Kings of Destruction

You are asking me to translate a chapter of a novel into Russian. Here is the translation of Chapter Four (Landon's POV): Глава Четвертая Лэндон Ох, наконец-то. Чёрт побери, наконец-то. Я совершенно, окончательно терял последние крохи своего рассудка от чистейшей, давящей на душу скуки. Жизнь утомительна. Люди до крайности, смертельно скучны. Я предпочёл бы кусок глины, который можно формовать и вырезать по моим собственным безупречным стандартам — немую, неподвижную статую — нежели скучные, запылённые творения Божьи, в любой день. И вот теперь этот бегемот, эта машина для убийств, этот настоящий огр, который думает кулаками, а не мозгом, наконец-то клюнул на проклятую наживку. Ох, как волнующе. Как, чёрт возьми, абсолютно волнующе. И что самое лучшее? Он думает, что преимущество на его стороне. Какое чистое, до смешного жалкое высокомерие. Они меня разочаровали, так называемые «Язычники» (Heathens). Я ожидал, что они догадаются, что это я, несколько недель назад. Мне пришлось практически отправить маленькую Сесили, рыдающую, к их порогу с моим именем на серебряном блюдечке. Возможно, я должен почувствовать проблеск вины за то, что выкрутил каждую её хрупкую кнопочку, пока она не возненавидела меня достаточно, чтобы предать... но я этого не чувствую. Даже шёпота. Ей нужен был «звоночек». Развлекать её стало так же интересно, как смотреть на застывающую штукатурку. Но мне было до одури скучно, и я жаждал искры, брызг цвета, чего угодно, что прорвёт монотонную серость. И вот, оно у меня есть. Джереми, чёртов Волков, начинает со мной игру. Игру, в которой я, конечно же, выиграю. Но он расплескал блестящий, яростный красный по холсту моей жизни, и на данном этапе я приму своё развлечение там, где смогу его получить — даже если оно исходит от тупой горы бесполезных мышц. Я уставился на белую фигуру короля, которую он так драматично сбил, покручивая её между пальцами. Маленький сувенир, который я прихватил по пути. Нужно всегда быть готовым к подходящему моменту. В конце концов, я известен своей театральностью. Интересно, стоит ли оставить её на его трупе, когда я с ним закончу. Последнее, безмолвное послание, которое смогут найти все. Подпись. Это был я. Одна только эта мысль абсолютно сводяще-умопомрачительно захватывающая. Я знал, что его люди следили за мной годами. Это накатывало волнами. Каждый раз, когда ему надоедала его обыденная жизнь, состоящая из насилия и угроз, его маленькие тени снова появлялись, как будто он был ищейкой, ищущей что-то — что угодно — чтобы укусить. Но после того, как я кормил его лишь безупречным, скучным образом, они на какое-то время исчезали. Затем, неизбежно, цикл повторялся. Его маленькая игра в кошки-мышки становилась утомительной. Предсказуемой. Так что я просто... подтолкнул его в нужном направлении. Дал коту причину наконец-то наброситься. Пожар? Пожар был просто моим способом сказать: «Привет, как дела?» О, это фантастика. Королевская фигура была прохладной и твёрдой в моей ладони, идеальная, взвешенная истина. Джереми Волков понятия не имел, какой подарок он мне преподнёс. Реквизит для моего финального акта. Улыбка, острая и искренняя впервые за несколько месяцев, коснулась моих губ. Он стоял в этом унылом маленьком клубе, весь мрачная интенсивность и молчаливые угрозы, веря, что он хищник, наконец загоняющий свою добычу в угол. Ох, ты красивый, глупый зверь. Ты понятия не имеешь, что с самого начала выступал в моей пьесе. Одержимость... она никогда не была только его. Давайте будем предельно, жестоко честны. В тот первый день, когда я увидел его — буря, заключённая в человеческую форму, всё это едва сдерживаемое насилие и молчаливое осуждение, — я был... заинтригован. Большинство людей — открытые книги, их желания жалкие и прозрачные. Но он? Джереми Волков был запертым сейфом. А я никогда не мог устоять перед загадкой. Он думал, что охотится на меня. Он думал, что его шпионы так умны, а его наблюдение так незаметно. Он ни разу не подумал, что каждый раз, когда его люди следовали за мной, я водил их на экскурсию. Я выступал для них. Я давал им именно тот безупречный, скучный образ, который они искали, всё это время представляя себе разочарование, кипящее под его стоической поверхностью. Это была моя любимая игра. Я видел его через переполненный двор в этой претенциозной академии, и