Kings of Destruction

Джереми Наглость. Это было единственное слово, которое хоть немного подходило для описания Лэндона Кинга. Чистейшая, еб*ная наглость. То, как он маневрировал, лгал, использовал влюблённую девушку как одноразовую пешку, и всё это, сохраняя эту безупречную маску золотого мальчика. Я должен был это увидеть. Я хотел это увидеть. Я провёл месяцы, ища хоть одну трещину в этом безупречном образе, слабость, которую можно было бы использовать. И всё же, он протанцевал мимо каждой расставленной мной ловушки, ухмылялся сквозь каждую попытку загнать его в угол. До этого момента. Теперь Сесили вручила мне повод — оправдание — на серебряном, бл*ть, блюде. Каждая деталь прокручивалась в моей голове, заостряясь в жестокий чертёж: ночь инициации, огонь, украденный код, Змеи, скользящие по лесу, словно это было частью какого-то извращённого представления, которым он дирижировал. И в центре всего — Лэндон. Спокойный. Расчётливый. Наслаждающийся. Наблюдающий, как мы истекаем кровью, не замарав своих рук ни единой каплей. Мои кулаки сжались. В груди свернулась тугая, горячая ярость — но это был точный, контролируемый огонь. Это была не та слепая, взрывная ярость, которую я обычно нёс в бой. Эта была холоднее. Глубже. Стратегия, одетая как яд. Он дал мне нужную лазейку, и я использую её, чтобы сломать его, тщательно продуманный кусок за куском. Теперь была моя очередь. Весы склонятся, и они больше не уравновесятся. Лэндон узнает, всеми возможными способами, что пересечь мне дорогу означает последствия, которые нельзя переиначить, обойти или пережить. И когда всё закончится, никто — ни Братва, ни элита, ни единая душа в этом богомерзком городе — не сможет заявить, что войну начал я. Это была не месть. Это была корректировка. Искоренение. И я только начинал. Дверь щёлкнула, и они вошли, как хищники, ступающие в новое логово, каждый неся свою собственную погоду. Николай — гроза, ищущая цель. Киллиан — надвигающийся холодный фронт. Гарет — спокойный, оценивающий глаз урагана. Я молчал, скрестив руки, прислонившись к столу, позволяя буре закружиться вокруг меня. Николай не стал садиться. Он ударил кулаком по столу, заставляя дерево застонать. «Мне плевать на твои планы или твою е*учую стратегию. Этот ублюдок обыграл нас. Он заплатит, и мне плевать как». Его глаза были горящими углями, желваки ходили на челюсти, вены вздулись на шее. «Мы бьём их сильно, бьём их сейчас». «Да, ну,» — спокойно произнёс Киллиан, опускаясь в кресло с неестественной грацией. Он сложил пальцы домиком, как учёный, рассматривающий особенно интересную проблему. «Мы не просто взрываем его жизнь и на этом заканчиваем. На кону стоит большее. Глиндон…» Его взгляд мелькнул, почти незаметно, к двери — немое напоминание о том, что у стен есть уши, и одно из них принадлежит принцессе, которая может возражать против грязной кончины своего брата. «…не оценит последствий. Я также предпочитаю держать наши руки достаточно чистыми, чтобы потом манипулировать нарративом». Мне не нужно было говорить, чтобы понять, какие шестерёнки крутятся в голове Киллиана. Он предпочёл бы воткнуть лезвие между рёбер, чем размахивать топором. «Она сейчас не имеет значения!» — отрезал Николай, слова выдавливались сквозь сжатые зубы. «Мы несём бой ему. Мы заставим его пожалеть, что он вообще подумал, что может играть с нами. Начнём резать его людей, его ресурсы, всё, что он любит — чёрт, мне всё равно. Я сожгу весь этот е*аный город, если придётся». «Жестоко,» — спокойно сказал Гарет, медленно, ритмично постукивая пальцами по столу. «Но предсказуемо. Он умён. Он не будет действовать без поддержки или запасного плана». Киллиан кивнул, его губы сжались в тонкую линию. «Именно. Мы играем в шахматы, а не в драку в подворотне. Джереми». Его тёмные глаза обратились ко мне. «Твои мысли?» «Мы знаем его привычки. Мы знаем его уязвимости». Мой голос был низким, констатацией факта. «Тогда почему промедление?» — прорычал Николай, звук был животным. «Мы знаем, что он сделал. Зачем говорить о Глиндон или стратегии? Это