Линии между нами

Утро началось с того, как громко хлопнули дверью. Резко проснувшись, он помутнёнными глазами от сна, посмотрел на нарушителя его покоя. Сегодня как раз была та ночь где ему не снились кошмары, так было почти всегда после алкоголя. Но в большем случае он ему совсем не помогал, но были исключения. Наконец сосредоточевшись, он увидел уж слишком знакомое лицо. — Привет, ты Эндрю Миньярд? Блондин проигнорировал его, только молча осмотрел его снизу вверх. Тот был одет в обычные чёрные джинсы и такую же рубашку. Неплохо, подумал он, пока тот не открыл свой грёбанный рот. — Ну ладно, будем считать, что молчание — это «да». Или ты обычно так смотришь на людей, пока решаешь, стоит ли их выкинуть в окно? Эндрю даже не моргнул. — Хотя знаешь… если продолжишь сверлить меня глазами, я начну думать, что тебе понравилось то, что ты видишь. Он сузил глаза, но не проронил ни слова. — О, значит, угадал, — Нил довольно улыбнулся, будто только этого и ждал. Он прошёл в комнату, бросил сумку на кровать с таким видом, словно она принадлежала ему всегда, и повернулся к блондину. — Ну что, будем жить вместе. Постарайся не смотреть на меня так всё время, ладно? А то привыкну. — Идиот, — тихо сказал он. Нил, который осматривал кровать, развернулся к нему с ехидной улыбкой. — Меня зовут Нил. — Это одно и тоже, — фыркнул тот и завернулся по голову в одеяло, не желая видеть того. Но, он отчётливо услышал как тот тихо смеётся, и понимает что ему хотелось бы услышать это ещё. А эти знакомые голубые глаза, бросали в дрожь, и желание снова отвернуться, будто спрятаться, но в то же время — остаться под этим взглядом. Эндрю сжал зубы, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить мысли. Никаких «желаний», никаких «дрожей». Всего лишь сосед по комнате. Слишком шумный, слишком живой, слишком наглый. — Я правильно понял, — голос Нила прозвучал ближе, чем хотелось бы, — что ты не из разговорчивых? Эндрю высунулся из-под одеяла лишь настолько, чтобы одарить его тяжёлым взглядом. — Я правильно понял, что ты не из умных? Нил рассмеялся громче, теперь уже не пытаясь скрывать веселья. Этот смех почему-то разливался по комнате теплом, хотя Эндрю был готов поклясться, что ненавидит подобные звуки. — Отличное начало соседства, — сказал Нил, кивая сам себе. — Думаю, нам будет весело. Эндрю снова скрылся под одеялом, надеясь, что с этим парнем всё окажется временным. Но, черт возьми, он слишком хорошо помнил, что уже встречал этот взгляд раньше. И слишком ясно ощущал, что от него не получится так просто избавиться.

***

Эндрю ненавидел шум. Он ненавидел хаос, который невозможно контролировать. Каждый хлопок двери в общежитии отзывался у него в висках, будто памятью о чьих-то криках. Каждый чужой смех, прорывающийся сквозь стены, звучал, как издевка. Он привык держать пространство под контролем. Его комната всегда была тихим убежищем — четырьмя стенами, где никто не смеет переступить черту. Это место принадлежало ему, и только ему. Но теперь в этом пространстве появился другой человек. И хуже всего — этот человек умудрялся занимать в нём слишком много места. Нил Джостен. Слишком узнаваемое лицо для серого университетского коридора. Люди останавливали его, трогали за руку, просили улыбнуться для камеры — и Нил позволял. Эндрю никогда не понимал этой готовности отдать кусок себя чужим рукам. Для него каждый чужой взгляд был угрозой. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Эндрю чувствовал, как дрожь раздражения пробирается под кожу. Его собственные пальцы напряглись, хотя он не отрывал их от книги. Щёлканье было невыносимо регулярным, будто ритм, который намеренно рушил его внутренний порядок. — Если ты не прекратишь, я сломаю тебе пальцы, — произнёс он ровно, даже не поднимая голоса. Угроза звучала для него так же естественно, как дыхание. Привычка — отталкивать раньше, чем к нему прикоснутся. Нил посмотрел прямо на него, не смутился, не отступил. — Сломаешь? Что, художник лишился вдохновения? Это было странно. Большинство людей либо застыли бы от страха, либо разозлились бы в ответ. Но тот держал его взгляд так, словно понимал, что за словами прячется нечто большее. Будто видел трещины под поверхностью. И это бесило. Память откликнулась чужими голосами — «Эй-джей», «Пожалуйста» — и Эндрю резко закрыл книгу, не давая этим мыслям разрастись. — Зачем ждать до сна? — бросил он, возвращая себе привычную маску безразличия. Он снова открыл книгу, хотя уже не видел ни одной строчки. Слишком остро чувствовал присутствие Нила в комнате. Его лёгкий смех, каким-то образом не раздражающий, а наоборот цепляющий. Эндрю ненавидел себя за то, что задержал взгляд чуть дольше, чем собирался. На эту едва заметную улыбку, на рыжие волосы, падающие на глаза, на уверенность, с которой тот сидел в его пространстве, словно имел на это право. И в этот момент блондин понял: ему действительно нравится то, что он видит. А это было опаснее любого шума.

