Большие скорости

– Должна сказать, я в восторге от твоего наряда, – сказала Парса. Полупустой кубок с пузырящимся дурманом лежал в ее руке настолько естественно, будто она была создана, чтобы держать его. Второй рукой она время от времени пробегалась по своим сияющим волосам. – Сколько символизма в простых элементах! И эти брюки… Ткань просто восторг! Выглядит изысканно, но, наверно носить не всегда удобно? В любом случае, синий должен стать более популярным среди комет. Давно пора ввести моду на одежду, приближенную к звездной, не находишь? Наша мода стала слишком ветренной. Парса взяла со стойки небольшой кусочек чего-то съестного и протянула вниз. Мшистая кочка размером чуть больше ее клатча, мирно спавшая до этого момента под стулом, тут же проснулась и с жадностью накинулась на угощение. Приводить тёрфенов сюда запрещалось – Ниалль, владелица заведения, от них всегда начинала жутко чихать – но если ты достаточно богата, чтобы стать патронессой “Горизонта событий”, то можешь позволить себе наплевать на правила. – Угощайся, лапочка, – проворковала Парса голосом, который отражался не только от стен, но, казалось, и от самих ее слов: двоящийся голос комет всегда звучал, как эхо самого себя. Когда ее домашнее чудовище расправилось с едой, Парса вновь вернулась к разговору. Собеседница слегка плыла перед ее глазами от количества выпитого дурмана. – Так вот, ты не задумывалась о том, что твое чувство вкуса могло бы быть полезно другим? Мне как раз нужны модельеры, которые знают, что делают. Парса была кометой в самом типичном понимании этого слова. Густые ярко-желтые волосы, струящиеся, как водопад из расплавленного золота, были ее главным поводом для гордости. Если во время беседы с ней диалог вдруг заходил в тупик, то примерно в половине случаев она как бы невзначай говорила что-то про их блеск или длину. Если же собеседник при этом не был достаточно благоразумен, чтобы перевести разговор в другое русло, тема волос застревала с ними еще на зом-другой. Про чужие волосы Парса никогда не спрашивала. Они ей не были интересны. Почти то же самое происходило, когда заводили разговоры об одежде. Их Парса, пожалуй, любила даже больше, чем разговоры о волосах. Не потому, что мода служила мостом к пониманию самых разных душ, и даже не в том плане, что она объединяла всех, кто в ней хоть сколько-нибудь смыслил. Просто мода возвышала Парсу над всеми остальными, а это было куда важнее. Она этим горела, сколько себя помнила. Взапой читала свитки со статьями про историю моды, общалась с именитыми модельерами, кроила и перекраивала наряды, пока пальцы не начинали болеть. Она посвящала этому делу себя целиком, вгрызалась зубами в иголки и нитки, соревновалась за внимание модных домов, выбивала себе место под солнцем всеми возможными способами. Благодаря ей пышная и воздушная мода комет, прежде считавшаяся не только легкомысленной, но едва ли не вульгарной, стала чем-то возвышенным. Даже Паладины Оттаны Устремленной сменили грубые военные гимнастерки на ажурные рукава-фонарики, расшитые блеском и серебром. О, это были прекрасные времена для комет. Времена, когда они стали кем-то большим, чем посыльные, врачеватели или жертвы браконьеров. Они прекратили убегать и прятаться, покончили с молчаливым прислуживанием более сильным расам и твердо встали на ноги. Тогда в них видели не дымку, а блеск. И Парса сияла, словно звезда в апогее. Но, к сожалению, из апогея мало кому удается выйти таким, каким он в него вошел. Время шло, и эквилибриумы менялись тем сильнее, чем больше было стычек с Тьмой. Несмотря на хрупкий мир, к которому стремилась Верховная – мир, где выбор падал в пользу звезд, а не звездных территорий – всем стало понятно, что пора менять блузки на