я делал всё, чтобы смеяться чуть громче, чтобы встретиться с ним взглядом на долю секунды дольше — просто чтобы увидеть, как дёргается мышца на его челюсти. Просто чтобы знать, что я могу залезть под эту непроницаемую кожу. Он смотрел на меня? Хорошо. Я оркестровал каждый отдельный взгляд. Я хотел вскрыть его. Я хотел быть тем, кто заставит этот контроль рухнуть. Я хотел увидеть, какой звук он издаст, когда наконец сломается. Будет ли это рёв? Шёпот? Посмотрит ли он наконец на меня без этой пелены холодного презрения и увидит ли зеркало, которым я являюсь? Пожар был не просто «привет». Это было письмо. Поэма, написанная дымом и хаосом, предназначенная для одного зрителя. Посмотри, что я могу сделать. Посмотри, как я могу заставить твой мир гореть. Теперь, приди и найди меня. И он пришёл. Ох, он пришёл. Он клюнул на наживку так идеально, так предсказуемо. Он думает, что это его война. Он думает, что он всё контролирует. Он не понимает, что это — это захватывающее, восхитительное напряжение — это именно то, где я всегда хотел его видеть. Наконец-то, наконец-то смотрящего прямо на меня. Не на короля, не на художника, не на «золотого мальчика». На меня. Эта мысль была сладким гулом в моих венах, когда я пересёк территорию кампуса, утреннее солнце мало что делало для того, чтобы согреть холод, который я предпочитал. И тут я увидел их. Мой... круг. Живописная маленькая картина недовольства: Брэндон, мой дорогой близнец, его обычно добродушное лицо застыло в жёсткой линии; Глиндон, моя сестра, буря, назревающая за её тщательно нейтральным выражением; Ава, вся детская надутость и яростные хмурые взгляды; Реми, верная и напряжённая; Крейтон, тёмное облако молчаливого осуждения; и примостившаяся среди них, как драгоценный камень среди шипов, Анника Волкова. Маленькая сестра Джереми. Как... удобно. Медленная, очаровательная улыбка расплылась по моему лицу. Это была слишком хорошая возможность, чтобы её упустить. Время нажать на несколько кнопок. Это то, что я умею лучше всего. «Ну, вы все выглядите так, будто только что потеряли свою любимую игрушку», — протянул я, скользя на пустое место на каменной скамье рядом с Глиндон, моя поза была образцом расслабленной элегантности. «Я что-то пропустил? Мы оплакиваем потерю коллективных мозговых клеток?» Наступившая тишина была ледяной. Никто не ответил на мою улыбку. Первым не выдержал Брэндон, его голос был тихим и напряжённым. «О чём ты думаешь, Лэндон?» Я наклонил голову, притворяясь невинным. «На своих плечах, где она обычно и находится. Почему? Есть проблема?» «Сесили», — сказала Глиндон, её голос был отрывистым и холодным. Она не смотрела на меня, её взгляд был устремлён на какую-то далёкую точку. «Хочешь объяснить?» «Объяснить что?» Я издал лёгкий, воздушный смешок, стряхивая невидимую ворсинку со своего рукава. «Что некоторые люди не могут справиться с небольшой честностью? Она увидела то, чего не было. Я просто прояснил ситуацию. Это не моя вина, что она построила фантазию в этой своей миленькой головке». Анника вздрогнула. Рука Крейтона, лежавшая на столе, сжалась в белый от костяшек кулак. «Ты не должен был быть таким жестоким», — сказала Ава, её тон был агрессивно резким. «Есть разница между ясностью и жестокостью, Лэндон. Ты преуспеваешь в последнем, что делает тебя законченным мудаком». «Жестокий?» Я позволил слову повиснуть, моя улыбка не дрогнула. «Я спасал её от будущего смущения. Я бы назвал это милосердием». «Милосердием?» Реми, наконец, заговорила, её верность группе пересилила обычное нежелание бросать мне вызов. «Она плачет уже два дня подряд. Она думала, ты заботился о ней». «И это», — сказал я, мой голос понизился до заговорщического, снисходительного шёпота, — «как раз и есть проблема. Мыслить без фактов — опасное занятие». Это было неправильно сказано. На самом деле, это было именно то, что нужно было сказать, чтобы прекрасно обострить ситуацию. Ава вскочила на ноги, её стул резко заскрежетал. «Ты невероятен. Ты водил её за нос годами, а потом отбросил, как мусор, как только тебе стало скучно. Ты использовал её, Лэндон. Зачем? Для собственного развлечения?» Заблуждения, заблуждения. Я просто улыбнулся ей немного шире. «Не будь драматичной, Барби», — вздохнул я, как будто объясняя что-то ребёнку. «Все используют всех. Это фундаментальная основа общества». Глиндон, наконец, повернула