Щелчок

Воздух над трассой ещё дрожал от жары и выхлопных газов, а на трибунах всё никак не стихал гул восторженных голосов. Волнение первой гонки сезона скапливалось в плотный комок — кто-то всё ещё махал флагами, кто-то выбрасывал в воздух последние остатки серпантина, словно отказывался верить, что представление закончилось. Запах жжёной резины смешивался со сладковатым ароматом пролитого шампанского, и всё это вместе оседало в воздухе густым следом праздника. Макс был в центре этого вихря, и сейчас, когда праздник постепенно стихал, он ощущал тяжесть усталости во всём теле — но рядом с ней жило редкое спокойное удовлетворение. Первая гонка сезона, и уже победа. Отличный старт. Всё кричало о том, что год начался правильно. Он прошёл коридором подиума, где уже убирали вёдра со льдом и пустые бутылки, и шагнул в прохладу здания, где пилоты обычно переодевались и отдыхали после гонки. Здесь стены приглушали шум фанатов, и весь мир за дверью становился будто далёким эхом. Скинув с плеч верхний слой формы, он остался в белом лонгсливе, насквозь пропитанном влагой. Ткань неприятно липла к телу, холодила кожу там, где напиток успел подсохнуть. Макс неторопливо приподнял край, провёл ладонью по животу, отлепляя липкую ткань от кожи и втягивая короткий глоток воздуха, будто только сейчас мог позволить себе расслабиться. Щелчок нарушил тишину. Сухой, резкий звук, который трудно спутать с чем-то ещё. Макс слегка повернул голову — и взгляд упал на знакомый силуэт с камерой. Шарль. Стоял неподалёку, уткнувшись в свой красный фотоаппарат, и объектив уже поймал его движение, этот невольный жест после гонки. Ни улыбки, ни комментария — только прищур и тишина, будто фотографу вовсе не было нужно разрешение, чтобы хранить такие приватные мгновения на снимках. Рука, поднимавшая ткань, замерла сама — Макс даже не успел принять решение. Он вдруг увидел себя со стороны: липкий лонгслив, приподнятый край, открытая кожа — всё это уже было чьим-то кадром, раньше, чем он вообще успел на это отреагировать. Медленно опустил ткань. Ничего не сказал. Единственная мысль, которая пришла, была совсем незамысловатой: ну когда же он наконец оставит меня в покое? Они познакомились незадолго до начала сезона. Просто новый фотограф — так его и представляли. Парень, получивший аккредитацию, свободно допущенный в зоны, куда пускали не всех. Поначалу Шарль ничем не выделялся: снимал тесты, болиды, механиков, портреты гонщиков в привычных позах — всё, что обычно и ожидали от фотографа Формулы-1. Дежурная работа, нужная, но не раздражающая. Никто даже не обратил внимания, как часто он оказывался поблизости. Но со временем объектив его камеры начал искать другое. Неофициальные кадры, маленькие куски жизни, вырванные из контекста. Там, где пилоты были расслаблены, где не позировали и не смотрели прямо в линзу. Вначале это казалось почти случайностью. Потом стало повторяться всё чаще. Сначала другие, потом — в основном он, Ферстаппен, и всё настойчивее. Макс слишком быстро понял, к чему всё шло. Действующий двукратный чемпион мира — его снимки всегда шли нарасхват. И, конечно, продавались дороже, чем любые другие. Оставался только вопрос — зачем это самому Шарлю? Он и без того был успешен, его работа приносила и признание, и хорошие деньги. Но всё чаще его камера ловила именно Макса — и уже в другие моменты, далеко за пределами трассы, там, где никакого внимания ему и не требовалось, когда гонка давно осталась позади.  Макс и без этого ревностно относится к собственному праву на приватность, а тут вот этот вот неугомонный носился за ним по пятам по всему паддоку и не только. Но при этом Шарль ещё не пересёк черту, за которой его бы вышвырнули из паддока. Макс не жаловался, даже если и догадывался, что именно этот фотограф стоял за множеством странно появляющихся в СМИ «случайных» снимков. Было понятно и другое — у Шарля были связи. Влиятельные родители, тесно связанные с Формулой-1. Сын, который не стал гонщиком, но которого всё равно приблизили к паддоку, как смогли. Благодаря их влиянию ему позволялось чуть больше, чем остальным.  