Щелчок

За окном у Дэна уже стемнело. Порция виски в стакане была уже третьей, горло обожжено до привычного, и Макс думал о том, что главный вывод, к которому он пришёл за последнюю пару дней, звучал неприятнее, чем хотелось бы. Шарль, возможно, был куда хуже, чем он первоначально думал. Одно дело — заносчивый характер и привычка раздражать. Совсем другое — поступки, которые раз за разом переходили черту, за которой от профессиональной этики не оставалось ничего. Но обо всём по порядку. Гонка сменялась гонкой, и Макс выигрывал одну за другой. Фанаты бесновались, как никогда: пели сочинённый для него гимн, вывешивали транспаранты, скандировали его имя, пока он снова и снова поднимался на подиум — всегда на первую ступень. Другие же команды, как и соперники по трассе, одновременно ненавидели его, завидовали и украдкой восхищались. Будь у них возможность, они, наверное, с радостью украли бы его болид, лишь бы узнать секрет. Секрет, которого не было. Они упорно забывали, что за всеми этими победами стояли десятилетия тренировок, кровь и пот — и нередко в буквальном смысле. Макс гордился своими победами и тем, кем он стал. Чемпион. Двукратный. Пока что. Именно поэтому, когда после очередного Гран-при он вернулся в Монако, рассчитывая провести несколько спокойных дней с Келли и Пи, он совершенно не ожидал странного разговора, который почему-то именно сейчас вдруг решила завести Келли. Сначала всё было окружено словами о гордости, о любви, о том, как она счастлива за него. Но чем больше она говорила, тем дальше уходила от сути. Она сама путалась, заходила издалека, явно подозрительно сильно нервничала, и Макс только сильнее уставал.  — Келли, родная, пожалуйста, просто скажи прямо, — выдохнул он наконец. — Я правда устал после гонки и перелёта и хотел бы скорее сгрести вас с Пи в охапку и вместе посмотреть что-нибудь. Может, мультик? — он перевёл взгляд на девочку, которая неподалёку так увлечённо играла машинками, что даже не услышала его предложение. Макс смотрел на неё, и что-то в нём потихоньку расслаблялось. Пи двигала машинки по ковру, что-то бормотала под нос. Дома, тихо, Пи здесь. Он сделал глоток холодной воды из стакана. И тут Келли наконец сказала: — Я хочу второго ребёнка. От тебя. Глаза Макса расширились, уголки губ едва начали подниматься в улыбке. Но следующее предложение так же резко сбило дыхание. — И поэтому я хочу, чтобы после этого сезона ты ушёл из Формулы. Чтобы не рисковал собой. Стакан в руке треснул раньше, чем Макс понял, что происходит. Рука сделала это сама — сжала слишком сильно, слишком тонкое стекло не выдержало и лопнуло с резким, оглушительным звоном. Голова моментально стала пустая, слова всё ещё стояли в воздухе, а осколки уже рассыпались по мраморному полу. Один, особенно острый, полоснул по икре Келли. Она вскрикнула от неожиданности и отпрянула, схватившись за ногу — боль, судя по звуку, была скорее второстепенной. Царапина вышла совсем тонкой и мелкой, но по коже тут же потянулась тонкая красная струйка. Резкий звук, всплеск её крика — и Пи, сидевшая на ковре с игрушечными машинками, подскочила на месте. Едва ли она успела что-то понять, просто по-детски рефлекторно испугалась всего сразу. Большие глаза наполнились слезами, губы задрожали, и через мгновение комнату пронзил отчаянный детский плач. Она заплакала так громко, будто весь мир рушился вместе с этим разбитым стаканом. — Пи… — Макс тут же потянулся к ней, и моментально заметил, как багровые капли уже стекали по его ладони, как алые линии прочертили кожу и закапали на пол. Его рука была вся в крови, несколько мелких осколков настойчиво впивались в кожу. Девочка, увидев это, взвизгнула ещё сильнее и, всхлипнув, спряталась за маму, вцепившись в её бедро маленькими пальцами. Картина маслом: на полу осколки, в воздухе запах крови, ребёнок