Щелчок

Макс проснулся первым. Сначала — макушка: тёмные вихры, мягкие, чуть спутавшиеся. Потом — всё остальное: тёплая тяжесть Шарля, прижатая к груди; его плечи под ладонями; дыхание, которое ловится кожей, а не ушами. Руки у Макса сами сомкнулись в привычное уже — странно, как быстро — кольцо. Тело отзывалось приятной усталостью: мышцы подрагивали где-то глубоко, кожа чуть липла от ночного жара, простыня прохладным краем прикасалась к голени. Два раза он вчера справился — подняться, дотащить их обоих под душ; на третьем просто сдался, потому что сил уже не было ни на что, кроме как держать Шарля в руках. Никакого фильма, разумеется, они так и не включили. Полоса утреннего света просочилась через щёлку между шторами — тонкая, как лезвие, и тёплая, как мёд. Где-то далеко за стеклом ходило море, и изредка по набережной перекатывалась ранняя машина. Из гостиной донёсся крошечный щелчок — Лео перевернулся в вольере и сопнул, подтверждая, что мир на месте. Макс уткнулся носом в волосы на затылке — в запах знакомого шампуня и ещё чего-то, чему он так и не нашёл слова. Не «дом» в буквальном смысле, но то самое чувство, что попал на свою координату: всё совпало, и двигаться никуда не хочется. Он лежал так, дыша в такт чужому дыханию, и удивлялся собственному спокойствию. Если бы кто-нибудь месяц назад сказал ему, что вот так будет — кожа к коже, без «если» и «а вдруг», — он бы покрутил пальцем у виска. А ещё в июне — отправил бы советчика подальше без суда и следствия. А теперь — вот. Просто здесь. В этом моменте, в котором не надо ни объяснять, ни доказывать. Он чуть повернул голову и прижался губами к открытой полоске кожи у основания шеи — там, где тёплая жилка стучит ровно и уверенно. И тихо, почти шёпотом, сказал: — Доброе утро. То самое, которое он писал каждый день — пальцами по экрану, без пропусков и оправданий. Новое «доброе утро» легло на кожу, а не на стекло — и от этого показалось настоящим вдвойне. Он мог бы сейчас засыпать Шарля ими целиком — от затылка до ключиц, вперемешку с короткими поцелуями — и в первый раз это не выглядело как фантазия. Шарль шевельнулся. Сильнее придвинулся спиной к Максовой груди — притёрся, будто искал лучшую опору, — и, не открывая глаз, пробормотал сонно: — Ты же понимаешь, что теперь меня уже не устроит «доброе утро» в сообщении… после того, как ты так сказал это вслух? У Макса сами собой поднялись уголки губ; улыбка вышла мягкой, ленивой. — Понимаю, — тихо ответил он и, не двигаясь ни на миллиметр, ещё раз коснулся губами той же точки на шее. Некоторое время они просто лежали молча. Шарль окончательно просыпался — дыхание стало глубже, выдох — длиннее, плечи под ладонями расслабились. Макс отмечал мелочи: как в углублении под его ладонью ровно ездит лопатка; как ухо, наполовину спрятанное в волосах, чуть-чуть розовеет от тепла; как на ребре ключицы остаётся слабая тень от ночного поцелуя. В груди расползалось то самое спокойное тепло, которое обычно оставляют только финиши — и то не каждый. — Как ты? — спросил он спустя минуту — голос всё ещё хрипит после сна, но улыбка слышится. — Смешно счастлив, — Шарль не шевельнулся, только голос подал из подушки. — И очень лениво. У меня есть веская причина не вставать. — Он сжал пальцы на Максовом предплечье, будто подтверждая: «вот она». — Веская, — согласился Макс. — Хотя у нас есть один маленький аргумент в вольере, который минут через десять расскажет, что завтрак — это не шутка. Как назло, с кухни точно в этот момент протянулось недоумённое «пру-пру-пру»: Лео во сне примерялся к новой миске. Они оба хмыкнули. — Дашь ему ещё пять минут, — попросил Шарль и чуть довернулся так, чтобы положить ступню на Максову. — И мне тоже. — Сколько угодно, — отозвался Макс и подтянул его ближе, насколько позволяла физика. Внутри тихо переключались какие-то привычные рубильники. «Стабильный сигнал» — то, чем он пытался быть все эти недели, — вдруг перестал быть только сообщением в девять