мундиры. Оказалось, что общество, дышащее войной, не способно ценить красоту. Модный дом стал ослабевать. О нем все еще говорили, и говорили много, особенно в узких кругах отрешенных от политики эквилибриумов, но он уже не развивался. А по одному из законов Вселенной – Вселенной бизнеса, разумеется – если перестать двигаться вперед, то скоро окажешься далеко позади. Работа всей жизни Парсы медленно умирала, а она не могла ничего с этим сделать, разве что топить отчаяние в кубках с дурманом. Теперь она стала очередным завсегдатаем “Горизонта событий”, где из всех возможных эквилибриумов ее узнавала только Ниалль. Та, конечно, была персоной неприятной, потому что запрещала ей приносить сюда Бусинку, желто-зеленого тёрфена, но каждый раз неизменно позволяла Парсе остаться вместе с питомцем, приговаривая: “Только пусть из-под стула-а-а-апчхи! не высовывается, хорошо?”. Кроме низкорослой планетарши всем было решительно плевать на королеву моды прошлого талидона. Парса нуждалась в чем-то, после чего о ней бы заговорили все. Ей нужна была модная революция, наподобие той, которую она смогла устроить в прошлый раз с пышными нарядами комет. Ей нужна была сенсация. Примерный план действий родился в ее голове, когда она приметила у обычно пустующей барной стойки комету, которая совсем на комету не походила. Ее голубые волосы, белевшие инеем на концах, были коротко подстрижены и топорщились, словно от сильного ветра. Одежда ее сочетала грубость военной формы и изысканность нарядов высшего общества. Простая блуза расходилась в плечах пышными рукавами, а к ладоням сужалась, будто перебинтованная. Синие брюки, больше похожие на галифе, следовали ее примеру. Кометам вообще не свойственно было носить брюки, но на ней они смотрелись на удивление естественно. Спрятанная за полупрозрачной драпировкой в дальнем углу таверны, она склонялась над столешницей из темного дерева так, словно вес ее мыслей стократно превышал тот, что она готова была нести, а движения были лишены присущей всем кометам легкости. Шлейф эфира, обычно висящий в воздухе после любого движения комет, лип к ее одежде, не желая покидать хозяйку. Казалось, пространство вокруг нее становилось чуть темнее, а блеск уходил из него вовсе. Даже хрустальный кубок, казалось, терял свое сияние в ее руках. И тем не менее, ее быстрый взгляд окидывал помещение, будто пытаясь что-то в нем отыскать. Стоило Парсе увидеть одинокую посетительницу “Горизонта событий”, и она тотчас же решила, что им необходимо познакомиться. Ее необычный наряд дал модельерше понять, что решение всех ее проблем было, по сути, очевидно. Звезды дышат войной, так почему бы не использовать это в своих интересах? – Ниалль, светик, плесни-ка еще дурмана, – обронила она, вставая со своего места. Бусинка тут же вскочила на лапы и пошла за ней. – И мне, и вон той даме в углу. – Твоя подруга? – спросила Ниалль, полируя кубки. – В перспективе, – улыбнулась Парса. – А я только что открыла для себя очень много перспектив. Парсе даже в голову не пришло, что в этом заведении она так и оставалась единственной, кто был связан с миром моды. Поэтому, когда она пересела поближе к комете, сразу же начала речь с комплиментов ее одежде. Нужно было ненавязчиво понять,на кого работает ее новая знакомая, и как дорого будет переманить ее к себе. Как оказалось, ни к одному из домов новая знакомая не принадлежала, но тоже увлекалась модой, и даже видела свитки модного дома Парсы. Более того, она их читала и любила! Первым же, что она сказала, увидев, кто к ней направлялся, было: “Свет всепроникающий…”. И в тот момент Парса поняла, что уговорить ее пойти с ней труда не составит. – Вы же были легендой, – говорила ей комета, пока она усаживалась за высокий стул, нишу под