Everything is Exploding and That’s Fine™

— Вот это Хулэй, конечно. Пока что память ещё заменяет мне зрение: звука шуршащих тканей достаточно, чтобы я представил, как гостья взмахивает руками, как делает порывистый жест сжатым кулаком. — Как ему и положено. — с улыбкой наклоняю голову, прислушиваясь, как ходячая беда звякает крышечкой о горлышко бутыли с молоком. Она не может ответить быстро: сопит, поглощая принесённый великодушной Байлу гостинец совершенно нездоровыми глотками. У меня отпечаток профессии: едва не прошу Стеллу не спешить. Но знаю, что безумный ребёнок звёзд немедленно подавится, сводя на нет всякую заботу. Будет звучно шмыгать молочными соплями и неловко утирать лицо запястьем. — Я не про то. Счастливый выдох наводит меня на мысль, что паёк кальция был опорожнён едва ли меньше, чем наполовину. Мне не жалко. Я благодушно киваю, полный внешнего смирения (и внутреннего равнодушия) к утерянной пище. Вещай, мол, несчастье, не стесняйся. Хотя уж кто-то, а она так точно не стесняется. — Ограбил тебя так ограбил. Если бы его Фэйсяо так ловко к праотцам не отправила, пришлось бы браться за биту. Ну, положим, "ловко" — это преувеличение. Когда улицы опосле резни замывать приходится, ловкостью в деле и не пахнет. Если бы только-... — На моё простое счастье, кровопотеря — восполняемая кража. Раны тоже зарастут. — Хммм... — Стелла стучит склянкой (ага, уже пустая) по каменному парапету. Внизу, под нашими ногами, колеблется волнами и пеной море. Каменная крошка хрустит под обувкой леди с Экспресса, когда она проворачивается на каблуках и прижимается теперь к парапету спиной. Но кожей чую: так и смотрит на меня. Слепота, думается мне, у многих ассоциируется с темнотой. Мне же больше напоминает безжалостные софиты, которых ты не видишь. Я отныне вынужден лишь ощущать чужое внимание, не всегда имея шанс даже установить его источник. — Если ты о глазах, — указываю пальцем на своё лицо и (жалко) улыбаюсь, — То разве же это грабёж? Не плата — гроши. Я-то только видеть теперь не могу, а большой и страшный волк, считай, развеян по ветру. Стелла смеётся. Коротко и без особого веселья. — Вот и жаль, что я в этот ветер заодно не плюнула! — восклицает, — Мало что практически тебя прикончил, так ещё и лишил всякой возможности быть жертвой: ты для всех, выходит, пострадал не «от рук злодея», а «во славу победы». В жизни не был так недвижим. Ещё и так медлителен. Я пока соображаю повернуться всем стянутым бинтами корпусом, Стелла уже вновь грохочет крышечкой о бутылку. — Спасибо, что поделился молоком! В следующий раз я принесу тебе острой лапши. Нас пока не депортировали за все заслуги, так что у меня будет время найти что-то поинтереснее. Есть пожелания? Нееет? Тогда пеняй на себя! Она щёлкает, пытаясь подбросить всё ту же мученическую крышечку. Роняет, конечно же — слышу, как металл ударяется об ограду и ухает вниз, с тихим «плоп» ныряя в воду. Слышу как Стелла громко шепчет: «ничего, никто ничего не видел!». И поспешно ретируется. Слышу — но не слушаю. Ограбил, говоришь. Оставил быть в чужой истории такой же разменной монеткой, говоришь, без права чувствовать себя раненым, но с возможностью ощущать себя подношением на алтаре чужого триумфа. Смешно: я сделал бы всё то же самое, случись выбирать заново. Ни мгновения бы не колебался, связанный равно обещанием моему генералу и чувством долга. Но лучше бы гостья с Экспресса стукнула своею битой не гипотетического Хулэя, а реального меня. Было бы более честно и менее горько. Надо же было ей с разрушительной бестактностью выволочь из недомолвок в звучание простую разницу между живым страданием и номинальным подвигом. Вот уж правда: простота хуже воровства. Ограбил меня волчий вожак, а рукой под рёбра врылась дурная героиня.