслет был не цепью. Он был доказательством. Напоминанием и гарантией. Гарантией того, что он кому-то нужен. Что он принадлежит. Что у него есть своё, незыблемое место.       «Я в ловушке», — мысль была спокойной, констатирующей, лишённой былой паники и отчаяния. Он принадлежит Блэк Хэту.       И самая чудовищная, самая пьянящая правда заключалась в том, что часть его — та самая, что так долго металась, боролась и тщетно надеялась на что-то лучшее, — теперь не просто смирилась. Она не хотела сбегать. В этой ловушке был свой, извращённый покой. Своя чёткая иерархия. Не нужно было принимать сложных решений. Не нужно было ни о ком думать, нести ответственность. Не нужно было бояться неизвестности за стенами особняка, того, что он никому не нужен. Здесь, в этой золотой клетке, всегда был кто-то, кто знал, где он, что он делает, и кому он был нужен. Пусть и как полезный, ценный инструмент. Оказалось, что быть нужным инструментом в тысячу раз проще и приятнее, чем быть свободным, но никому не нужным человеком.       Вдруг из глубин коридора донёсся знакомый, ни с чем не сравнимый звук. Твёрдый, отчётливый, властный стук обуви по металлическому полу. Шаги были неторопливыми, уверенными, без тени спешки. Они приближались. Хозяин шёл проверять своё имущество.       Раньше этот звук заставлял сердце доктора Флюга бешено колотиться, а руки — покрываться ледяным потом. Теперь Флюг не вздрогнул. Не засуетился, не стал лихорадочно прибирать стол. Он просто… выпрямил спину. Механическим, давно отработанным жестом вернул очки на пакет и провёл ладонью по поверхности стола, смахивая невидимые соринки.       Он не испытывал страха. Он чувствовал странное, обречённое спокойствие, похожее на покорность судьбе. Это была преданность. Не та, что рождается из любви или уважения, а та, что прорастает из самого нутра, из смирения и принятия своей судьбы как единственно возможной. Преданность пса, который, услышав шаги хозяина, не жмётся в страхе в конуре, а встаёт и готовится к встрече, зная, что та может принести и пинок, и скупую ласку, и кусок мяса.       Шаги остановились прямо у двери лаборатории. Флюг сделал глубокий вдох, поднял голову и устремил ясный, спокойный взгляд на дверной проём, готовый к тому, что сейчас произойдёт. К новым приказам. К новым оскорблениям. К новой порции ядовитого, унизительного, но такого желанного и необходимого ему теперь внимания.       И к тому редкому, уродливому, ядовитому «комплименту», который отныне значил для него абсолютно всё.