война!» «Потому что война — это не только кровь и огонь, ты пещерный человек,» — сказал Киллиан, его голос упал до низкого, острого шёпота, который был режущим сильнее крика. Я ничего не говорил. Пусть говорят они. Каждое слово, каждый жест, каждый возможный угол этой операции проходил через мой разум, фильтровался и каталогизировался. Они были страстью и импульсом. Я был балансом. Контролем. Я всегда им был. Я наконец заговорил, мой голос прорезал напряжение, как осколок льда. «Довольно». Комната замерла. «Позвольте мне заняться этим». Голова Николая резко повернулась ко мне, глаза пылали неукротимой яростью. «Заняться им? Заняться чем, Джер? Ты хочешь, чтобы он ушёл после всего, что он натворил? Я сам выпотрошу его прежде, чем он даже подумает о…» «Ты не будешь,» — плоско сказал я, встречая его взгляд без единого проблеска эмоции. «Не сейчас. Сначала позволь мне изолировать его». Кулаки Николая сжались, всё его тело вибрировало от жажды насилия. «Ты говоришь о нём, как о каком-то ребёнке». «Он и есть ребёнок,» — ответил я, слова были холодными и абсолютными. «Время — это всё. Если мы ударим слишком рано, это закончится хаосом, а не контролем. Если ударим слишком поздно, преимущество уйдёт. Я выберу момент. И когда я это сделаю…» Мои губы изогнулись в тонкой, опасной улыбке, которая не дошла до глаз. «…Я обещаю, прольётся кровь, и я позабочусь о том, чтобы каждый из вас получил место в первом ряду». Киллиан приподнял бровь, слабая, одобрительная ухмылка тронула его губы. «Очень в духе Джереми». Гарет откинулся на спинку стула, медленно кивая. «Имеет смысл. Дай ему пространство для планирования». Николай прорычал, низкий, расстроенный звук в горле, но дальше спорить не стал. Я видел, как напряжение всё ещё свивается в нём, пружина, готовая сорваться, но он понимал — даже если предпочёл бы жевать стекло, чем признать это — что позволить мне взять на себя инициативу было необходимо. Так мы побеждали. Я позволил тишине повиснуть на мгновение, позволяя весу моей команды осесть. Они последуют, как всегда это делали. Просто им не всегда это нравилось. «Хорошо,» — наконец сказал я, одно слово, обозначающее конец обсуждения. Николай пробормотал под нос ряд злобных проклятий, явно недовольный, но он принял мою сторону. Он всегда это делал. Мне всегда это нравилось. Эта встреча должна была состояться. Каждый из них был непредсказуем по-своему. Николай должен был держаться в рамках — никаких импульсивных боёв, никаких безрассудных шагов. Киллиан… он ускользал, отвлечённый Глиндон, одержимость подкрадывалась с каждым днём. А Гарет… ну, Гарету никогда не нравилось быть в центре того, что мы делали. Его комфорт заключался в том, чтобы прятаться за этой зелёной маской, позволяя стрелам говорить вместо него самого. Помимо Николая, братья предпочитали держаться подальше от войны с элитой. Я не мог их винить. Киллиан прыгнул бы от такой возможности когда-то, но теперь… он был разрываем между преданностью своей девушке и преданностью нам. Я знал, что он никогда меня не предаст, но я не хотел ставить его в положение, когда ему приходилось бы выбирать. И, как всегда, в моём мире было одно невысказанное правило: не переходи дорогу психопату, спящему в соседней комнате. Чем больше я планировал, тем злее я становился, и чем злее я становился, тем яснее всё ощущалось. Рутины Кинга было легко использовать. Клубы, галереи, люди, которыми он себя окружал — всё, что он считал предсказуемым, могло быть ловушкой. Встреча, назначенная не в то время, друг, тонко введённый в заблуждение, маршрут, тонко изменённый. Мелочи, почти невидимые. Но накопительные, как давление, нарастающее, пока стекло не разобьётся. Я взял свой телефон и набрал Илью, мои пальцы сжались вокруг устройства, как вокруг готового ударить оружия. «Да, сэр?» — раздался спокойный, точный голос Ильи. «Где он?» — спросил я, голос был низким, размеренным. «Лэндон Кинг,» — немедленно ответил Илья, — «находится в шахматном клубе. Тот же самый, который он посещает по вторникам вечером». Шахматы. Я