Токийский джем

      Воздух на вилле, застывший на скалах над Неаполитанским заливом, был густым и сладким, как неразбавленное вино. Пахло ночным жасмином, солью с моря и далёким, тревожным дымком Везувия. Но царицей ночи была не земля, а небо. По бархатному полотну, усыпанному алмазной россыпью звёзд, плыла, разрывая его, величественная гостья — комета с изумрудным шлейфом, la signora delle stelle. Её свет был настолько ярок, что отбрасывал на террасу бледные, призрачные тени.       Здесь, в этом море света и тьмы, стояли они.       Минхо, для которого века были лишь главами в долгой книге его жизни, чувствовал себя в ту ночь юношей. Его изысканный камзол из венецианского бархата был отброшен на мраморную скамью у фонтана. Белая рубашка с широкими рукавами была распахнута, обнажая мраморную бледность груди. Его обычно насмешливый, острый взгляд был смятён, полон благоговения и чего-то дикого, нетерпеливого. Он смотрел не на комету. Он смотрел на него.       Джисон будто был рождён самой Ночью. Он был одет просто, но по-испански: тёмные calzas и тонкая рубашка из льна, прилипшая к телу от тёплого влажного воздуха. Но в его движениях, в повороте головы, в том, как он ловил свет звёзд в своих тёмных глазах, была не молодая порывистость, а древняя, отточенная грация. Он был загадкой, которую Минхо жаждал разгадывать вечность.       — Mio splendore... — шёпотом произнёс Минхо, и его голос, обычно холодный, звучал хрипло от переполнявших его чувств. Он сделал шаг вперёд, и его бледные пальцы дрожащей рукой коснулись щеки Джисона. — Ты видишь? Cielo... рушится для нас. Это знамение.       Джисон повернулся к нему. В его глазах словно плескалось само море — тёплое, бездонное, полное тайн.       — Il cielo всегда рушится, mio vampiro, — его уста растянулись в улыбке, заставляющей сердце сжиматься. — Просто обычно люди слишком заняты, чтобы заметить. — Он поймал его руку и прижал ладонь к своим губам. Его поцелуй был обжигающе тёплым. — Но сегодня... Ныне оно рушится лишь для нас одних.       Они стояли так, в лучах неземного света, и время потеряло свою власть. Минхо чувствовал головокружение. Не от голода, а от чего-то иного. От этой близости, от этой грубой, естественной красоты, что исходила от Джисона. Минхо – древний вампир, но в тот миг он был лишь влюблённым мужчиной, готовым на всё.       — Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, — вырвалось у него, и в этих словах была вся его вековая тоска. — Я желаю... желаю, чтобы она длилась вечно.       — Тогда подари мне вечность, — тихо сказал Джисон, его губы коснулись внутренней стороны запястья Минхо, где синевой проступали вены. — Поклянись мне. Не перед Богом, перед Которым мы оба — ересь. Поклянись мне перед ними. — Он отвёл его руку, указывая на сияющую бездну. — Поклянись, что ты будешь верен мне. Что наша storia d'amore будет длиться столько, сколько будут гореть эти звёзды.       Сердце Минхо сжалось. Он видел искренность в его очах. Видел любовь. И видел тень той самой могущественной силы, что таила его демоническая природа.       — Lo giuro... — прошептал Минхо, и его голос дрогнул. Он опустился на одно колено, не отпуская руки Джисона, и посмотрел на него снизу вверх, как рыцарь на свою даму. — Клянусь тебе светилами, что горят над нами. Клянусь тьмой, что течёт в моих жилах. Клянусь вечностью, что простирается пред нами. Я твой. Solo tuo. В горе и в радости, в ярости и в покое. Доколе последнее светило не обратится в прах.       Слёзы блеснули в глазницах Джисона. Не смоляные, а самые настоящие, человеческие, солёные. Он опустился перед ним на колени, их лица оказались на одном уровне.       — И я клянусь тебе, mio cuore, — его шёпот был горячим и быстрым. — Моей силой, моей сущностью, всей той жизнью, что бьётся во мне. Стану я светом твоим во тьме твоей. Якорем твоим в вечности. Буду с тобой, доколе сердце моё не перестанет биться. Per sempre.       Их клятвы, данные небу и друг другу, повисли в воздухе, смешавшись с ароматом жасмина.       А потом слова иссякли. Остались только взгляды, полные немого вопроса, и дыхание, смешавшееся в единый ритм. Первым поцелуй начал Минхо. То был не вампирский захват, а мольба. Нежный, почти робкий, полный такого трепета, что всё его тело дрожало.       