которым стремительно заняла Бусинка. Восторг в ее голосе смешивался с каким-то особым разочарованием, которое Парса скрепя сердце списала на свое нынешнее незавидное положение. – Я по вашим эскизам себе наряды шила, когда начинала службу у дипломата. – Ох, не стоит, не стоит, это мелочи, – отмахнулась Парса с притворной скромностью, тут же проникаясь к комете огромной симпатией. Во Вселенной осталось так мало душ, способных оценить тебя по достоинству, что их стоило хватать сразу же и держать возле себя. – Спасибо, примум, – сказала она подошедшей к ним Ниалли, взяла из ее рук два шипящих кубка с игристым дурманом и протянула один собеседнице. – Это вам. Как вас, кстати, звать? – Галлея. –Тогда, Галлея, давайте за знакомство! Они чокнулись кубками. Парса – весело и сильно, переливая жидкость через край, Галлея – едва держа кубок рукой. Робела ли она от встречи с кумиром или беспокоилась из-за чего-то другого Парса не знала и знать не хотела, но, когда Галлея поставила еще звенящий кубок на стол, не пригубив его, не смогла сдержаться. – Неужели не пьете? – возмутилась она. – По работе не положено. – Да бросьте, никто не заметит. Галлея на миг задумалась, а потом тряхнула головой, подняла кубок и сделала большой глоток. Эквилибриумы приходили и уходили, а эти двое продолжали болтать о моде и жизни. Пусть нехотя, но Парса поделилась с новой знакомой, ставшей ей за короткое время вместе подругой, своими переживаниями. Ей казалось, она была уже никому не нужна, а без сенсации ее все равно что не будет вовсе. Быть посредственностью значит быть никем. А как жить, если ты – никто? – Это ведь просто гениально! – говорила Парса комете, лицо которой уже едва могла разглядеть сквозь пелену выпивки, спустя еще пару кубков. – Кто бы знал, что военная мода и романтичные мотивы будут так хорошо сочетаться? Это мое спасение! – Неужели вы действительно считаете это красивым? – язвительно спросила собеседница. В отличии от Парсы, ее выпивка, казалось, не брала вовсе. – А еще считаете себя законодателем моды. Да я бы злейшего врага в это не нарядила. – А вас в это нарядил злейший враг? – спросила Парса и, когда подруга от этого вопроса напряглась, не смогла сдержать смех. Дурман наконец ударил в голову, и богато украшенная таверна завертелась перед глазами. – О, не смущайтесь, так. У него чудеснейший вкус! Галлея неловко что-то пробормотала, бросив взгляд за окно на противоположной стороне зала. Огромное, тянувшееся от пола до потолка, оно открывало вид на горящее миллионами огней поселение. Полюс жил постоянным потоком эквилибриумов, приезжающих сюда, чтобы купить или продать что-то ценное. Корабли везли сюда товары со всей Армии Света, а маленькие лодки останавливались в многочисленных портах на наом-другой, чтобы их обладатели могли прогуляться по живописным улочкам. Туристы, что с них взять. В отличии от них, Парса прожила здесь всю свою жизнь. Отсчитывая, естественно, с момента, когда она стала знаменитой – до того, как сыскать славу, она и вовсе не жила. Однако жилье здесь быстро станет ей не по карману – даже при условии применения несогласованных с арендодателем манипуляций по расширению пространства – если она не вернет себе место в модных свитках Галлея теребила рукав своей блузы. Как осознала Парса, она делала так на протяжении всего их разговора. Ее первой идеей было, что ткань натирала Галлее кожу, как это часто бывало у звезд или планетаров, но потом Парса вспомнила – Свет всепроникающий, это сколько же она выпила, что умудрилась такое забыть? – что Галлее, как и ей самой, ничего натирать не может. Их эфемерные тела могли принимать любую форму, которые позволяли каменные сгустки, поэтому мозоли были исключены. – Оторвалась пуговица? – добродушно