И Макс, как бы его это ни раздражало, не мог не замечать: из всех камер, направленных на него, именно эта встречала его взгляд слишком часто. Макс прошёл мимо, даже не попытавшись сказать хоть слово. Камера щёлкнула ещё раз, но он даже не обернулся. Его раздражение не стоило того, чтобы дарить ему реакцию. В раздевалке царила своя тишина — плотная, своя, без чужих объективов. Он сменил влажный лонгслив на сухую футболку: ткань была прохладной и не прилипала, и от одного этого стало чуть легче. Запустил пальцы в волосы и выдохнул, наконец позволяя себе короткий миг покоя. Уже спустя день этот покой был разрушен. Фотографии мелькали в сети — постановочных, официальных кадров среди них не было. Только та усталость, которую он позволил себе показать, считая, что никто не смотрел. Под снимками шёл поток комментариев, один нелепее другого. «Очередной Гран-при выиграл, а рожу состроил такую, будто проиграл. Совсем зазвездился, походу» — язвили одни. Другие издевались тоньше: «Бедняжечка устал, видно, как же тяжело побеждать, когда Ред Булл построили тебе самовозку». И гаденький смех, и злость проступали в каждой строчке. Люди всегда находили за что зацепиться, не важно был он на вершине или нет, но когда выигрывал — это только становилось ещё более ярким поводом.  Но хуже были те, кто рассматривал фото слишком внимательно, если не сказать неуместно, потому что это уже касалось личного, а не профессионального. «Я бы этот влажный животик как леденец облизывала», — тянулись восторженные комментарии, от которых у Макса внутри всё переворачивалось. Он гонщик, а не картинка в глянцевом, а уж тем более, судя по посылу комментария, 18+ журнале. Но и на чрезмерно восторженных фанатов, конечно, находились и те, кто упрекал: «Мог бы и форму держать, вон у Хэмилтона пресс, а этот только на своём симуляторе дома играется». И плевать, что кубики не помогут отточить ему навыки гонщика, в отличие от симулятора. Макс пролистывал ленту, и большой палец замедлялся сам собой — читать дальше не хотелось, но рука продолжала листать. Он делал это не из-за комментариев даже, на них было плевать. Но знакомая пустота в груди превращалась в тяжесть, потому что хуже всего было именно это — ощущение, что его вытащили из-за стекла. Что чужие глаза смотрели на что-то, что никому не предназначалось. Эти снимки не могли появиться случайно. И он знал, чьи именно глаза смотрели на него через объектив в тот момент, когда он приподнимал мокрую от шампанского ткань. Шарль. Макс выключил телефон и отшвырнул его на диван. Экран погас, металлический прямоугольник гулко отскочил пару раз от упругой подушки. Он какое-то время сидел неподвижно и слышал только своё дыхание и тихий шум улицы за окном. Можно было закрыть глаза на многое, можно было привыкнуть к поклонникам, к фанатам, к журналистам, к любым идиотским комментариям. Да и злили, по правде говоря, отнюдь не они. Злили сами фотографии. Эти фотографии напоминали о том, что его личная территория, личное пространство, единственное место, где он мог быть собой, перестали быть только его. И всё же мысль вертелась назойливо, как комар возле уха: зачем, мать его, это всё Шарлю? У него и без того хватало заказов и проектов, аккредитация открывала двери, куда ни пожелай. Он мог снимать гонки, тесты, боксы, любых пилотов — и никто бы не мешал. Но нет. Он прицепился к нему. Целенаправленно. Упрямо. Будто ждал, когда Макс расслабит плечи или отвлечётся, чтобы поймать именно тот миг, который не предназначался чужим глазам. Иногда даже казалось, что это личное. Запал он что ли? Эта мысль вызывала у Макса только тяжёлый скептический смешок. Бред. Во-первых, у Макса была Келли — и это как бы снимало вопрос его ориентации сразу. Конечно, нельзя было не признать очевидное: у Шарля внешность, будто специально созданная для камер, а не чтобы за таковой прятаться. Утончённые черты лица и живая, выразительная мимика, которые сами просились в объектив. Макс был не слепой и называл вещи своими именами: Шарль был привлекательным, даже не просто привлекательным, а по-настоящему красивым. Словом, ещё немного — и любой модели конкуренцию бы составил. Ему-то как раз самое место на обложках глянцевых журналов, а не Максу. И тем не менее, у Макс была Келли и про неё Шарль прекрасно должен был знать. Макс с ней были вместе уже давно, это не секрет и не тайна: фотографии в сети, совместные выходы, она приезжала поддержать его на тестах, сидела на трибуне во время первой гонки сезона. Всё это на виду, и не заметить такое просто невозможно. А во-вторых, если Шарль всерьёз думал «проявить интерес» и отбить Ферстаппена у его девушки, то странный он выбрал способ. Сливать достаточно личные фотографии, лезть туда, куда не звали, и превращать самое сокровенное в картинку для чужих глаз — как ни крути, сомнительные ухаживания, вызывающие лишь раздражение. Это