***

Коридор кампуса гудел, воздух вибрировал от голосов, шагов, смеха. Эндрю шёл сквозь эту толпу, как сквозь стену неприятного шума. Он ненавидел такие места: слишком много лиц, слишком много движений, слишком много неконтролируемых факторов. И именно посреди этого хаоса оказался Нил. Его окружили студенты, как рой пчёл, каждый что-то говорил, что-то требовал. Камеры телефонов сверкали вспышками. Нил стоял среди них спокойно, с той самой лёгкой улыбкой, словно он всю жизнь провёл в центре чужого внимания и не знал другого. Эндрю задержал взгляд всего на секунду. Этого хватило, чтобы заметить блеск цепочки на его шее, как волосы спадали на глаза, как просто он позволял людям приближаться. Эндрю резко отвёл глаза. Слишком шумно. Слишком тесно. Слишком открыто. Он прошёл мимо, будто ничего не видел.

***

Вечером, когда он открыл дверь комнаты, Нил стоял перед зеркалом. — Пялился? — спросил он, даже не поворачиваясь. — На что? — голос Эндрю был холоден. — На меня. В коридоре. — Хмыкнул тот, — Ты единственный, кто не попросил фото. Это снобизм или равнодушие? Миньярд бросил рюкзак на кровать. — Скука. Нил развернулся, скрестил руки на груди и скривил губы в притворно-оскорблённой гримасе. — То есть я тебе наскучил? Уже? Это обидно. Тот не стал отвечать. Он просто достал блокнот и карандаш. Последнее что он услышал перед тем как уйти в свой мир, это хлопнувшую дверь. Когда мир слишком громкий, он умел отключаться только через рисунок. Бумага принимала на себя лишние мысли, карандаш был единственным инструментом, который подчинялся ему полностью. Рука двигалась сама. Линия за линией, штрих за штрихом. Сначала общие контуры, привычные жесты. Он не пытался думать о том, что рисует, но сознание предательски тянулось к одному образу. Острые скулы. Линия шеи. Тень на губах. Слегка приподнятая бровь. И вдруг — глаза. Эндрю поймал себя на том, что слишком долго обводит их. Сначала просто контур, затем штрихи, чтобы подчеркнуть глубину. Его карандаш задержался на зрачке, будто хотел передать ту настороженность, с которой Нил всегда смотрел на мир. Эти глаза, полные движения даже в неподвижности, были слишком живыми, чтобы оставаться лишь на бумаге. Он оторвал карандаш, но спустя секунду снова вернулся. Обводил линии, словно хотел зафиксировать каждый нюанс. А потом взгляд скользнул ниже. Губы. Они вышли слишком точными — мягкая дуга верхней, лёгкий изгиб нижней. И чем дольше Эндрю выводил эти линии, тем сильнее понимал, что хочет большего, чем просто нарисовать. Его мозг отказывался признавать это, но тело выдало правду: он хотел коснуться их. Почувствовать их теплоту, ощутить вкус. Чёрт. Он щёлкнул пальцами и резко закрыл блокнот, будто захлопывал дверь в собственные мысли. Но рисунок оставался — в памяти, под веками, в том самом месте, где он не мог стереть его даже ластиком. Стук двери заставил его вздрогнуть. Нил вернулся с пакетом еды. — Ты что, всё это время рисовал? — спросил он, кивая на блокнот. — Нет. — Тогда дай карандаш, я тоже попробую. — Нил поставил пакет на стол. — Хотя вряд ли у меня выйдет лучше. Эндрю молчал. — Ладно, — Нил открыл банку газировки и устроился на кровати. — Но ты знаешь, ты мог бы подзаработать. Я бы купил у тебя рисунок. — Мне не нужны твои деньги. Эндрю отвернулся, но внутри него всё ещё горели глаза и губы, которые он только что вывел на бумаге. И впервые за долгое время карандаш выдал его больше, чем слова.