Everything is Exploding and That’s Fine™

Где-то там, за колоннадой мраморного дворца, за его раскидистыми садами, Кефал подпирает монструозную аллегорию мироздания. Я смотрю на арочные конструкции, на украшенный золотом мрамор и… Охема, конечно, красива; Март, наверное, истратила бы запас памяти своей бессменной камеры в первый же день. Но я понимаю, что от меня это всё ускользает: сложно полноценно наслаждаться видом, когда вы вот только недавно одного боевого товарища сопроводили в одиночный дозор на руинах Кремноса, а другого… До встречи в завтрашнем дне, говорят на Амфореусе. У меня ком в горле собирается от таких прощаний. Подумаю о плюшевом свёртке с вышитым лицом Трианна и происходит судорога всей меня. А как себя чувствуют Триннона и Трибби? Аглая? А другие златиусы? Я-то тут, считай, проездом (БУКВАЛЬНО), а они всю жизнь боками тёрлись. Какое «завтра» может быть в мире, где светилом выступает огромная сфера на плечах божественного колосса? Тут для начала случалась бы нормальная ночь. Сплошные обманы в этом античном пространстве философов и воинов. — Ауу… — сообщает мне свернувшаяся под моим боком химера. Аргумент веский, не поспоришь. Я киваю, рассеянно проходясь пальцами по шерстяному загривку (мягонько). Второй рукой подношу глиняное горлышко бутыли к губам. Не знаю, что я думаю об алкоголе, настоянном на морской воде, но: Бахус убедителен, альтернативы лучше здесь не будет, а о баре Экспресса пока что только мечтать (и о, как я мечтаю о нём, о чём угодно мечтаю, что будет подальше отсюда). Горечь просоленной жидкости, жгущая нёбо сквозь мнимую сладость морока Фагусы, растворяет прочие печали — как вода переваривает шипучку аспирина. — Так вот, чем в свободное время занимаются Первопроходцы. Я, к счастью, питьём не давлюсь, но опасно к этому близка. Голос говорящего мне как-то не очень нравится (больше не по душе сам укоризненный тон, наверное, — голос-то мне нравится, очень даже), так что прекращаю болтать свешенными с края обрыва ногами и вежливо поднимаю взгляд. Чего надо, господин герой? Возмутитель покоя пока что перед моим взором не двоится, значит, он пришёл в то время, когда я могу ещё вести светские беседы. Хочу ли я, вопрос уже совершенно другой. Да конечно же не хочу. Я сюда еле добралась, в дикие обрывы, увязая в местной крапиве и поскальзываясь на склонах, именно чтобы никто меня не трогал, пока я пью. Маленького зверя я с собой тоже намеренно не брала, он жертва своего любопытства. И ему можно. Ленивые местные коты не особенно стремятся говорить, зато, как и я, любят лежать тюленями под не греющим светом Охемы. Великий мастер меча меня лично ничем не обидел, чтобы я его существование демонстративно игнорировала, так что приходится изобретать велосипед ответа. Шестерёнки в моей пустой голове из-за амброзии скрипят особенно оглушительно. — Не всё же спасать миры. Да чёрта с два, чего я там наспасала, здесь-то? Кого? Всезнающую кроху, быть может? Просто блестяще, Стелла. Реально ловко ответила. — Ах, вот оно что. Резонно, резонно. Сверзиться в пропасть — достаточная альтернатива героизму. — Фаенон вздыхает, опускаясь на корточки перед химерой. Или передо мной. Технически — передо мной, фактически — перед дремлющем зверем. Чего пристал только? — Я выгляжу очень падающей? Смотрит на меня своими пронзительно-голубыми глазами (эоны, что за клише), очень серьёзно смотрит, несмотря на тень вечной улыбки на его губах. — С философской точки зрения: что есть принятие хмельного на душу в одиночестве, как не падение? Я школу Анаксы вижу издалека, и мои собственные глаза закатываются сами собой. Ещё чуть-чуть, и я загляну себе в череп (и узрю галактический вакуум в нём). — Звучит, как намёк на “поделись”, но с дополнительными шагами. Попросил бы прямо, я же не жадная. На самом деле ещё какая жадная. Делиться едой для меня больше священный ритуал доверия, чем привычка (если мы не говорим об исключительных ситуациях общего голода). Но ему я уже даже протягиваю бутыль. — Давай, я лучше помогу тебе подняться и уйти отсюда? Вот же заладил. — Не хотелось бы так глупо потерять ещё одного боевого товарища. «Ещё одного». Мидей отбыл нести дозор среди руин Кремноса. Думаю о его сумрачной фигуре, окружённой руинами некогда величественной столицы, и под рёбра тут же вгрызается тоска. Выдастся случай, и ещё в гости к господину варвару нагряну. С ещё одним апельсином наперевес — чтобы не