позволил слову задержаться в уме. Стратегия. Терпение. Манипуляция. Идеально для него. Ухмылка исказила мои губы. «Адрес, сейчас же,» — резко сказал я. Повесив трубку, я откинулся в кресле, глядя на пустую комнату и обдумывая возможности. Должен ли я дать знать о своём присутствии? Позволить ему почувствовать, как тень моя подкрадывается ближе, испытать страх, который я мог внушить, не поднимая руки? Или стоит подождать, дать напряжению нарасти, пока у него не останется выбора, кроме как осознать, что охота уже началась? Одна лишь мысль об этом вызвала волну удовлетворения, проходящую сквозь меня. Лэндон Кинг всегда любил игры. Я собирался сделать эту игру самой личной и самой безвыходной из всех, в которые он когда-либо играл. Поездка была тихой, улицы пустыми под болезненно-жёлтым светом фонарей. Обычный хаос города казался слишком громким, слишком ярким, слишком беспечным. Я предпочитал изоляцию, но сегодня мне нужна была близость. Близость к нему. К тому времени, как я остановился у клуба, мерцающая неоновая вывеска отбрасывала слабый, синий свет на вход. Небольшая толпа слонялась вокруг — студенты, любители, несколько серьёзных игроков со стоическими выражениями лиц. Ни один из них не имел значения. Только один. Я вышел, позволяя прохладному ночному воздуху кусать мою кожу. Моя куртка висела свободно, моя поза была обманчиво расслабленной, но каждое чувство было сверхактивным, настроенным на одну частоту. Он был там, вероятно, притворяясь неприкасаемым, вероятно, ухмыляясь какой-то пустой победе. Я не сразу зашёл внутрь. Вместо этого я растворился в тенях на другой стороне улицы, став частью ночи. Я хотел увидеть его в его стихии, увидеть, как он держится, когда думает, что никто, кто имеет значение, не наблюдает. Это не заняло много времени. Через грязное окно я нашёл его. Склонившись над шахматной доской, его челюсть была острой, руки длинные и преднамеренные, когда они зависли над фигурами. Тусклый свет вырезал углы его лица, холодный блеск в его глазах. Его волосы падали с небрежным совершенством, которое он, несомненно, практиковал. Каждая деталь была представлением. Я не мог слышать его слов, но мог прочесть язык его высокомерия: лёгкий наклон головы, подёргивание губ, едва заметный подъём брови. Даже с другой стороны улицы я чувствовал магнитное притяжение, которое он излучал, то, как люди наклонялись, ловили каждое его слово. Как его плечи смещались, когда он обдумывал ход. Изгиб его губ, когда он верил, что одержал какую-то невидимую победу. Высокомерие практически излучалось от него. Я смотрю, как люди разбегаются вокруг него, дрейфуя к своим доскам или, наконец, отказываясь от острых ощущений ожидания чего-то захватывающего в игре, которая уже так же скучна, как наблюдение за высыханием краски. Шахматы. Самая неинтересная вещь на планете. И всё же он сидит здесь, в центре всего этого. Затем я улавливаю это. Момент, когда он думает, что никто на самом деле не смотрит — когда даже его противник слишком поглощён планированием следующего хода, чтобы заметить. Маска спадает. Всего лишь на мгновение. И я вижу его. Настоящего, е*аного Лэндона Кинга. Скучающего. Холодного. Пустого. Ни улыбки, ни шарма, ни притворства. Отвращение и апатия выгравированы в каждой линии его лица. Он смотрит на своего противника, как будто этот человек не более чем таракан, которого он раздавил бы с отвращением, а не с удовлетворением. Доминирование было его натурой, но их близость была рутиной, которую он просто терпел. Я тебя вижу. Пора тебе увидеть меня. Я обошёл здание, без колебаний войдя через парадную дверь. Глаза метнулись ко мне — удивлённые взгляды, приглушённый шёпот тянулся по моему следу. Я не винил их. Моё присутствие здесь было гранатой в фарфоровой лавке. Идеальное время. Я поймал Лэндона на полуходе, сбив ленивым пальцем королеву противника, его губы изогнулись в этой отработанной, снисходительной гримасе. «Мат». Маска была снова на месте, безупречная и раздражающая. Его противник, какой-то парень, который выглядел так, будто предпочёл