осведомилась комета, заметив наконец, что на рукаве не было ни одной. – Я, конечно, обычно таким не занимаюсь, но вам могу пришить, – она достала из клатча небольшую шкатулочку, которая не могла бы там поместиться, не наложи мастера на нее специальные манипуляции. – Выбирайте, здесь есть практически любые: металлические, стеклянные, деревянные – они стоят целое состояние – еще куча всяких. Вот в этой, например, – она ткнула в лиловую пуговицу в черную крапинку, – есть омний. А эти я срезала с военной формы Седьмого Паладина. На них манипуляции для лучшей концентрации. Умно, не правда ли? – Мне кажется, лучше всего подойдет вот эта, – Галлея взяла небольшую круглую бусину с дырочкой посередине. – А! – воскликнула Парса, заметив, как хорошо рифмуется бусина с застежками на сапогах Галлеи. – И правда подходит. Это жемчуг, большая редкость для вселенной. Добывается только на населенных планетах, а браков при добыче так много, что цена достойных экземпляров растет так же быстро, как шпили Люксоруса над горизонтом. Она достала из клатча иголку, вырвала из головы золотистый волосок и принялась пришивать пуговицу к рукаву Галлеиной блузы. На ощупь ткань походила на парусину и была куда жестче, чем Парса себе представляла. Тем не менее, шила она уверенно, даже когда работа шла по твердой ткани в нетрезвом состоянии. – Вы знаете, у меня такие прочные волосы, что после пришивания этой бусины она ни за что не оторвется, – хихикнула Парса, когда жемчужина прочно сидела на рукаве. – Благодарю, вы слишком добры, – ответила ей Галлея. Почему-то это прозвучало грустно. Повисло тяжелое молчание. – Милочка, у вас особое видение, вам нужно развивать его, – поборов желание обронить еще пару слов о своих волосах, Парса заполнила неловкую паузу попыткой направить диалог в нужное русло. – Конечно, понадобится кто-то опытный, чтобы подтолкнуть вас на верный путь, и тут я могу предложить вам свою помощь. Лучше опереться на умелую руку, чем наделать глупых ошибок, разве не так? – Пожалуй, вы правы, – улыбнулась Галлея, как увиделось Парсе, до невозможного криво. – Примум, не нальете нам еще? Из заведения они выходили уже на ватных ногах. Вернее, выходила только Галлея, а Парсу пришлось тащить силком, так много она выпила. Кометы громко и заливисто смеялись, но прохожим, число которых в портовом полюсе не убавлялось, казалось, никогда, не было до них никакого дела. Они были слишком поглощены торгами у прилавков базаров и возможностью подзаработать, чтобы обращать свое внимание на двух девушек, вырезающих зигзаги сквозь толпу. Из всех живых существ во вселенной только маленькому желто-зеленому тёрфену было не наплевать, куда ведут ее хозяйку. – Бусинка, катись отсюда, – пробормотала Парса, едва не споткнувшись о свою любимицу. Тротуар перед глазами угрожающе приближался и отдалялся при каждом шаге. Тёрфен, крутившаяся до этого под ногами, обиженно заскулила. – Ты ее везде с собой таскаешь? – спросила Галлея. Теперь они достаточно сдружились, чтобы обращаться друг к другу на “ты”. Она сделала небольшую остановку, чтобы получше перехватить руку подруги. – Я бы ее выкинула давным давно. – Она лапочка, не правда ли? Из-за дурмана речь Парсы двоилась сильнее обычного. Теперь оба голоса – и тот, что был направлен собеседнику, и тот, что был его эхом – звучали одинаково отдаленно. Забавно, ведь двоилось еще и в ушах. Значит, Галлея слышала Парсу не дважды, а четырежды. Вот умора! – Ага. Лапочка. Особенно когда реально ведет себя как мшистая кочка и не скулит. – Ты злая, – надула губы Парса, – злая и грубая. Поэтому одна путешествуешь, вот. И живешь поэтому несчастно, вот. А мой дом… Мой дом не здесь, куда мы идем? – Твой дом на другой стороне полиса, – виновато сказала