Слепая любовь. История Арманда Малфоя

Холод… Вот первое, что коснулось моего сознания. Не ласковое прикосновение, а ледяной захват, проникающий в самую суть, до костей. Попытка пошевелиться отозвалась тупой, ноющей болью, словно меня разломали на части и собрали заново, не утруждая себя аккуратностью. Веки разомкнулись с усилием, являя взору свинцовое, безрадостное небо. Ни единого просвета, ни намека на солнце. Просто нескончаемая пелена, сулящая дождь или, что еще хуже, бесконечную морось. Под собой я ощущал нечто влажное и шершавое… Песок? Нет, скорее мелкая галька, перемешанная с водорослями. Соленый воздух терзал ноздри.

С трудом приподнявшись на дрожащих руках, я огляделся. Вокруг — ни души. Только бескрайнее, темное море. Его волны лениво накатывали на берег, рождая монотонный шум прибоя, перекликающийся с криком чаек. Пляж был усеян обломками дерева. Судя по некоторым деталям, это были части корабля, выброшенные на берег разбушевавшейся стихией. Где я? Как я сюда попал? Я попытался ухватиться за ускользающие обрывки воспоминаний, но разум был пуст. Кто я? Этого я тоже не знал. Имя, лицо, прошлое — все было стерто.

Паника начала подкрадываться.

Взор мой невольно обратился к меловой скале, возвышающейся позади меня. Необъяснимое чувство подсказало — необходимо подняться наверх. И в душе вспыхнул слабый огонек решимости.

Превозмогая боль, я поднялся на ноги, ощущая протест каждой мышцы.

Шаг за шагом, я двинулся вдоль берега, отыскивая более пологий подъем. Мелкие камушки хрустели под ногами, а пронизывающий ветер терзал мою мокрую одежду. Это была некогда белая, теперь же совершенно грязная туника, подвязанная кожаным темно-коричневым ремнем.

Прибрежная полоса, казалось, не имела конца. Уже сгущались сумерки. Ноги отказались повиноваться, и я рухнул лицом в гальку, тяжело дыша. Мучительное чувство голода и жажды терзало меня, напоминая о бренности моего существования.

Время текло незаметно. Я лежал, не в состоянии пошевелиться, погруженный в полузабытье. Голова моя покоилась на щеке. И тут, сквозь рокот прибоя, до моего слуха донесся тихий шорох. Я с трудом приоткрыл отяжелевшие веки. Рядом со мной стояла согбенная старуха. Одета она была в простую одежду, а плечи укрывала серая шерстяная шаль, изрядно побитая молью. В руке была сеть, в которой виднелся небольшой улов. На морщинистом лице старой женщины читалось смесь страха и любопытства. Она осенила себя крестом, пробормотав что-то:

— Матерь Божья... Мужик, что ли?

Старуха осторожно приблизилась, всматриваясь в мои черты. Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Не от физического состояния, а точно был немой от рождения. Старуха, видимо решив, что я уже покинул сей мир, легонько ткнула меня ногой в бок.

— Помер, что ль?

Я издал хрип.

— А, жив… — выдохнула она. — Ты кто таков? Аль чаго молчишь? Язык отрезали?

Я попытался сказать ей, что смутно понимаю ее наречие, но вышел жалкий стон.

— Из замка, че ль? — пробормотала она, разглядывая мои одеяния. — Одет-то как… не по-нашенски, не по-простецки. Да и рожа… пригожая. Ну и что с тобой делать? Да и спрашиваю чего… Больно ты мне сдался… — пробурчала она и направилась прочь.

Но вдруг ее шаркающие шаги прекратились. Я услышал, как она что-то невнятно бормочет себе под нос.

— Мало ли что… валяются тут всякие, — ворчала она все тише и тише, словно уговаривала саму себя. — Ох, грех какой… бросить помирать. Да еще и молодой… Да и мужика в доме не осталось…

И снова повисла тишина, нарушаемая плеском неугомонных волн.

— Поднимайся! — скомандовала она. — Накормлю, коли встанешь. А ты по хозяйству подсобишь… Тьфу на тебя.

Она сплюнула и вновь приблизилась, на этот раз решительно протягивая свою руку.

— Ну, давай, давай! Чего разлегся? Поднимайся, говорю!

Она схватила меня за локоть и помогла сесть, кряхтя от натуги.

— Ишь, какой тяжелый! Кормить тебя теперь… Где я на тебя харчей напасусь? Ты хоть что-нибудь умеешь? Дрова рубить, воду носить? Или только лежать горазд?

Я по-прежнему хранил молчание, едва различив пару слов из ее, как мне казалось, варварской речи, и беспомощно смотрел на нее. Старуха вздохнула, махнув ладонью.

— Ладно, чего с тобой разговаривать… Пойдем, говорю! — она поманила меня костлявым пальцем. — Хоть погреешься у огня. Может, и заговоришь…

Старуха, обойдя меня, грубо подтолкнула в спину, заставляя подняться.

Я встал. Ноги еле держали.

— Не падай! Тоже мне, мужик… Будем надеяться, хоть какая-то польза от тебя будет. Иначе брошу в яму, куда я сру!

И мы медленно побрели вдоль берега.

