Everything is Exploding and That’s Fine™

У Дань Хэна в архиве хранится много умных слов. Когда грандиозные дела космоса утомляют меня, я беру Баблза (теперь его корректнее называть Баблз I, впрочем), что-то из моего великолепного холодильника и иду захватывать не принадлежащее мне пространство крепости знаний. Старые привычки, говорят, вымирают долго, а собственная комната у меня появилась недавно. Настолько, что она мне всё ещё кажется больше музеем. То ли дело чужие жилые пространства... Ну, или это дракону так сильно везёт. Мне нравится ему надоедать (он говорит, что я не, но верю ли я этим словам?). Так вот, архив. «Трагедия», гласит сухой текст определения, «драматическое произведение, изображающее напряжённую борьбу, личную или общественную катастрофу и обычно оканчивающееся гибелью героя». У меня с этими строками ассоциируется вкус куриного кляра — но это кому-то просто надо меньше жрать в процессе чтения. А, да. «Надо меньше жрать» — и катает во рту стебель. Ну, я. Ленивое солнце над моей головой очень слепит. Оно похоже на маяк, висящий над золотым морем шуршащих пшеничных стеблей. Не знаю, почему, но меня мутит — и я закрываю глаза. Обычно мне проще, чем другим. Даже среди беспамятных я оказываюсь самой лёгкой: ни лишних образов в моей голове, ни оставленного дома, ни покинутых близких, ни груза вины. Даже кошмары не посещают или всякие мутные видения – только те, за которые спасибо новым знакомцам. Для меня каждая новая планета будто книга, в которую я ныряю с головой. Один раз я уже «умерла» за чужой мир, причем в самом начале, поймав удар в грудь на Ярило-VI, и после этого как отрезало. А там уже любые испытания подавайте, не убоюсь я зла, всё такое. Но не то чтобы я бесчувственная, впрочем. За Светлячка у меня сердце свое отболело, Мишу я будто лично вот этими руками не стала (не смогла) спасать, ослепшему лису и вовсе ни другом, ни утешателем быть не вышло, даже хуже: хотела как лучше, а в итоге только объела болезного на гостинец и улетела. Так и торчу, между прочим, острой лапши вместе навернуть… И всё же. Трагедии притупляют чувства. Каждый мир повторяет другой: мы покидаем поезд только чтобы оказаться в самом центре урагана. Ручкаемся с теми самыми героями, у которых катастрофа и личная, и общественная, и одним эонам известно, какая ещё. Нам рады, нас ненавидят, недооценивают, ставят пешками на доску — чего только не происходит. В какой-то момент я просто начинаю ждать конца истории. Момента, когда вернусь, лягу на диване в общем вагоне и уставлюсь в потолок с мыслью: ого, всё. Я так-то люблю помогать людям. Мне по душе, когда все радуются, никакие города не разоряются, не горят космические станции. Когда жуки никого не обижают, тоже люблю очень. Но почему-то чтобы всё было так, неизменно требуется участие безымянных. Будто уж если бы не мы, то Нанук давно уже всякую солнечную систему с ложечки съел. Стелла, согрей Белобог! У нас печи не справляются (а я-то, конечно, справлюсь). О нет, госпожа первопроходец, на Лоуфу бедокурят беглые преступники! Да без проблем, я как раз спец по ловле военных криминальных элементов. Понянчить химер? Наладить работу музея, рынка, мультипликационной студии? Это всё тоже я, уже закатываю рукава. Вслепую тяну руку вверх, загребая прогретый воздух. Мягкий как свежий хлеб. Ветер, несущийся от водных просторов, несёт запах моря. Вельт говорит, море пахнет солью и разложением. Трагедии притупляют чувства; я с самого начала это видела. С каждой смертью дурацкая собачья улыбка всё ползла и ползла с лица Спасителя. Циркадное око, расплавленное золото под нашей платформой — то самое озеро жара, что только что поглотило браслет Аглаи. Последнее, что осталось от неё- Рука Фаенона касается моего плеча. Пока я тяну шею и кусаю губы в досаде, рассматривая лопающиеся пузыри, он уже успевает оправиться и сделать вдох, после которого человеку хоть потоп. Только ближе к концу поняла как следует. Это не драмы состригали с него слои наносного веселья: это изначально не так-то много в воине той самой лихой радости было. Думала, что после испытания Раздором всё поняла, но куда мне. Только сейчас и складываю, когда можно уже не трястись. Должна была догадаться, как плохо всё кончится, а только смеялась. Банные состязания, чтоб их, кто в горячей воде дольше одетым просидит. С химерами обнималась в компании Гиацины — думала, так будет ещё