Галлея, – поэтому идем ко мне. – Ну-у, так нельзя, – хихикнула Парса, – Угощала я, а идем к тебе. Так еще и сразу после знакомства. Я порядочная девочка, знаешь ли. Каким-то образом Галлея смогла закатить глаза, не имея зрачков. Белые веснушки кометной пыли на ее щеках завертелись, словно в карусели. – Ради всего святого, не усложняй мне работу. Ты пьяна, тебе надо поспать. – Так и ты пьяна. – Меньше, чем ты думаешь. Галлея, видимо, протрезвела, поэтому вновь выглядела так, словно на нее давила вся тяжесть мира (хотя Парса вовсе не была такой тяжелой!). Плечи поникли, взгляд и волосы лишились блеска. Ей будто вовсе не хотелось идти к себе домой. Что ее там ждало? Жуткий бардак, за который было стыдно перед гостями? Тайное хранилище запрещенных стимуляторов эфира? Постоянные неурядицы с сопряженным? Парса знала о Галлее так мало, но почему-то хотела знать все. Ей хотелось знать, откуда она родом и кем работала раньше, в скольких местах побывала и сколько еще планирует посетить, какие у нее взгляды на жизнь и сопряжена ли она с кем-то. По кометам же не поймешь, есть у них кто-то или нет – связывающих нитей не видно из-за эфирного шлейфа. Даже обидно. В чем заключалась ее работа, Галлея не сказала, но по тому, как она отводила взгляд, когда умалчивала, было понятно, что что-то тут было нечисто. Возможно, ей угрожали. Или – хуже того – преследовали. Парсе доводилось слышать ужасающие истории о том, как за кометами охотились браконьеры, верящие, будто их эфир способен был исцелить что угодно. Тогда, когда она была на вершине славы, беспокоиться об этом не приходилось, однако теперь она всерьез беспокоилась о Галлее. Еще в баре, до того, как одурманиться окончательно, она поклялась себе, что пойдет на что угодно, чтобы обезопасить подругу. Однако стоило признать, что последний кубок был лишним. – Свет всемогущий, как же сильно спутались мои волосы, – протянула Парса сквозь повисшую тишину. – Они в жизни такими не были. Всегда такие лоснящиеся, аккуратные, мне пару раз всего нужно было провести по ним пальцами, чтобы – – Да замолчи ты уже! Под ногами засновали люминосы – вблизи полисов этих тварей было как блесток в банке. Своими маленькими перепончатыми лапками они лепили из света шарики и с аппетитом их съедали. Едва завидев их, Бусинка застрекотала – у тёрфенов, особенно маленьких, ненависть к этим существам была в крови – и понеслась их ловить. При ее приближении эти пернатые паразиты с длинными лысыми хвостами тут же бросали свои дела и визгом взмывали вверх, а недоеденные комья света плавно растворялись в воздухе. Одна из них, посмелее и пожирнее, подошла совсем близко к кометам. Как и многих других обитателей Вселенной, ее притягивала кометная пыль, которой она была бы не против полакомиться. Люминос уцепился за штанину Галлеи когтистыми пальцами, за что тут же был отброшен в сторону сильным пинком. – Гадство, – сплюнула Галлея, – Надо было снимать комнату. – Ты что, остановилась в порту? – не поверила своим ушам Парса. – Я же говорила тебе, что я здесь проездом. – Не думала, что ты говорила это настолько буквально! Впереди показались корабельные мачты. Среди семнадцати портов полиса этот был самым тихим. Не только из-за удаленности от рынков, но и потому, что здесь швартовались в основном те, кто не хотел быть замеченным. – Которая из них твоя? – спросила Парса, кивая на ряды одномачтовых лодок, стоящих вдоль причалов. – Вот эта. – Вот эта?? В ней что, действительно можно жить, не сложившись пополам? У Бусинки спальня и то больше! Куттер, служивший Галлее домом, выглядел отвратительно. Дерево местами сгнило, единственный парус из серо-синей ткани выцвел от долгого использования, а на корме красовалось множество отметин от огня и оружия. Небольшое