ноль-ноль. Оказалось, что он умеет звучать голосом у самого уха, ложиться ладонью на грудную клетку, отмечать каждое «я рядом» не галочкой на экране, а нажатием большого пальца на косточку на запястье. И от этого всё почему-то стало проще. — Макс, — выдохнул Шарль после паузы, — скажи ещё. — Доброе утро, — послушно повторил он и склонился ближе, коснувшись губами затылка. — Доброе утро, — ещё раз, мягче, уже в линию шеи. — Доброе, доброе… — каждое слово ложилось на кожу вместе с коротким поцелуем: в плечо, в изгиб ключицы, в лопатку, туда, где под кожей перекатываются мышцы. Он ловил всё, куда дотягивался — как будто хотел закрыть этими «добрыми утрами» каждый миллиметр, оставить метки тепла там, где ещё минуту назад лежала только тишина. Шарль улыбнулся так, что это почувствовалось кожей: лёгкое движение уголком рта, едва заметное напряжение спины. Макс только крепче прижал его к себе, продолжая нашёптывать в кожу слова, которые теперь значили куда больше, чем в сообщениях. — Так годится, — резюмировал он и всё-таки открыл глаза — пока в подушку, не двигаясь. — Хотя я предупреждаю: назад к смайликам уже не вернусь. — Назад вообще не вернёмся, — сказал Макс без пафоса. — Ни к смайликам, ни к утрам, которые надо ждать до девяти. На секунду повисла тишина, но это была хорошая тишина — та, в которой не ищут уточнений. Где-то в гостиной вольер тихо скрипнул, щенок повернулся на другой бок. В щели шторы свет стал ярче. Макс наконец выдохнул чуть глубже — как будто и сам поверил в собственные слова, не на уровне намерения, а на уровне мышц. — Пахнешь домом, — сказал он неожиданно для себя. — Это как? — Шарль улыбнулся во весь голос и чуть прогнулся спиной в его объятиях, затевая дурную игру «а попробуй выпусти». — Как… чистое бельё, соль, твой шампунь и… — Макс задумался и махнул ладонью, прижимая его крепче. — И то, что нельзя назвать. Пожалуй, так. — Пожалуй, так, — согласился Шарль и нащупал его пальцы, переплетая. — Ещё минут пять. А потом — спасать ковёр от великого шерстяного поедателя. — План принимается, — кивнул Макс. Они молча досчитали эти «пять», не торопясь. Тёплый свет занял ещё кусок стены, на подушке стало жарче. В конце концов Лео подал голос — не всерьёз, просто «я вообще-то уже бодр». Шарль хмыкнул и нехотя потянулся. — Я схожу, — сказал он, но не двинулся. — Ладно, ещё пол-минуты. — Давай я, — Макс поцеловал его под ухо и медленно высвободился — аккуратно, чтобы не сдвинуть лишний склад на одеяле. — Ты лежи. У тебя сегодня официальный день не вставать. — Это вчера был, — возразил Шарль лениво. — Будет два, — отрезал Макс и исчез в дверях. Через минуту из кухни донёсся шорох, тихое «эй, дружок», звук миски по полу. Лео в ответ выдавал восторженные «топ-топ-топ» коготками и деловито фыркал, как взрослый. Шарль лежал на спине, смотрел в потолок и думал о странной арифметике последних месяцев: одно «доброе утро» в день оказалось мостом, который привёл его сюда — к голой простоте «сказать вслух». Стоило один раз не написать, чтобы потом можно было говорить столько, сколько нужно. Макс вернулся быстро, сел на край кровати и, не спрашивая, снова накрыл его собой — не тяжело, а как тёплым, уютным пледом. — Подтвердите приём сигнала, — пробормотал он смешливо. — Приём отличный, — отозвался Шарль и поднялся навстречу, упираясь лбом в его лоб. — И вот так — годится. — Будет каждый день, — сказал Макс. — Пока не надоест. — Не надоест, — уверенно ответил Шарль. — У меня большой лимит на «доброе утро». Снаружи звонко чихнул Лео, будто поставил подпись. День наконец начал расправляться — без рывка, без форсажа. С обычных слов, сказанных в необычно правильном месте. И Макс, привалившись виском к Шарлеву виску, впервые за долгое время никуда не спешил — ведь самое главное он уже сделал: остался. Кухня встретила их привычной ясностью утра: свет полосами лежал на столешнице, ветер с моря шевелил тюль, на подоконнике тихо запотевал кувшин с водой. Лео носился