Джисон ответил ему с той же нежностью, но с внутренней силой, что заставила Минхо забыть обо всём. Его пальцы впились в тёмные волосы вампира, притягивая его ближе.       Их близость той ночью не была животной страстью. Это было освящение. Они снимали с себя не одежду, а все маски, все защиты, все века одиночества. Они были не вампиром и демоном. Они были просто двумя душами, нашедшими друг друга в бесконечности.       — Sei la mia dannazione e la mia salvezza... — выдохнул Минхо, и в его глазах плясали безумные искры. Его пальцы вцепились в льняную ткань Джисона. — Я хочу потерять душу ради тебя. Sono pazzo per te!       Каждое прикосновение было обрядом, каждое лобзание — молитвой. Минхо снимал с него льняную рубаху, и его руки скользили по горячей коже, ощущая под пальцами биение жизни — ровное, могучее, столь отличное от его собственной вечной статики. Он прильнул губами к ключице Джисона, чувствуя её солёный вкус, вдыхая запах кожи, смешанный с ароматом моря и ночи.       — Ты всё для меня... — твердил он, как заклинание, и губы его опускались ниже, к груди, ощущая, как под ними учащённо бьётся сердце.       Джисон лишь закинул голову, подставляя шею под его губы, доверяя ему безраздельно. Тихий стон вырвался из его рта, когда уста Минхо нашли тугой узел соска. Его руки скользили по спине вампира, не лаская, а утверждая, закрепляя связь, шероховатые подушечки пальцев впивались в холодную плоть, оставляя невидимые метки обладания. Он шептал ему на ухо слова на забытых языках, слова любви и обожания, которым были сотни лет.       Минхо целовал его плечи, грудь, шею с яростной жадностью, бормоча на ломаном испанском и родном вампиру древнем наречии:       — Sangue e stelle... sangue e stelle... ты живешь, и я хочу твою жизнь, твой жар, твоё дыхание…       Ответный смех был низким и хриплым, полным той же одержимости.       — ¿Quieres mi alma? Tómala... — руки Джисона с силой впились в бедра Минхо, прижимая его к себе. — Ты — огонь, что жжёт меня изнутри. Я одержим тобой…       Их близость, как падение в бездну – сознательное и желанное. Минхо сбросил с себя последние одежды, и его бледное тело в лучах кометы казалось высеченным из лунного света. Он прижался к Джисону всей кожей, жадно впитывая его тепло, словно пытаясь украсть саму его жизненную силу.       — Заставь меня чувствовать себя живым, — молил он, его губы скользили по животу Джисона, а руки дрожали. — Только ты можешь…       Джисон перевернул его, и теперь его горячее, сильное тело нависло над ним. Его глаза пылали.       — Juro por todos los infiernos... — его шёпот обжигал губы Минхо. — Никто не прикоснётся к тебе. Ты мой. Mi eternidad. Mi locura.       Он вошёл в него не с лаской, а с утверждающей силой, словно ставя печать на своей клятве. Минхо обвил его ногами, притягивая ближе, глубже, его ногти впились в спину демона.       — Più forte... — стонал он, забрасывая голову.       Джисон отвечал ему на языке, который был старше Рима, шепча проклятия и благословения, слова, полные тьмы и огня. Каждое движение было не просто соединением тел, а актом обладания и отречения. Минхо отвечал ему на своём, его голос срывался на высоких нотах, переходя в гортанный стон.              Они любили друг друга медленно, не спеша, под аккомпанемент прибоя. И когда кульминация настигла их, то была не взрывом, а тихим, всепоглощающим слиянием. Они замерли, прижавшись друг к другу, и в этот миг не было ни времени, ни прошлого. Была лишь терраса, звёзды и они — двое, давшие клятву на вечность.       Позже, когда комета скрылась за горизонтом, они лежали, сплетясь конечностями на разбросанных плащах, и Минхо, прижавшись щекой к груди Джисона и слушая ровный стук его сердца, всё ещё бормотал, обессилено:       — Sei mio... sei mio... Ты мой…       — И ты — владелец моей души, — тихо ответил Джисон, гладя его по волосам.       — Per sempre... — прошептал Минхо, уже засыпая.       — Sempre, — вторил ему Джисон, глядя на первые признаки зари на небе.       Он знал, что значит «навсегда». И в его сердце, рядом с безумной любовью, шевельнулась крошечная, едкая тень страха — страха того дня, когда ему придётся открыть всю правду. Но не сегодня. Сегодня была только любовь.