Наконец, достигли покосившейся лачуги, которая, казалось, вот-вот рухнет под натиском ветра. Стены ее заросли мхом, а крыша просела под бременем лет. Старуха, не переставая причитать, отворила скрипучую дверь и жестом руки пригласила войти. Я неуверенно переступил порог. Внутри царил мрак. Аромат был странный, сплетенный из запахов дыма, рыбы и сушеных трав. Старуха, толкнув меня с нескрываемым раздражением, проковыляла к очагу и принялась раздувать пламя.

Я прошел следом, оглядываясь по сторонам. В углу стояли пара грубо сколоченных стульев, рядом — подобие стола. В другом углу лежал тюфяк, набитый соломой, явно служивший ложем. На стене висели грибы и засушенные пучки растений. Все здесь дышало бедностью и запустением.

Старуха взяла глиняную чашу, с полки над очагом, зачерпнула воды из бочки и, подойдя ко мне, протянула ее.

— Пей, — молвила она.

Я принял миску дрожащими руками и осушил ее залпом, чувствуя, как живительная влага возвращает меня к жизни. Вода была тепловата, с едва уловимым затхлым привкусом, но для меня, томимого нестерпимой жаждой, она казалась нектаром. Старуха наблюдала за мной, прищурив свои тусклые очи.

— Ну, вот и ладно, — проворчала она, забирая опустевшую чашу. — А то я уж было подумала, совсем ты у меня тут кони двинешь. А мне-то что потом, хорони тебя, че ли?

Поставив чашку на место, старуха направилась к массивному, деревянному сундуку, что приютился возле тюфяка. Откинув крышку, она извлекла оттуда рубаху.

Подойдя ко мне, она дернула меня за пояс, настойчиво жестикулируя и тряся передо мной чистой тканью. Смущенный, я попытался отстраниться. Перспектива предстать в неглиже перед этой… особой, меня нисколько не прельщала. Однако старуха была упряма. С неожиданной для ее преклонных лет силой, она принялась расстегивать мой пояс. Я предпринял попытку воспротивиться этой бесцеремонности, но она лишь фыркнула и, словно раздевая непослушного ребенка, стянула с меня верхнюю одежду. Я остался в одной камисе. Старуха дергала меня за нее, явно указывая на то, что она сырая.

— Ты ж захвораешь, болван! — проворчала она.

Тут уж мое терпение лопнуло.

— Н…н…нет! — вырвалось у меня.

Старуха, искренне изумилась, услышав от меня хоть какие-то слова.

— О, чать, и заговорил, оглобля! Только вот чавось сказал то… — пробубнила она.

Поняв, что сломить мою решимость ей не удастся, она махнула ладонью и сунула мне в руки рубаху. Мою же повесила сушиться на бревна возле очага. Я облачился в чистую одежду, которая была мне коротка.

Старуха принялась колдовать над закопченным котелком, висевшим над пламенем. Достав из сети несколько мелких рыбешек и, взяв нож с подоконника, она проворно очистила их от чешуи. После чего бросила рыбу в кипящую воду. Я же, сняв сапоги и поставив их сохнуть, обессиленный, медленно опустился на земляной пол, прислонившись спиной к холодной стене.

— Ох, горе-то какое, горе… — бормотала она, помешивая уху деревянной ложкой. — Зачем я, дура старая, привела тебя сюды… Увидел бы дед, выпорол бы…

Я чувствовал себя потерянным, беспомощным. И все же, в глубине измученной души зарождалось спокойствие. Присутствие этой ворчливой бабуси, как ни парадоксально, внушало мне некую надежду.

Она продолжала варить свое немудреное варево, время от времени бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды, полные недоверия и подозрения. Я же сидел и наблюдал за ней, тщетно пытаясь понять, что мне теперь делать, куда идти, как быть дальше. Но пока единственное, что мне оставалось — это терпеливо дожидаться, пока старуха закончит готовить суп.

Наконец, она жестом подозвала меня к столу. Опираясь о стену, я поднялся и медленно приблизился. На поверхности стояла глиняная миска, из которой поднимался душистый пар. Я уселся на стул и с жадностью принялся за еду. Горячий бульон обжигал небо, а мелкие косточки рыбы приходилось выплевывать. Каждый глоток приносил не только насыщение, но и какое-то подобие умиротворения.

— Ишь, ишь, разошелся, — проворчала старуха, видя мой нескромный аппетит. — Добавки-то нету. Че есть, то и есть.

Я кивнул, готовый согласиться с чем угодно, о чем она молвила, лишь бы не прерывать этот миг блаженства. Когда последняя капля бульона исчезла, я почувствовал приятную тяжесть в животе и накопившуюся усталость. Зевнул, прикрыв рот рукой. Старуха, заметив это, указала пальцем в сторону угла, параллельно тюфяку.

— Тама твоя постель, — сказала она, уже более спокойно. — Иди че ль, отдыхай. Завтра видно будет, может тюфяк тебе сделаем. Только смотри, не захрапи тут на всю избу.

Я понял, что место для ночлега определено. Вновь кивнул ей, чувствуя, как веки тяжелеют.

Огонь в очаге медленно угасал, бросая последние дрожащие блики на бревенчатые стены. Старуха, кряхтя и охая, улеглась на свое ложе, укрывшись ветхим покрывалом.

— Хоть бы чего не удумал ночью. Ой дура я, дура старая-я-я…

Я же, устроившись на полу, прислонился к стене, стараясь не шуметь. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих углей и негромким дыханием старухи, окутала меня.

В полумраке, когда сознание начало ускользать в царство Морфея, в голове промелькнули два назойливых вопроса: кто же я? Откуда я пришел?