бы быть где угодно, только не здесь, выдохнул, принял поражение с пожатием плеч и ушёл. Лэндон потянулся, проблеск этой раздражающей ухмылки на его лице, когда его рубашка задралась, открывая бледную кожу и чёткие, подтянутые мышцы. Я не издал ни звука, когда проскользнул в кресло, которое покинул его противник. В ту же секунду, как его руки опустились после растяжки, его глаза метнулись к моим. Шок мелькнул в этих холодных глубинах, всего на одно сердцебиение, прежде чем был заглушён этой раздражающей, самодовольной невозмутимостью. Хорошо. Ты понятия не имеешь, что тебя ждёт. «Ну, привет, мафиози,» — голос Лэндона капал снисходительным весельем, этот чёткий акцент заострял каждое слово. «Ты заблудился?» Я постучал пальцем по столу, наклоняя голову, пока наблюдал за ним. Ухмылка Лэндона не дрогнула. Он потянулся к своим упавшим фигурам, начиная расставлять доску с томными, точными движениями. Его пальцы, элегантные и уверенные, расставляли каждую фигуру, словно совершая ритуал. «Я полагаю, ты здесь ради игры,» — сказал он, не поднимая глаз. Его тон был лёгким, разговорным, словно он обсуждал погоду. «Хотя я должен предупредить, я не даю поблажек новичкам. Это портит урок». Снисходительность была оружием, и он владел им прекрасно. Я не двигался. Не моргал. Я просто позволил тишине растянуться, густой и тяжёлой, пока она не стала своим собственным ответом. «Кот проглотил твой язык, Волков?» — Наконец он поднял взгляд, его глаза блестели от холодного веселья. «Или ты просто здесь, чтобы посмотреть? Я не считал тебя зрителем». Я наклонился вперёд, совсем немного, наконец нарушив свою неподвижность. Мой голос был низким, тихим рокотом, предназначенным только для него. «Я не здесь, чтобы играть в твою игру, Кинг». «Тогда ты не там, где нужно». Он поставил последнюю фигуру — белого короля — с тихим щелчком. «Это всё, что я могу предложить». Он жестом указал на доску между нами, вызов в его взгляде. «Разве?» Я позволил своим глазам медленно оглядеть комнату — изношенные столы, нетерпеливые ученики, жалкое отчаяние в его одобрении — прежде чем вернуться к нему. Мой взгляд был физическим весом. «Это твоё королевство? Комната, полная пешек, которые не знают, что они уже за пределами доски?» Промелькнуло раздражение на его чертах, так быстро, что я пропустил бы его, если бы уже не искал его. Его маска была хороша, но не идеальна. Не со мной. «Каждый служит цели,» — гладко ответил он, откидываясь назад и скрещивая руки. «Даже те, кто не понимает игру. Но ты… ты кажешься мне тем, кто предпочитает пробивать себе путь к мату. Только сила, никакой тонкости». Я улыбнулся тогда, холодной, острой улыбкой, в которой не было тепла. «Ты путаешь тонкость с трусостью. Прятаться за чужими ходами. Использовать их руки, чтобы не запачкать свои». Я позволил своему смыслу повиснуть в воздухе между нами, прямой отсылкой к огню, к Сесили. «Я предпочитаю прямой подход. Когда я делаю ход, мой противник знает, что это был я». Он выдержал мой взгляд, воздух потрескивал от невысказанного обвинения. На мгновение самодовольное превосходство в его глазах сменилось чем-то другим — чем-то расчётливым и тёмным. Он знал, почему я здесь. Он просто не знал, что я сделаю дальше. Затем, так же быстро, маска вернулась. Он снова указал на доску, король, отмахивающийся от досады. «Твой ход, значит. Если ты не просто пустые слова». Я не смотрел на доску. Мои глаза оставались прикованы к его. Медленно, обдуманно, я протянул руку и щелкнул его белого короля. Он покачнулся на мгновение, прежде чем свалиться на бок с грохотом, который эхом разнёсся в внезапной тишине клуба. «Я его уже сделал,» — сказал я, мой голос упал до смертельного шёпота. «Ты просто ещё не почувствовал этого». Я встал, стул громко заскрипел по полу. Сообщение было доставлено. Охота была официально объявлена. Я развернулся и вышел, оставив его сидеть там со своим павшим королём, под взглядами всего его жалкого двора. Мне не нужно было оглядываться, чтобы узнать выражение на его лице. Первая трещина наконец-то появилась.