Слепая любовь. История Арманда Малфоя

Сквозь пелену сна пробился настойчивый, почти грубый голос, в котором, как мне почудилось, звучала безапелляционная команда.

— Эй, лежень, подъем! — донеслось совсем близко.

Веки разомкнулись с трудом. Надо мной нависла сгорбленная фигура — та самая старуха, что вчера спасла меня. В ее взоре плескалось раздражение.

— Вставай, дармоед! Солнце-то вон где, а ты все бока мнешь!

Я попытался ответить, но из горла вырвался лишь хриплый звук. Старуха протянула мне глиняную кружку, от которой исходил дразнящий, сладковатый аромат. Молоко. Я схватил ее дрожащими пальцами и жадно припал к краю, чувствуя, как живительная влага растекается по телу.

— Жри да топай дрова колоть, — проворчала старуха, когда я осушил чашку до дна. — Без дела сидеть — токмо порчу накликать.

Я поднялся, ощущая легкое головокружение. Ноги двигались неохотно, будто не мои. Старуха протянула грубую ткань с небрежно прорезанными отверстиями для рук — странная, примитивная одежда.

— Надевай, — скомандовала она, — и во двор ступай. Дело ждет.

Я послушно натянул вещь. Одеяние было тяжелым и неудобным. Обулся.

Старуха, не говоря более ни слова, вытолкнула меня из дома.

Холодный, влажный, пропитанный солью воздух ударил в лицо. Небо было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами, предвещавшими скорый дождь. Судя по ветру, что трепал мои волосы, на дворе была осень.

Пока я озирался, старуха, не медля, всучила мне в руки нечто увесистое. Металл, заточенный с одного конца, и деревянная рукоять на другом. Странное чувство узнавания охватило меня — где-то я уже видел данный предмет, но, кажется, никогда не доводилось сим пользоваться. Я повертел диковинное орудие, силясь постичь его назначение. Взгляд мой метнулся к старухе, затем к предмету в моих руках, и снова к ее лицу, испещренному морщинами. И тогда во мне зародилось жуткое подозрение: мне почудилось, будто этим орудием вершат страшные, немыслимые дела. Неужели эта бабуся желает… чтобы я оборвал нить ее жалкой жизни?

— Колоть дрова шагай, говорю! Живо! — буркнула старуха.

Она указала пальцем на внушительную гору поленьев, что высилась неподалеку. Я мотнул головой, отгоняя наваждение. Нет, вздор! Ей явно нужно нечто иное…

Я приблизился к деревяшкам, чувствуя себя совершенно потерянным. Как же надлежит мне обращаться с этим инструментом? Поднял его, тщетно пытаясь воспроизвести движение, которое, как мне казалось, должно было быть естественным. Но вместо того, чтобы рассечь дерево, обух с глухим стуком вонзился в землю, едва не задев мой сапог. Я отпрянул, бросив взор на старуху. Ее лицо исказила недовольная гримаса.

— Да ты что ж, совсем бестолковый, а?! — проворчала она. — Вот так надо!

Старуха приблизилась, грубо вложила в мою длань орудие и, управляя моей рукой, с неожиданной силой обрушила его на одно из бревен. Лезвие вошло в древесину с мощным треском, эхом, разнесшимся по округе.

— Понял, али нет?! — рявкнула она, отпуская меня. — Давай, продолжай!

Старуха скрылась в покосившемся строении, откуда доносилось блеяние козы. Я вновь поднял орудие, стараясь повторить ее движение. Но удар вышел слабым и неточным. Инструмент лишь скользнул по поверхности бревна, оставив едва заметную царапину.

После, как мне показалось, целой вечности, исполненной мучений и тщетных попыток, я все же осилил задачу, тяжело дыша и ощущая, как пот струится по вискам.

Вонзив инструмент в пень, я направился к помещению, куда удалилась старуха.

Переступив порог, я увидел, как она усердно ворошит сено и убирает навоз. Воздух был пропитан сырым запахом земли и скотины. Прервав работу, она окинула меня недобрым взглядом и пробурчала:

— Наколол, че ли?

Корявым пальцем она указала на мешок, приютившийся в углу.

— Тама, крупа. Благодаря Бесси моей собрана. Возле мешочек малый — отсыпь нам на зиму. Остаток — нечести пойдет.

Я не постиг смысла сказанного, кроме “нам”. Вероятно, мешок следовало доставить в дом.

Подойдя, я обхватил тяжелую ношу и потащил. У самого входа я зацепился за окаянный обломок прогнившего бруса, подло торчавшего из проема. Раздался треск, и крупа золотым дождем рассыпалась по полу.

— Ты чаво тута творишь, а?! — взревела старуха, ковыляя ко мне быстрым шагом, с диковинным предметом в руках. То была палка с тремя зазубренными металлическими концами. Она бросилась на меня, и я, не раздумывая, пустился наутек.

— Стой, говорю! Куды прешь! Я тя ща!

Ее прыть, признаться, поражала. Видимо, годы, проведенные в борьбе за выживание, оставили свой отпечаток. Я спасался от нее по всему двору, но слабость моя не позволяла избежать падений.

И вот свершилось неизбежное — она настигла меня, когда я в очередной раз пытался подняться.

Первый удар пришелся по моим… ягодицам.

— Ох! — невольно вырвалось у меня, и я подскочил.

— Ох? Я те ща дам “ох”! — и ткнула орудием мне в плечо. — Я эту козу, паскуду, доила! Штаб бы жрать было что, паразит эдакий! Думаешь, легко мне молоко на крупу обменивать? — старуха замахнулась острой штукой, но я успел увернуться. — А ну, пошел подбирать!

Подталкивая меня этим зловещим инструментом, она вернулась со мной в здание. Отбросив палку в сторону, схватила пустой мешочек.

— Собирай! — приказала она.

Мы оба склонились над рассыпанной крупой, подбирая ее.

— Порча ты моя не иначе! Свалился на мою голову! За че Матерь Божья…

Я посмотрел на нее, продолжая собирать.

— М…м…атерь… — попытался выговорить я, заплетающимся языком.

— Матерь, Матерь, Божья, тьфу ты.

Внезапно воздух прорезал предательский звук. Я ощутил, как мое тело перестало мне подчиняться. Краска стыда, залила мое лицо.

Старуха замерла, принюхиваясь.

— Аль обделался от страху, че ли? — проскрипела она, буравя меня подозрительным взглядом.

И снова, против воли, этот звук вырвался наружу.

— Идем, — процедила она сквозь зубы, — стирать, чай, не обучен. А я в дерьме твоем ковыряться не намерена.

Она поволокла меня за рукав к заднему двору, где в земле зияла отвратительная яма, источавшая тошнотворное зловоние. Желудок скрутило спазмом отвращения.

— Че стоишь? Снимай тряпье и давай. Я пошла, смотреть чель буду, — буркнула она и удалилась, оставив меня наедине с этой мерзостью.

Несмотря на провал в памяти, что-то во мне восставало против этого немыслимого унижения. Но выбора не было. Я совершил акт нужды, осознавая глубину собственного падения. И, словно в издевку, не нашлось ни единого лоскута ткани, чтобы привести себя в порядок. Взор мой упал на лопух, растущий неподалеку . Матерь Божья…

Позже я сидел за столом, проглатывая ложку за ложкой водянистого варева с какими-то кореньями. Вкус был отвратителен, но голод брал верх.

Неужели и я влачил подобное существование до того момента, как память оставила меня? Неужто я был частью этой убогой, отвратительной жизни?