с испуганным лицом жался к ноге матери, пока по ноге самой Келли катилась тонкая струйка, а Макс с окровавленной рукой стоял посреди этой сцены и тянулся к дочке, лишь бы только её успокоить. Щёлк. Макс вздрогнул. Этого не могло быть. В собственной квартире, за закрытыми дверями? Здесь не могло быть этого помешанного фотографа. Просто не могло. Наверное, ему показалось. Точно показалось. Но уже на следующий день фото появилось в абсолютно бредовой, но от этого не менее скандальной статье. Теперь он сидел у Дэна дома, допивал третий стакан виски и гневно тыкал пальцем в экран телефона. — Видишь? — спросил он хрипловато. — Он больной. Больной, блядь. Или ненавидит меня, или ему там платят за такое скотство больше, чем мне за гонки, я не знаю. Снимок был сделан через большое окно гостиной. С такого угла, где лицо Макса терялось в полумраке, и невозможно было рассмотреть выражение. Не видно, что он испуган, не видно, как трепетно и аккуратно тянулся к малышке, — оставалось лишь расплывчатое движение руки, кровь на пальцах и плачущий навзрыд ребёнок, вцепившийся в ногу матери. Ракурс давал простор для любых трактовок, и каждая из них выглядела нелестно. Чтобы поймать такой кадр, фотограф должен был сидеть часами в доме прямо напротив, с камерой и мощным объективом, способным выловить детали сквозь расстояние и стекло. И Макс был уверен: именно так всё и было. На экране висела статья с заголовком вроде «Ферстаппен в неадеквате: бьёт посуду прямо при маленьком ребёнке». Фото прилагалось. И комментарии уже захлестнули его волной обвинений, начиная от простых лишь-бы-сказать-гадость «Как будто мы не знали, что он двинутый» и заканчивая совсем абсурдными: «Кто-то знает, у него на руке его кровь или Пи? Пора вызывать соц. службы?» Макс вспомнил — тогда он слышал щелчок. Или не слышал. Но знал, что он был. Этот звук так въелся куда-то в подкорку, что мозг, вероятно, спроецировал его на автомате в самый уязвимый момент. Впрочем, он и не ошибся. — Макс, да забей ты на него, — Дэн отнял у него телефон и отложил подальше. — Все знают, какой ты. Все, кому нужно знать, знают. А значит, ничего от этого дурацкого фото не будет. — Это всё бы работало так просто, если бы я был продавцом в магазине или, не знаю, сидел в офисе и по клавиатуре тыкал, но я… — Макс начал, но не успел договорить. — Да-да, — перебил его Дэн и скривился, сжав локти к бокам, подняв кисти вверх и растопырив пальцы. — Но ты печатаешь как Т-рекс. Он сделал вид, будто стучал по воображаемой клавиатуре своими «лапами», издавая при этом какие-то нелепые звуки. Смех сам вырвался из его груди — громкий, заразительный, с оттенком той детской непосредственности, которую Дэниел умел сохранять в любой ситуации. Макс закатил глаза и махнул рукой. — Причём тут это? — он чуть смутился, но улыбка всё же тронула уголки губ. С Дэном было невозможно не улыбнуться. — В любом случае ты и сам понимаешь: любой гонщик Формулы всегда на виду. Лично мне плевать на комментарии, но я не могу не думать о команде. Подобные новости могут повлиять на репутацию, а это, в свою очередь, на спонсоров. Дэниел махнул рукой и хлопнул его по плечу, будто отгонял прочь эти мысли. — Ой, да брось. У Ред Булла всегда будут спонсоры, ты же знаешь. Ты на интервью чуть ли не посылаешь репортёров, если они задают неудобные вопросы, и что? Никто тебя из команды не выгнал, спонсоры никуда не делись. Они вообще плевать хотели на твои заскоки, пока вы в топе. Макс вздохнул, уставился в янтарную жидкость в стакане, как будто там можно было найти готовый ответ. Разумеется, ничего там не было. Ни ответов, ни подсказок, никаких зацепок, а хотелось бы. Это был тот самый момент, переходящий черту полностью, а у Макса не было ровным счётом никакого понимания, что со всем этим делать теперь.  — Одно дело слать репортёров. Другое — если тебя подозревают в домашнем насилии. Если в FIA кто-то воспримет это всерьёз… — Не воспримет, — снова перебил его Дэниел. Тон стал чуть жёстче, но по-дружески уверенный. — Макс, серьёзно. Чего ты так паришься? Никто, кроме этих идиотов в комментариях, в жизни не подумает, что ты поднял руку на Келли или Пи. Все понимают, что фото вырвано из контекста. Разбил стакан — с кем не бывает? Пи испугалась, ну так она ребёнок, это нормально. Скажешь это пару раз на интервью, и всё забудут. Макс кивнул. В глубине души он понимал, что Дэн прав. Но упрямое раздражение никуда не уходило. — Верно, только… — начал он, но снова не успел. — Макс, — Дэн наклонился вперёд, отставил свой стакан на столик. Взгляд его стал серьёзнее, чем обычно. — В чём дело? Мы знакомы чёрт знает сколько лет. Я видел, как ты реагируешь на прессу. Ни одна ситуация так не задевала тебя. Даже когда они реально докапывались до тебя и проводили расследования на трассе. Макс напрягся, сжал пальцы на стакане чуть сильнее, чем нужно, и тут же скривился от боли — свежая рана в ладони прострелила резким напоминанием. Он поспешно ослабил хватку, почувствовал, как влажное тепло снова проступило сквозь повязку, и опустил руку на колено, подальше от стакана. Дэн опять попал в точку. Дело было не в фото, не в комментариях и даже не в том, что это могло ударить по команде. Он выдохнул и откинулся на спинку дивана. Его злило другое. Сам факт. То, что кто-то, чёрт возьми, осмелился залезть чуть ли не прямо в его дом — в ту единственную территорию, где он позволял себе быть уязвимым, — и превратил это в картинку для статьи. Доказательств, что это был именно Шарль, не было, конечно. Ни одного. Но Макс знал. Он чувствовал это каждой клеткой. И это сводило его с ума. Дэн какое-то время просто молчал, изучающе глядя на друга. Смех его улёгся, а вместо привычной ухмылки осталась лишь тень сосредоточенности. Он прекрасно знал: если Макс так зациклился, значит, дело куда глубже, чем показалось на первый взгляд. — Слушай, — начал он тише, чем обычно, будто опасался спугнуть этот момент, — ты сам себя сильнее загоняешь. И ладно бы из-за гонки. Но это… Это же просто фото. — Не просто, — резко перебил Макс. В голосе не было раздражения, но в нём слышался стальной надлом. Он поднял взгляд, в глазах сверкнула усталость, замешанная с гневом. — Ты не понимаешь, Дэн. Это не паддок, не интервью, не пресс-конференция. Это был мой дом. Моё, мать его, окно. Моё пространство. И он влез туда. Макс сцепил пальцы на коленях и уставился куда-то в сторону. Это было просто за гранью его понимания. Как вообще можно было додуматься делать что-то подобное? То есть, конечно, он понимал — папарацци и не такое за деньги и эксклюзив могли вытворять, но Шарль? Он не был каким-то там посторонним фотографом даже, они виделись минимум раз в неделю, даже если уикенд был не гоночный, и от этого складывалось чувство, что тот не стал бы так подло поступать просто за приличную выплату. Но зачем-то же сделал? — Я не могу это выкинуть из головы, — глухо сказал он. — Теперь каждый раз, когда думаю, что дома я в безопасности, перед глазами вспыхивает этот чёртов щелчок. Я даже слышал его, Дэн. Или придумал. Какая, к чёрту, разница? Всё равно знаю: он был. Дэниел выдохнул, потёр виски ладонью, будто и сам не знал, как лучше подступиться. Потом медленно произнёс: — Ты уверен, что это был он? Макс посмотрел на него так, будто этот вопрос был лишним. Ни слова не сказал — только прищурился и едва заметно кивнул. Тишина повисла между ними, густая, тянущая. Дэн первым откинулся назад и вздохнул. — Ну и дерьмо. Дэниел помолчал. Он слишком хорошо понимал: проблема была в том, что тут нечего было «решать». Если бы фото сделали в паддоке или на пресс-ивенте — там всё просто: были списки, была аккредитация, можно было хотя бы