Линии между нами

Эндрю Миньярд любил тишину. Не ту, что казалась пустотой или давила на уши, а ту, что была ровной, предсказуемой и безопасной. В тишине не было людей, не было чужих рук, не было назойливых голосов, требующих внимания. В тишине был только он сам и его карандаш, скользящий по бумаге. Рисование никогда не было его мечтой или призванием. Он не считал себя художником. Это было скорее способом остановить хаос, загнать шум в голову, вылить его наружу на лист, чтобы он перестал разъедать изнутри. Чёрные линии, мазки, пятна туши — всё это заменяло ему дыхание, когда мир сжимался до слишком узкой клетки. Комната в общежитии казалась идеальной. Маленькая, с ровными стенами, с узкой кроватью и столом у окна. Никто не трогал его вещи, никто не пытался заглянуть через плечо. Эндрю был готов терпеть университет ради этого угла тишины, где всё принадлежало только ему. Он сидел у окна, положив альбом на колени. В руке — остро заточенный карандаш, которым он медленно выводил линии. Неважно, что именно — иногда это были абстрактные штрихи, иногда смазанные силуэты. Главное — движение. Карандаш скользил, и мысли в голове упорядочивались. Именно поэтому он сразу понял, что покой закончился, когда дверь громко хлопнула, а по полу со скрежетом пронёсся чемодан на колёсиках. Эндрю поднял взгляд. На пороге стоял парень. Рыжеватые волосы растрёпаны, на плече сумка, в руке — паспорт, который он лениво сунул в карман джинсов. Лицо слишком знакомое. Сначала Эндрю не понял, откуда. Но потом мозг услужливо подсказал: рекламные баннеры, витрины магазинов, страницы журналов в киосках. Парень усмехнулся и сказал так, будто это было очевидно: — Ты Миньярд? — Нет, — спокойно ответил Эндрю, не отрываясь от альбома. Незнакомец нахмурился, но потом заметил приклеенный к двери листок с фамилией. — Странно. Потому что бумажка утверждает обратное. Он прошёл в комнату без приглашения, будто с самого начала имел на это право. Куртку бросил на соседнюю кровать, сумку швырнул к стене. Огляделся так, будто выбирал новый дом. Эндрю черкнул линию на бумаге, игнорируя шум. — Нил Джостен, — представился парень. И чуть приподнял бровь. — Рад за тебя, индюк, — отозвался Эндрю. Нил замер на секунду, а потом рассмеялся. Смех был звонким и слишком громким для этой комнаты. — Ты первый, кто сразу начал меня оскорблять. Обычно люди тратят хотя бы пять минут на вежливость. Эндрю пожал плечами. — Ты слишком громкий. — А ты слишком мрачный, — парировал Нил и сел на кровать, проверяя пружины. — Отличная парочка, выходит. Эндрю не ответил. Карандаш снова заскользил по бумаге. Но Нил не умел молчать. Его взгляд тут же остановился на столе: разбросанные кисти, стопка альбомов, коробка с углём. — Ты рисуешь? — спросил он, и рука его дернулась вперёд. Эндрю сжал карандаш так сильно, что грифель сломался. — Если дотронешься, я тебе их переломаю. Нил поднял руки, словно сдавался, но в глазах светилось откровенное любопытство. — Ясно. Территориальный. Он снова откинулся на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. Тишина, которая раньше принадлежала только Эндрю, теперь была наполнена дыханием другого человека.