голову, и взгляд в её глазах был не просто гневом. Это было разочарование. «Ты зашёл слишком далеко на этот раз, Лэндон. Даже для тебя». Я посмотрел на их лица — предательство Брэндона, презрение Глиндон, холодное осуждение остальных — и почувствовал трепет. Это было лучше, чем я надеялся. Я залез под кожу всем. У Сесили так много людей, которые заботились о ней, размышлял я про себя, почему она закатывает истерику из-за пустяков? Это она, по сути, занесла моё имя в список смертников, когда назвала его Джереми на днях. Интересно, как бы себя чувствовала наша маленькая группа друзей, если бы узнала эту маленькую деталь, о которой она так интересно решила не упоминать. Мои глаза, наконец, остановились на Аннике, которая смотрела на меня со смесью страха и очарования. Хотя она знала. Она определённо знала, что Сесили натравила на меня её брата. Я медленно, намеренно подмигнул ей, прежде чем плавно встать на ноги. «Ну, это было совершенно изнурительно», — объявил я, поправляя запонки. «Если вы все меня извините, у меня есть мир, которым нужно управлять. Постарайтесь найти новую тему для разговора. Эта становится ужасно скучной». И с этими словами я повернулся и ушёл, оставив за собой торнадо гнева и обиды. Улыбка на моём лице была настоящей. Пусть злятся. Пусть ненавидят меня. Они всегда приползали обратно. Ни у кого из них не хватало смелости остаться в стороне... они были... как бы это выразить так, чтобы не сделать меня полным монстром? Слишком доверчивыми? Наивными? Они слишком заботились? Всё вышеперечисленное. В любом случае. Это только делало игру интереснее. И драгоценная маленькая сестра Джереми Волкова теперь смотрела, как я ухожу. Идеально. Итак, на чём я остановился? Ах да, Джереми Волков. Как заставить пса укусить в следующий раз? Он сделал свой дебютный ход — неуклюжий, очевидный удар в общественном месте. Объявление войны. Предсказуемо. Но теперь... теперь доска установлена. Мой черёд. Ключ не в том, чтобы атаковать его напрямую. Ответ грубой силой был бы таким же предсказуемым, как и его первоначальный ход. Нет. Способ заставить хищника по-настоящему сойти с ума — это пойти за тем, что он защищает. Не силой, а ядом. Не ножом, а шёпотом. Медленная, тёмно-эйфорическая идея начала формироваться, прекрасная в своей простоте и жестокости. Он ценит контроль превыше всего. Контроль над своей империей, своими людьми, своей семьей... своими собственными изменчивыми эмоциями. Так что я заберу это у него. Кусок за куском. Я мог бы начать с его бизнеса. Прошептанный слух в нужное ухо. Ключевая поставка... потерялась. Доверенный сотрудник внезапно переживает кризис совести, и всё благодаря анонимно доставленному пакету... убедительной информации. Он потратит недели на тушение пожаров, ища врага, которого не может ударить кулаком. Но это слишком далеко. Слишком корпоративно. Он увидит в этом бизнес, а не личное. Это должно быть интимно. Мои мысли вернулись к лицу Анники, этой увлекательной смеси страха и очарования. Его драгоценная маленькая сестра, теперь вращающаяся вокруг моего мира. Джереми это возненавидит. Сама мысль о том, что я хотя бы взгляну в её сторону, заставит вену на его виске пульсировать. Возможно, разговор. Случайная встреча. Я мог бы быть... очаровательным. Полезным. Выразить свою озабоченность по поводу недавнего, агрессивного поведения её брата. Предупредить её, что он, возможно, наживает себе влиятельных врагов. Я буду голосом разума, конечно. Просто обеспокоенный гражданин. Она сообщит ему каждое слово, и он услышит только угрозу, завёрнутую в шёлк. Он почувствует, как стены смыкаются, но не сможет их увидеть. Он не будет знать, откуда придёт следующий удар. В этом истинное искусство — ожидание, паранойя гораздо более разрушительны, чем сам удар. Я хочу, чтобы он оглядывался на тени, которые я создаю. Я хочу, чтобы он сомневался в своих союзниках, своих привычках, своём собственном рассудке. Я хочу, чтобы он знал, на примитивном уровне, что он участвует в игре, которую не понимает, с игроком, который бесконечно его превосходит. Искренняя улыбка, холодная и острая, коснулась моих губ. План кристаллизовался, идеальный и блестящий. Пора дать зверю повод броситься прямо в мою ловушку. И наживка... наживка будет совершенно неотразима. Пусть игры по-настоящему начнутся. Это абсолютно точно будет изюминкой моего года.