ткнуть пальцем в десяток официальных фотографов и сузить круг. А здесь? В собственном доме, через окно. Кто угодно мог поднять камеру, у кого хватило наглости. Попробуй докажи, что именно Шарль продал снимок в прессу. Это тупик. Макс прав, границы были нарушены. Но юридически — пустота. Можно было написать заявление или на худой конец нанять частного детектива, и тогда, конечно, отследить первоисточник было бы можно, но это уже звучало как что-то на грани маразма. Из-за фото, которое ни на что фактически не повлияет, раздувать такую сцену, было просто неразумно. И с точки зрения распределения собственных ресурсов, и с точки зрения привлечения лишнего внимания, которое Максу даром было не нужно.  Дэн провёл ладонью по лицу, будто стирал эти бессмысленные мысли, и наконец сказал: — Если ты на сто процентов уверен, что это был он, тогда единственный вопрос: зачем? Чего он добивается? Макс нахмурился, но промолчал. Если бы знал, вероятно, не сидел бы тут, а уже стоял перед Шарлем и раскладывал по полочкам, почему его причины и цели Макс на одном месте вертел. Это было и правда не важно — тот не делал ничего хорошего, и Макс по его собственным соображениям не должен был считаться с чужой мотивацией, раз она ему вредила.  — Подумай сам, — продолжил Дэн, чуть наклонившись вперёд. — Он же сидел где-то напротив, поджидал, даже не зная, будет ли что-то. Любой фотограф за хороший гонорар так же бы пас свою жертву. Но Шарлю деньги явно не нужны. Значит, его цель — не фото, не прибыль. Его цель именно ты. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, словно сбросили вес на плечи обоих. Макс сжал губы, взгляд упёрся куда-то в боковую стену. Дэн говорил правильно, вот только Макс и сам уже об этом думал не раз, но толку от таких размышлений ноль без палочки — точного ответа всё равно не было.  — А знаешь что? — Дэн вдруг выпрямился и прищурился, как будто собирался предложить самый безумный план на свете. — Подружись с ним. Макс резко повернул голову, уставился на него так, будто тот только что предложил поменять болид на велосипед. — Чего? — голос сорвался почти на смешок от абсурда. — Ты серьёзно? Этот тип чуть ли не сталкерит меня и пытается выставить в худшем свете, а ты предлагаешь мне его лучшей подружкой стать? Дэниел фыркнул и покачал головой, отмахнувшись. — Не-не, лучшей подружкой не надо, у тебя уже есть я, — он изобразил драматический жест рукой, изображая «оскорблённые чувства», а потом хохотнул. — Но если попытаться найти с ним общий язык… кто знает? Либо ты наконец выяснишь, в чём его проблема, либо он просто перестанет тебя донимать. Когда человек перестаёт быть посторонним, становится меньше поводов устраивать пакости. Или хотя бы ты выяснишь, чего от него вообще ждать. Макс заморгал, по-прежнему недоверчиво глядя на друга. В голове это звучало как самый идиотский совет из всех возможных. — Не знаю, — продолжил Дэн и пожал плечами, поднимаясь с дивана. — Я же не говорю, что это стопроцентно сработает. Поступай, как знаешь. Может, тебе просто нравится ныть у меня на диване, а я зря напрягаю мозги, — он усмехнулся и, всё ещё смеясь про себя, ушёл на кухню, греметь бутылками и стаканами. Макс остался один, уставившись в полупустой стакан в руках. Подружиться? Он фыркнул себе под нос. С Шарлем? С этим идиотом, который с камерой гонялся за ним так, будто от этого зависела его жизнь? Да он скорее подпишется на ещё один сезон без отдыха, чем протянет тому руку первым. И всё же мысль засела, как заноза. Подружиться. Нет, не то слово. Но… разобраться. Понять. Узнать, чего, чёрт возьми, тот добивался. И если для этого придётся «не быть посторонними» — то, может, стоило хотя бы попробовать? Макс сжал пальцы на стакане, медленно провернул его в руке. На стекле остался тёплый след ладони. — Подружиться… — повторил он шёпотом и