по периметру, как маленький инспектор безопасности: проверил миску, цапнул зубами край полотенца, задумчиво потыкал носом ножку стула и наконец завис у Шарля у щиколотки, требуя комментариев к жизни. — Что на завтрак? — Шарль опёрся бедром о стол и задумчиво смотрел на пустую сковороду, как на холст. — Яйца? Тосты? Могу порезать помидоры и сделать что-то приличное на вид. — Мне всё понравится, если твоими руками, — Макс усмехнулся и в тот же момент хлопнул себя по карману. — Чёрт. Телефон. Пора уже зарядить, а то я как человек без паспорта. Он нашёл зарядку на кухне, воткнул в розетку, подключил кабель — и аппарат ожил, как выпущенный на свободу. Экран дрогнул, повалил град вибраций: одно уведомление, второе, десяток, дальше лавина. Макс только криво улыбнулся: можно было не смотреть, и так понятно, кто там главный дирижёр оркестра тревоги. Первые сообщения были ещё с весёлой интонацией Дэна: «Как там маленький подопечный? Уже едете к Шарлю?» «Сфотай лапы. Щенка, не свои, спасибо». Потом тон смещался — от лёгкой иронии к тревоге, к раздражённому капслоку: «Макс, где ты?» «Почему твой телефон последний раз работал под Миланом?» «Ты охренел? Ответь. Когда найду — тебе ПИЗДЕЦ» И дальше, уже после паузы: «Ты мудак. Мог бы отписать и сам, когда доехал до Шарля. Хорошо, что он сообразил сказать, что ты жив. За вытрепанные нервы: если ты сегодня ему не признаешься, я сам ему скажу, что ты по нему сохнешь с начала лета». Макс устало хихикнул, потёр лоб тыльной стороной ладони и набрал коротко, без оправданий — просто по делу: «Извини. Я в порядке. С Шарлем тоже всё хорошо.» — А тебе Дэн что-то писал? — обернулся он к Шарлю, который в этот момент уговаривал Лео не уносить кухонное полотенце в дальние страны. — Секунду, — Шарль вытащил телефон из заднего кармана, провёл пальцем по экрану и тут же фыркнул, еле сдерживая смешок. — Да. Утром. — Что написал? — Макс обречённо провёл ладонью по лицу, заранее представляя формулировки. Шарль прочистил горло, принял торжественный вид диктора и, глядя в телефон, процитировал: — «Официальное заявление пресс-службы: этот идиот в тебя влюблён. По уши. С июня. Если будет ломаться — завали на кровать. Дальше он разберётся, я его проинструктировал». Макс закатил глаза, нервно засмеялся: — Мда… Дэн за словом в карман не лезет. — Справедливо. Скажу ему, что сработало, — кивнул Шарль, уже не сдерживая улыбки. Большим пальцем быстро набрал ответ и отправил.  — Отлично, — Макс улыбнулся шире, наблюдая, как Шарль одним движением извлекает у Лео из зубов полотенце и меняет его на красный канатик. Щенок радостно согласился на честный обмен и, важно унося добычу, спрятался под стулом. Макс подступил почти неслышно, будто сквозняк. Ладони легли на талию, уверенно, тепло, и через миг сами собой съехали ниже, на ягодицы, которым очень шло слово «мои». — И всё-таки… что ты хочешь на завтрак? — спросил он спокойно, мягко. Шарль улыбнулся шире, коротко глянул через плечо на руки — и на их положение. — Мне после такого положено сказать, как в дешёвых мелодрамах: «тебя»? — В дешёвых мелодрамах? — Макс усмехнулся, чуть сильнее сжав пальцы. — Ты, наверное, имел в виду порно. Шарль рассмеялся и уронил голову ему на плечо: — Господи, Макс… Макс остался невозмутим, только чмокнул удачно подставленную макушку. — Как насчёт эклеров? Хочешь? — Ты умеешь делать эклеры? — Конечно. Мы с Пи что только не пекли уже. — Справедливости ради, — хмыкнул Шарль, — она меня предупреждала, что ты отлично готовишь. Макс чуть горделиво вздёрнул нос — «разумеется, отлично» — и, не убирая рук, повторил: — Так что скажешь? — Да, давай эклеры. Всё завертелось домашней, мягкой круговертью. Макс разложил на столе продукты как инструменты на столе мастера: масло, молоко, муку, яйца; ваниль, сливки и сахар для крема. Шарль нашёл миски, тёрку для ванили, достал сито и пергамент. Вольер с Лео придвинули ближе — чтобы он видел и слышал, но не мог устроить инспекцию в