перекрытие в носу лодки показывало, что внизу все-таки есть пространство для сна и жизни, но все же… – На этой лодке только от стражей порядка убегать, – заключила Парса. – Может все-таки ко мне? – Я порядочная девочка, – ответила Галлея и оглянулась по сторонам, будто боясь, что их увидят вместе, но кроме них двоих рядом не было никого. В груди вдруг закололо от нехорошего предчувствия. Галлея отпустила подругу – та уже почти могла стоять прямо самостоятельно – и сделала пару шагов вперед. Глубокий вдох. Глубокий выдох. – Давай. Сначала Парсе показалось, что она так соглашается пойти к ней. Потом она поняла, что Галлея сказала это не ей, а кому-то за ее спиной. На плечи опустилось что-то теплое и тяжелое, сделанное из плотной шерсти и по размеру гораздо больше, чем комета. Парса рывком обернулась, пытаясь попутно скинуть с себя огромное пальто, и ей в глаза бросилась четырехпалая звездочка – символ всепроникающего Света – в обрамлении огненно рыжих волос. Вот и все, что она успела увидеть, прежде чем оружие пронзило ее грудь насквозь.

***

– Тридцать две банки кометной пыли стоят на стеллажах. Еще одну банку мы к ним добавим и будет их тридцать три. Хей! Тридцать три банки кометной пыли стоят на стеллажах. Еще одну банку мы к ним добавим и будет их тридцать четыре. Хей! Уродский рукав никак не хотел поддаваться. Галлея пыталась подцепить его, чем только можно: пальцами, иголками, даже зубами – но ничего не давало результатов. Ткань обхватывала руку, будто монолитная, и ни растягиваться, ни рваться не собиралась. Возможно, получилось бы разрезать ее клинком из мрачного золота, знай Галлея, куда его запрятали. “Дожили,” – подумала Галлея, стараясь отколупать край ткани там, где она сидела не так плотно. Пальцы все еще блестели от кометной пыли. “Мало того, что убили комету – это не так страшно, свое она уже все равно отжила – так еще и по банкам ее расфасовали. Если раньше мне могли впаять только помощь под принуждением, то теперь просто казнят. Убийство под принуждением простить не получится. Мерзость какая. Просто мерзость.” – Тридцать четыре банки кометной пыли стоят на стеллажах. Еще одну банку мы к ним добавим и будет их тридцать пять. Хей! Когда Парсу пронзили багором, она выглядела скорее по-глупому недоумевающе, чем напугано. Она и испугаться то толком не успела. Едва зазубренный серебряный наконечник вышел с обратной стороны каменной пластины, она раскололась, и кометный эфир с легким хлопком разлетелся во все стороны, оставляя в воздухе горьковатый запах озона. Пальто на миг раздуло, наполнило горячим воздухом, а потом оно мертвым грузом упало на землю, приглушив собой стук каменных пластин о мостовую. Крохи оставшегося фира ледяными кристаллами ложились на мостовую и фонари, оседали на одежде и волосах. Кажется, Галлея даже успела немного вдохнуть, потому что моментально зашлась гортанным кашлем. Глаза и нос защипало. Как можно верить, что поглощение кометной пыли лечит душевные недуги, если при попадании в организм она нещадно режет все, на что попадает? А вот Анха была в восторге. Несмотря на то, что она вдохнула целые легкие кометной пыли, на ее лице сияла широкая улыбка, будто звезда была каменной не только снаружи, но и внутри. Ее лицо вообще все сияло, как и вся ее одежда, попавшая под кометный взрыв. – Слушай, а ловко ты это с пальто придумала, Блесточка, – сказала она Галлее. Тарт побери, у нее кометная пыль даже на зубах была. – Так бы пришлось все самим соскребать. Она свернула пальто в кулек и завязала его узлом. Потом, уже на куттере, его вытряхнут, как и всю прочую одежду Анхи, впитавшую в себя последствия разлома кометы, расфасуют суставные камни по пакетам, а пыль – по банкам. Останется только бантиком завязать для