долго. Эта их кампания по победе над титанами такой казалась грандиозной и бесконечной. Думала: успеем два десятка раз достучаться обратно до Экспресса, Март позовём по рынку пройтись, может, на какой городской праздник Воскресенье вытащим, чтобы пенаконийский тиран в поезде корни не пустил ненароком. Какая жалость: кладбище выкладывается раньше, чем от поезда долетает хоть весточка. Раньше, чем дотягиваемся обратно до небес, звучит эта идиотская просьба, очередное звено в вереницу: Эй, Стелла, стань Кефалом. Вот уж правда, что мне? Вопрос яйца выеденного не стоит. Только одним богом прикинуться, а то, может, ещё какую нишу под шумок занять? Точно нет? Как сейчас помню: зыбь полуреальности, лицом к лицу стоим, это самое поле за моей спиной, а впереди — глаза без капли рассудка за безупречным циановым оттенком. Смотрит на меня, идиот набитый, у лы ба ет ся, будто не его жизнь счётом пошла на минуты, пока мы тут просто встряли на последние мгновения в одном из воспоминаний. Ещё и ответа ждёт! Как если у меня есть выбор или его подобие. Что я скажу? Нет, дурацкий ты шутник, немедленно всё брось и останься тут, чтобы я могла хотя бы попытаться тебя спасти? Того, с маской, тридцать три миллиона (с бесконечным хвостом из дополнительных цифр) раз никто не выручил, но уж тебе-то сгинуть я не позволю? Я столько посчитать в уме не могу. Мне в вашем мире отвратительно благородных героев одного-единственного раза хватило, чтобы рыбьей костью поперёк глотки воткнулось. Прям так и стоит перед глазами. Крохотный причал (вон он неподалёку, у меня просто кишка тонка близко подойти пока что), прыжки солнечных бликов по мелким волнам. Рыбу бы сейчас ловить, а не грустное настроение и великие обещания. Стоит и смотрит. Ожидает, негодяй, пока я нам обоим свидетельство о смерти подпишу. Нас разделяют ровно двенадцать шагов. Я их считаю, чтобы голова не думала, что тело делает. Отвлекаю себя ровно до момента как руки смыкаются вокруг геройского пояса. Его задержанное дыхание ощущаю всей собой — и тоже секунду или две на всякий случай не дышу. «Давай», мой голос мне вдруг как чужой, ещё и кованный орнамент на его груди врезается в щёку, пока вжимаюсь лицом в собеседника, пытаясь поймать за хвост давно улетевшую птицу, «Оба станем Спасителями, а?» Не можешь остаться здесь, так останься хотя бы в живых. Тому вон сколько миллионов циклов удалось, а от тебя один раз прошу только- Чего тебе стоит. «Спасибо.» Голос у Фаенона тёплый, трещащий по шву. Таким голосом только навсегда прощаться, и я сжимаю кольцо рук до тех пор, пока широкая ладонь не ложится мне на макушку. А потом ничего. Ни в памяти, ни в руках: только моргнула, и уже стою в осыпающейся зале, за экраном золотого щита, вторым заслоном перед испуганно пищащей Мем. Ни-че-го. — Стелла! Стелла! Я притворяюсь мёртвой. Может, если не стану шевелиться, Кирена не вовлечёт меня в очередные прятки меж деревенских домиков, и мне не придётся смотреть фантомам памяти в глаза, узнавая: вот это маленькая Ливия, которая обратится чудовищем и навсегда закроет глаза, лишь пав от рук Спасителя (тогда ещё Спасителем толком не названным), вот это матушка будущего-прошлого-настоящего героя, вон в отдалении его отец… — Спишь? Я без(утешна)ответна. Кирену это не смущает. Она, я чувствую это не размыкая век, мягко заваливается рядом и гнездится в высоких стеблях, укладываясь поудобнее. Почему я? Почему должна гадать? Почему эта пустота вместо мгновения чужого тепла под ладонями оставляет мне сосущее чувство под рёбрами? Украсть мою биту — не такая уж великая заслуга, чего же так под кожу влезли эти глаза и смеющийся голос, ещё теплее колышащегося, тревожного океана сухого золота под ленным солнцем Элизии Эйдес? — Это ничего, — другой совсем голос, принадлежащей девочке рядом, вдруг тоже забирается под мой кожный покров, прямо куски отрывая от оставшегося покоя, — Если ты не хочешь играть и даже говорить. Отдыхай, Стелла. Я присмотрю- Она собирается в клубок под самым моим боком, укладывается головой на моё плечо. Трагедии притупляют чувства. Но явно какие-то не те. Не эти. Полцарства, чтобы под рёбрами перестало саднить. Лигусу будет, за что ответить передо мной. Только и думаю, окажется ли под моими руками снова тепло вместо пустоты, или пшеничный сон в деревенский полдень — это всё, что осталось от тебя? Губы у меня кривятся, конечно, совсем не как у спящей.