только в книгах или кино такие сцены подавались красиво и романтично: враги, искры, медленно нарастающее напряжение, которое вдруг оборачивалось чем-то большим. Но жизнь не кино. В жизни всё проще и прямее: творишь херню — идёшь к чёрту. Так всегда было, и так всегда будет. По крайней мере, в жизни Макса. Проблема заключалась в том, что Макс и рад бы послать к чёрту Шарля, но не мог. Нет, технически он мог не разговаривать с ним, игнорировать, обрезать любые попытки к контакту, но вот избавиться от него полностью не выходило. Шарль был фотографом, работал официально, имел доступ почти в любые помещения, куда ступала нога пилота. Макс делал всё возможное, чтобы их пути пересекались как можно реже, но с упрямой настойчивостью Шарль всё равно оказывался рядом. Фактически укрыться от него можно было лишь в двух местах — в кокпите и в собственном номере отеля. Всё остальное пространство, от паддока до залов после гонки, словно принадлежало и ему тоже. При всём этом Макс умел за себя постоять. И он по-человечески пытался поговорить. Однажды, когда Шарль в очередной раз ныкался с камерой за углом в коридоре отеля, Макс поймал его, сделал шаг ближе и сказал прямо, но без лишнего нажима: — Пожалуйста, прекрати. Не знаю, чего ты добиваешься, но это начинает переходить определённые границы, и мне это не нравится. Ещё немного, и ты за мной в туалет хвостиком начнёшь таскаться, — он даже улыбнулся, свёл слова к шутке, мягкой и доброжелательной. Цели устраивать разборки у него не было. Макс мог быть грубоватым с прессой, мог быть резким с соперниками на трассе. Но в жизни был человеком, которому совершенно не хотелось искать конфликт на ровном месте. Потому ответ Шарля выбил его из колеи. — Радуйся, что не начал. Пока. И прекращу я, когда сам решу, чемпион, — слова были обронены играючи, с язвительной лёгкостью, которая всегда балансировала на грани. Но «чемпион» Шарль почти прошипел, словно это было оскорблением. Что-то изменилось в воздухе между ними в ту секунду. Макс не ответил — просто стоял и смотрел, пока слова всё ещё оседали где-то в груди, попав неожиданно точно. Потом отвернулся. Не понял, что это было. То ли Шарлева внутренняя, очевидно, пубертатная стерва наконец вырвалась на свободу, то ли это было самое нелепое и нескладное заигрывание в его жизни. И это по мнению Макса, который был далёк от искусства флирта, как Гасли от титула. Был и третий вариант — настоящая угроза, но его он сразу отбросил. Пусть они и мало общались, но слишком не вязался такой тон с лёгким, почти грациозным образом Шарля до этого момента. Но факт оставался фактом: язвить он начал впервые. Наблюдательность у Макса была отменная. На трассе это решало секунды, за её пределами помогало понимать людей, подмечая детали. Шарль был заносчивым, саркастичным, временами высокомерным. Слишком очевидно, слишком наигранно. За холодным прищуром, надменной улыбкой и объективом красной камеры, созданной на заказ в коллаборации с Ferrari, на деле скрывался вполне обычный парень. Парень, который мягко улыбался, когда пролистывал отснятые фото и замечал там забавные моменты. Который лучше других находил язык с каждым ребёнком, приведённым в паддок — будь то племянник механика или дочь кого-то из гонщиков. Даже Пи, дочка Келли, общалась с Шарлем так, будто он нянчил её с пелёнок. Он приседал на корточки, показывал им экран камеры, давал нажать на кнопку, чтобы они сделали «свой снимок». Даже забывал про свои планы запечатлеть Макса в самых компрометирующих ситуациях, лишь бы ребёнок, зашедший в гости, был доволен. Однажды Макс, движимый чистым любопытством, даже полез в Инстаграм Шарля. Раз этот лез в его жизнь — почему бы не посмотреть, что скрывалось в его? И первое, что бросилось в глаза, — аватарка. Снимок из фотосессии с собакой. Точнее, с крохотной кучерявой таксой, которая тянулась к его носу языком, пока Шарль улыбался так сладко, что сводило скулы. Маленькая такса. И этот парень, который вёл себя как эгоцентричная заноза в заднице, нежно прижимал к себе это маленькое кудрявое существо. Макс тогда закрыл приложение и положил телефон экраном вниз, отодвигая подальше от себя, будто это что-то решало. Всё это не складывалось в картинку. Не вязалось. Шарль не казался Максу подлым или непорядочным человеком. Да, он был своеобразным со всеми своими масками и образами, которые порой менялись чаще, чем фокус в объективе его камеры, но плохим человеком он точно не был. В этом Макс всё же был убеждён.