пущей красоты. Галлея не говорила Анхе завязать рукава. Лично ей было плевать, насколько удачной окажется охота. Она только сказала, что после охоты большую часть пыли все равно придется соскребать с собственной одежды. Анха восприняла это как совет. – Тридцать пять банок кометной пыли стоят на стеллажах. Еще одну банку мы к ним добавим и будет их тридцать шесть. Хей! Когда они затаскивали добычу на судно, им лишь чудом удалось избежать внимания посторонних. Законопослушных душ в районе этого порта было мало – как-никак, это прибежище контрабандистов и цапок – но тёрфен, эта маленькая мшистая гадина, поднял клекот такой громкости, что на него спокойно могли сбежаться не только обычные зеваки, но и стражи. – Уходим! – сказала тогда Галлея, скорее хватая все, что еще не было затащено на борт. Тёрфен мстил за погибшую хозяйку, вцепившись зубами в ботинок. Он яростно мотал головой, грозясь в любой момент порвать ткань, и бесконечно визжал. – Эта тварь нас выдаст! – Нельзя его здесь оставлять! – прокричала Анха сквозь дикий шум. Галлея удивленно распахнула глаза. Впервые за их недолгое время сотрудничества эта безумная звезда сказала что-то стоящее. Вот оно – решение! – Луц, вы правы! – воскликнула она. – Не зови меня “Луц”, – насупилась Анха. – Мы должны от него избавиться! – Ты апогела? Он тебе какое зло сделал, чтобы его убивать? – Ну во-первых, он цапнул меня за руку, когда я пыталась погладить его в баре. – Эка проблема! Ты меня тоже кусала – – Не кусала! – Когда я воротник тебе застегивала! – Он так громко вопит, что сейчас сюда придет весь полис. А если он придет, нас приговорят к каторге или – того хуже – к гала-пленению! Вы этого хотите? Чтобы наши жизни так тупо закончились? В тот момент внутри все сжималось от страха. Умирать Галлее хотелось меньше всего, особенно после того, как много она отдала за свою жизнь. Потерять работу, волосы, свободу, ради шанса прожить еще хотя бы наом, бесконечно трястись в убогом судне, вести себе подобных на смерть – и все равно так глупо попасться. Подохнуть среди визга заросшего тёрфена и возмущений идиотки-звезды. Нельзя! Сейчас она сидела на помятой тахте и сражалась уже не с рукавом, а с узкой горловиной рубашки, которая, как и вся одежда, собирала ее эфир. Галлея ожидала, что после первого убийства ее будет мучать совесть, но, на удивление, она даже намека на это не чувствовала. Скорее было понимание, что ее бывший кумир оказалась редкостной дурой, которая излила всю душу незнакомке, споила сама себя, даже не заметив, что ее собеседница ей подливает, и пошла в самое опасное место в полисе без задней мысли. Наверно, некоторым душам просто не суждено жить. Особенно душам с ограниченными умственными способностями. Жемчужина на рукаве быстро превратилась из памятной вещи в обыкновенную безделушку. По салону с громким бухтением бегал тёрфен, грозясь то и дело накинуться на Галлею, как на самую близкую мишень. Как и битву с собственным рукавом, а потом и с рубашкой, словесную битву с Анхой она проиграла. Тёрфена пришлось брать с собой. – Тридцать шесть банок кометной пыли стоят на стеллажах. Еще одну банку мы к ним добавим и будет их тридцать семь. Хей! Почти все пространство салона, искривленного и расширенного манипуляциями, занимал склад. Огороженный от жилой части толстым стеклом, он скрывал в себе множество ящиков и стеллажей. Сейчас они почти все были забиты до отказа. Чем? А сами подумайте. Охота прошла успешно. Когда Галлея закончила расставлять банки со свежей кометной пылью по стеллажам и закрыла дверь – сразу после отправления из порта – склад тут же будто бы сузился, схлопнулся внутрь себя. Кабина стала больше, дышать стало легче. На какое-то время. – Ууу, глянь, какой он милашка, – говорила