миске. — Молоко, масло, щепотка соли — на огонь, — бормотал Макс, как будто диктовал рецепт самому себе. — Когда масло растает — всыпаем муку и работаем лопаткой, пока не схватится, слышишь? — он покачал кастрюлю, и тесто действительно собралось в гладкий ком, как шарик пластилина. Шарль держал кастрюлю, Макс вёл лопаткой, быстро, ловко, пока на дне не появилась тонкая плёнка — знак, что мука заварилась как надо. Переложили в миску остывать; Макс вертнул лопатку и протянул её Шарлю: — Твоя очередь. По одному — и каждый вбивай до глянца. Жёлтые круги исчезали в тесте один за другим, оно становилось лоснящимся и тяжёлым. Руки работали сообща: кто-то держит миску, кто-то мешает, кто-то придерживает сито, пока другой просеивает чуть-чуть муки на стол — на случай, если понадобится. Шарль наполнил кондитерский мешок, проводя лопаткой последнюю полосу — и Макс, щёлкнув пергамент на противне, аккуратно провёл мешок: ровные колбаски будущих эклеров легли рядами. — Красота, — удовлетворённо выдохнул Шарль. — Красота — это когда они не опадут, — серьезно сказал Макс и отправил противень в разогретую духовку. — Не открывать. Ни за что. Как бы ни хотелось. — Вот так рушатся мои планы на подглядывание, — сымпровизировал Шарль и сел боком к столу. Пока тесто росло в жаре, занялись кремом. Сливки с ванилью на огонь, желтки с сахаром — в миску, венчик — в ладонь. Шарль бил до белизны, Макс тонкой струйкой подливал горячие сливки, постоянно помешивая. Опять на огонь — и теперь уже до той самой густоты. Пар поднимался ленивыми клубами, кухня пахла сливочным и сладким, как хорошая кондитерская. Шарль держал миску одной рукой, другой думал, чем бы занять непослушный локон у Макса на виске. В итоге мысли нашли себе применение проще: пальцы все в креме будто по собственному плану взяли каплю и мазнули Максу по щеке. Тот повернулся, брови взлетели: «серьёзно?» На щеке — белая полоса. Шарль рассмеялся, виновато и счастливо одновременно. Макс с секунду молча смотрел на него, а потом очень спокойно спросил: — Смешно тебе, да? — Очень, — подтвердил Шарль, не убирая улыбки. — А если я? — Макс так же спокойно макнул пальцы в миску, сделал шаг, и в тот самый момент, когда Шарль, взвизгнув от смеха, попытался увернуться, тёплая сладкая полоска легла на шею — под ухом. — Ай! — он рассмеялся ещё громче. — Вредина! — Кондитер, — поправил его Макс и взял вторую каплю — уже на подбородок. Пять секунд — и кухня превратилась в поле боя: два взрослых человека, два пальца крема и одна миска на двоих. Смех звенел о кафель, кремовые росчерки распускались по скулам, по линии челюсти, по запястьям. Шарль попытался отступить — Макс поймал, притянул. Шарль поднял ладонь — Макс перехватил запястье. Крем неожиданно оказался на переносице Макса — тот с достоинством сжал губы, протянул большой палец и размазал ответ на ключице у Шарля. — Да уж, тебя нельзя провоцировать, — выдохнул Шарль, прижимаясь спиной к тумбе. — Нельзя, — согласился Макс и перехватил его надёжнее — обе ладони на талии, полшага ближе, до смешного мало воздуха между ними. От смеха оставались только светлые остатки, которые догорали в глазах. Кухня вдруг стала как будто меньше — не от площади, от тишины. Макс наклонился, нашёл его губы и поцеловал. Так, как целуют «своих», домашним, тягучим, настойчивым. Шарль ответил — охотно, жадно. Макс вжал его бёдрами в край тумбы, почувствовал, как тот вздрагивает и прижимается сильнее; ладони прошлись под футболкой вверх — горячая кожа, тонкая дрожь под пальцами, ребра, которые едут на вдохе. Макс оторвался от его губ лишь на миг, чтобы улыбнуться, и вернулся — настойчиво, тягуче. Губы соскользнули к щеке, потом ниже, к шее; там, где ещё минуту назад блестела кремовая полоска, он провёл языком по сладкому, и внутри у обоих отозвалось глухо. Шарль коротко застонал, запрокинул голову, открывая доступ. Макс развернул его и одним точным движением усадил на тумбу, сам встал ближе, вклиниваясь между коленей. Пальцы легли на бедро уверенным хватом — держу. Он прижался плотнее и невольно повёл бёдрами в одном ритме с их дыханием, чуть сильнее там, где ткань штанов натянута дугой. Шарль выгнулся навстречу, вздернул бедра, подхватывая это движение сам, сжал пальцы у него на плечах, потом провёл по груди — горячо, требовательно. Дыхание сбивалось; каждый новый поцелуй был не про вкус — про право. Макс уже цеплял пальцем нижнюю кромку футболки — невпопад и быстро потянул вверх; ткань, наконец, поддалась, и он стянул её с плеч, отбрасывая куда-то на стул. — Макс… — это прозвучало и как просьба, и как благодарность. Он отвечал не словами — напряжением рук, линией поцелуя, который пересекал ключицу и уносил ниже, ближе к теплу. Пальцы скользнули по спине, по пояснице, — и в этот момент короткий, безжалостный «пик-пик» разрезал воздух. Духовка. Макс замер, лоб уткнулся Шарлю в плечо, дыхание ударило жарко. — Блядь, — выдохнул он с улыбкой, но совсем честно. Поцеловал плечо — извиняясь, как за нелепую, но обязательную паузу. — Извини. Ещё один поцелуй — быстрей, почти смешливый — и он отступил, развернулся к духовке. Пальцы дрожали от того, что пришлось остановиться; он снял прихватку с крючка, приоткрыл дверцу — изнутри выплеснулось жаркое сладкое дыхание. Эклеры стояли ряд за рядом — золотистые, с шершавой корочкой, как надо. «Не сгорели», — отметил Макс с облегчением и выдвинул противень, переложил заготовки на решётку, чтобы остыли и не отсырели. За спиной Шарль глубоко дышал, пытаясь вернуть пульс к чему-то похожему на норму. Внизу тянуло сладко и мучительно; штаны сидели слишком неправильно, воздух был слишком тёплым. Он провёл ладонями по лицу, усмехнулся — и всё равно не мог не смотреть на Макса: как тот сосредоточен, как держит лопаткой, чтобы не обжечься, как чёлка чуть прилипла ко лбу. — Я тебе это ещё припомню, — хрипло сказал он, когда голос наконец нашёлся. Макс засмеялся — коротко и с тем самым довольством, которое даёт власть над ситуацией. — Не расслабляйся, — отозвался он, не оборачиваясь. — Сейчас достану эклеры — и ты, похоже, всё-таки получишь на завтрак то, что хотел. Прямо как в твоих «мелодрамах». Он поставил противень на стол, повернулся — глаза всё ещё темнее обычного, но улыбка ясная. Шарль скользнул взглядом по его губам и понял, что «мелодраме» ещё далеко до их кухни: здесь всё по-настоящему — и сахар, и жара, и обещание, которое духовка прервала только на пару минут. Макс вернулся к нему — не торопясь, с той осторожной уверенностью, которая рождается только из «точно знаю, что ты меня ждёшь». Прислонился лбом к его лбу, вдохнул — и поцеловал медленно, будто заново настраивал дыхание. Шарль ответил сразу, потянул футболку вверх, стянул через голову, зацепился за пояс домашних штанов и повёл вниз. — Подожди, — выдохнул Макс, улыбнувшись уголком губ. Из кармана — сначала тюбик, потом пара смешно шуршащих квадратных пакетиков. Он положил их на столешницу рядом с запотевшей миской. — Ты с утра всё это распихал по карманам? — Шарль не удержался от смешка. — Я просто здраво оценил свои шансы долго держать руки при себе, — беззастенчиво признался Макс. Шарль фыркнул — и улыбка растянулась шире. Одежда делалась ненужной слишком быстро. Ткань мягко соскользнула вниз и бесшумной кучкой осела у ножки стула, оставив после себя лишь тихое трение по дереву. Макс перехватил его бедро повыше, подтянул ближе к краю, развернул так, чтобы спина легла в ладонь. Движения нашли общий ритм — всё то, что ещё минуту назад было игрой в «подразнить», стало простым и ясным: «здесь», «да», «поближе». Кухня с её сладким паром и золотыми эклерами на решётке будто сменила декорации: время загустело, стекло на окне потемнело от их дыхания, ложка на столешнице еле заметно дрожала от такта. Он держал крепко и нежно сразу — той хваткой, в которой нет сомнений. Шарль тянулся навстречу, цеплялся пальцами за плечи, за линию ключицы, за то, что можно удержать, чтобы не утонуть. Воздух