Анха, глядя в черные, наполненные яростью глаза-бусинки уродца. Одной рукой она выводила судно из порта, а другой держала тёрфена в воздухе. – У него еще и шерсть как звездочки. Смотри, смотри, смотри! Сама звезда стояла за штурвалом в передней части салона. Как штурвал в принципе мог там находиться, при этом функционируя, оставалось загадкой. Скорее всего, его, как и все остальное судно, Анха изготовила собственноручно. Только руки у нее, видимо, были кривые. – Очаровательно, – отвечала Галлея, подходя ближе, чтобы рассмотреть нового попутчика. Красивым он ей не казался хотя бы из-за острых желтых зубов, но легче было согласиться, чем целый зом спорить с Анхой. – Как думаешь, какое имя ему подойдет? – спросила Анха, продолжая сюсюкаться с тёрфеном. – Засранец. – Не, – мотнула головой звезда, – нужно что-то повнушительней. Вроде “Охотник” или “Головорез”. Галлея вздохнула. – Бывшая хозяйка звала его – – О! Придумала! Громобой Разрушитель. – Громобой Разрушитель?! – Ага! В честь Роцраха Рассудительного, Справедливого, Доброго Вестника, Громобоя, Разрушителя. Он достиг красного спектра быстрее всех своих ровесников, дважды входил в апогей, и вообще, он был величайшим из известных звезд! – Мне казалось, величайшим из всех был Антарес Непогасимый… светлая ему память, – сказала Галлея. На звезд ей было по большей части плевать, но основу основ она знала. Анха же… вполне вероятно, этот ее Громобой если и был чем-то кроме плода воображения, то разительно отличался от того, как она его описывала. – Брехня. Роцрах круче, – яхта наконец была достаточно далеко от порта, так что Анха отпустила руль, позволив куттеру неспешно плыть по направлению к ближайшему черному рынку. Она прижала к себе тёрфена, который тут же попытался цапнуть ее за лицо, и проворковала, – Мой Громобой Разрушитель, мой хороший. – Берите шире, – съязвила Галлея. Имя было таким тупым, что она не смогла себя остановить, как ни пыталась, – Окажите ему честь, зовите его полным именем. – Нет. Остальные имена не такие крутые. Короче, теперь с ними ехал еще и Громобой Разрушитель, который был размером чуть больше люминоса, бесконечно скулил и уже успел сгрызть две из четырех ножек тахты. – Тридцать семь банок кометной пыли стоят на стеллажах. Еще одну банку мы к ним добавим и будет их тридцать восемь. Хей! Луц пела не просто отвратно – она пела долго и отвратно. Такие счетные песни обычно начинают петь с конца – банок, скажем, с пятидесяти – и поэтому они всегда заканчиваются. Но только не когда их пела Анха. Анха начинала их от нуля и заканчивала по настроению. В прошлые два раза она допела до ста, потом еще три раза – до трехсот, и сейчас опять пела все по новой. – Луц! – не выдержала наконец Галлея, и ее крик рикошетом отскочил от стен. Тёрфен, вымещающий злость на еще одной ножке тахты, испуганно пискнул, услышав двойной голос, а потом заклекотал от досады. – Не зови меня так, – ответила Анха, не отворачиваясь от окна. Она снова начала напевать себе под нос дурацкую мелодию песни-считалочки. – Прекратите! – прошипела Галлея. – Чего? – Прекратите. – В тишине плыть не прикольно, – уставилась на нее Анха. Тёрфен, безоговорочно признавший звезду своим новым хозяином, засеменил к ней. – Так включите звукополучатель! – И слушать ту бурду, что сейчас называют музыкой? Ну нет, я пас. – Вместе с вами воет еще и тёрфен, у меня голова от вас двоих уже болит! – У нас с ним хороший музыкальный вкус, – засмеялась Анха. – Да, малыш? У кого хороший вкус? У кого хороший вкус? Прелестно! Рабовладелец и дармоед объединились против нее. Надо подумать, как вышвырнуть тёрфена с корабля, если ей так и не удасться с него сбежать. Датчик у штурвала тихо запищал, говоря о скором прибытии в порт секретной планеты.