становился тёплее, звуки — короче, ближе к горлу; слова растворялись, оставляя вместо себя короткие «да» и «ещё». И в какой-то момент кухня перестала быть кухней — только кожа, запах сахара, горячие ладони и близость, от которой ломило дыхание. Потом — тишина с рывками воздуха. Макс опёрся лбом ему в шею, поймал сбившийся ритм и выровнял его собственным дыханием. Шарль дрожал мелко — не от холода; прижимался грудью, словно пытался запомнить этот новый, уже их двоих, пульс. Максовы руки, уверенные и спокойные, держали его так, будто снимать их не планировалось вовсе. — То есть теперь Лео тебя не смутил? — усмехнулся Шарль, голос всё ещё сипел. Макс дёрнулся, выглянул из-за его плеча — и встретился взглядом с Лео: тот лежал в вольере, как примерный ученик на первом ряду, и очень вдумчиво смотрел в их сторону. К щекам у Макса мгновенно прилила кровь. — Не будем об этом, — выдавил он, как человек, на которого внезапно обрушилось нравственное осуждение духом таксы. Шарль рассмеялся, притянул его обратно, позволив спрятать раскрасневшееся лицо у себя на плече. Макс выдохнул — только-только успел усмехнуться — и в этот момент телефон, оставленный на краю столешницы, разрубил тишину настойчивым звонком. Макс потянулся через Шарля, нащупал, ткнул «принять»: — Да? — Ага, привет, — голос Дэна хлестнул без разгона. — Какого хрена, Макс? Ты мне написал «всё хорошо», Шарль написал «сработало». Будто я поверю, что он сделал то, что я ему написал. Я из-за вас двоих скоро сопьюсь. Ты можешь нормально ответить, разобрались вы наконец или нет? Макс растеряно почесал затылок — жест человека, внезапно осознавшего, что стоит на кухне Шарля полностью раздетый, между такими же голыми коленями хозяина квартиры, которого буквально минуту назад вдалбливал в кухонную столешницу. Шарль даже без громкой связи прекрасно слышал Дэнов темперамент и, закрыв рот ладонью, тихо задохнулся от смеха. — Дэн, — осторожно начал Макс, — ты немного не вовремя. Мне… не совсем удобно сейчас. — Блять, Макс, — моментально взвился Дэн, — если ты прямо сейчас его не трахаешь, то я не вижу других причин не уделить мне минуту после всего, что я от тебя слушал и твоего вчерашнего исчезновения! Зависла пауза, в которой Макс смотрел на телефон, как на мину с таймером, и пытался придумать наиболее экологичный способ закончить звонок. Сдался: — Ты отстанешь, если я скажу, что мы вместе? На том конце кто-то явно вскочил. — Если ты мне сейчас пиздишь… — начал Дэн, но договорить не успел: Шарль, улыбаясь, накрыл Максу щёку ладонью и, наклонившись к микрофону, спокойно произнёс: — Не пиздит. Правда. Мы вместе. Секунду в трубке было пусто, а потом прогремел победный вопль — такой, что Лео поднял уши. — Наконец-то! Они научились разговаривать! — отпраздновал Дэн и тут же, собравшись, тон сменил: — Ладно, не буду отвлекать. Занимайтесь там… чем бы вы ни занимались, — интонация была настолько многозначительной, что даже воздух покраснел. И он отключился, как водится, не попрощавшись. Макс медленно опустил телефон на столешницу и виновато глянул на Шарля. Тот только махнул рукой — в этом жесте читалось всё: и «не переживай», и «его обеспокоенность даже милая». Поцеловал Макса в шею — коротко, успокаивающе. Макс глубоко вздохнул, подхватил его под бёдра, с лёгкой, уже домашней небрежностью, и распрямился. Ему нужно было сменить локацию, чтобы хотя бы попытаться перестать чувствовать себя неловко. — В душ, — констатировал он, словно объявлял безопасный режим полёта. Шарль обвился руками за шею — легко, без остатка. Лео из вольера издал поощрительное «пру», как дирижёр, который доволен темпом оркестра. Макс понёс свою драгоценную ношу по коридору, дверь в ванную закрылась мягко, как вдох. Никто из них не подозревал, что в этот момент, на другом конце города, Дэн у себя в квартире исполняет безумный победный танец, тычет пальцем в потолок и ржёт в голос, как человек, который наконец-то дождался хэппи-энда собственного сериала.