расслаблялся. Кажется: что мне эти бешеные, за пламенем следующие? Ан нет. И ведь ни по Асте с Арланом, ни по Пепи не скучаю — и без выходцев с Лофу не горюю, про Пенаконийские знакомства и говорить нечего, без большинства даже полегче дышится, чем в их присутствии, спасибо. Разве что Миша- Вежливый кашель напоминает мне, что уходя в себя в присутствии посторонних, вежливо возвращаться побыстрее. Я вздыхаю. — Заканчивай играть в няньку. — встряхиваю бутылкой более настойчиво — Пей, Спаситель. Или уходи. — Полагаешь, трезвым я твою компанию не выдержу? — Фаенон в ответ смеётся (немного натянуто), но ёмкость берёт. И машинально взвешивает. Я тут же щурюсь: — Нет. Это я, будучи пьяной, тебя трезвого не вывезу. Так что извольте, уважаемый. Наградив меня снисходительным фырканьем, двухметровая бестолочь присаживается по другую сторону от химеры. Зверь нимало не встревожен расширением компании — в отличие от меня — и только скручивается в более тугой ком, когда свободной рукой Фаенон мнёт животное за шерстяную ляжку. Покой ему к лицу: я смотрю на мечника и под рёбрами елозит то же чувство, какое жрёт меня поедом каждый раз когда вижу златиусов в мирной обстановке. Они все заслужили нормальное небо с нормальным светилом и мир без гонки за правильной эрой или положением звёзд или порядком потухших судеб. Наверное, так себя чувствовал Михаил, когда оставался на Пенаконии. Мир, остро нуждающийся в протянутой руке- И что вот с ним в итоге стало? — Ты мечтаешь о чём-нибудь? Фаенон укладывается в траву рядом — с таким будничным видом, будто не он сейчас спросил меня… вот это. Разделяющий нас зверь всхрапывает, перекручиваясь в меховой крендель. Секунду или две могу только моргать. Я? Мечтаю? Под мечтой понимается обычно нечто грандиозное. Что-то большое, к чему готов долго стремиться, многое отдать. Я таким не занимаюсь, мной управляют условный долг Первопроходца и спонтанные решения. Текущий долгоиграющий каприз «хочу назад на Экспресс» мечтой не назовёшь, как ни крути. — Прямо сейчас? — попытка свести всё к шутке проваливается в зародыше, и я морщусь, как будто проглотила ракушку с острым краем, — Слушай, ты теперь мне партнёр по преступлению распития в публичном месте… Сбоку раздаётся идиотский смешок. Я подчёркнуто пялюсь только куда-то в облака. — …так что побуду честной: нет. Я испытываю сложности с мечтами — не нашла ещё ничего, за чем решила бы гоняться, будто делать больше нечего. — Это… циничный способ сформулировать мысль. — мой собеседник философски щёлкает ногтём по горлышку бутыли. Я жду продолжения. Его не следует. Должна ли я испытать неловкость за так называемый цинизм? Или просто Фаенон изволит ожидать, когда я задам встречный вопрос? Но взгляд направо показывает: сегодня мы соревнуемся, кто более внезапно погрузится в мысли при свидетелях и забудет вернуться. — Ну а ты, величайший воин? О чём ты мечтаешь? Вздрагивает, пролив немного амброзии мимо рта, и коротко кашляет. Прямо вижу, как собирается с мыслями — и безо всякого дара предвидения чувствую, что будущие слова мне не понравятся. Только попробуй. — Ну, я бы, наверное, хотел, чтобы в первую очередь счастливы были все окружающие. — и точно же: делится со мной самым безвкусным и очевидным ответом, какой я могла бы представить, — Я что могу, сделаю, чтобы их мечты- — Фаенон. Беспомощный взлёт светлых бровей отлично передаёт усталое «ну что?», которое он не произносит. — Ты сам чего хотел бы? Счастье всем и даром — это круто, уважаю, но попробуй вообразить себя более эгоистом? Нажим в моём голосе заставляет его помрачнеть. Настолько, что вот на этот раз я почти готова извиниться — даже набираю в грудь воздух. Но Спаситель всё же отмирает. Вздыхает, прикрывая глаза, и подаёт голос: — Сам? Мне просто ничего и не нужно другого… Ладно, давай так. Не уверен, считается ли это, но я думаю о полях, которые не были выжжены. О том, как здорово, если бы по холлам Мраморного дворца разносились звуки смеха и весёлой суеты, а не голоса раненых или гомон встревоженных людей. О простых вещах вроде разделённой у костра трапезы или… Я не дышу. Ничего особенного Фаенон не говорит, а я — не дышу. — На самом деле, наверное, о возможности просто остановиться. Хотя бы на мгновение — но по-настоящему. Мне стыдно. Не умопомрачительно, но ощутимо. Потому что те вещи, какие я называю «спонтанные порывы» или «капризы» для него-то и правда мечта. Притом недостижимая. — В культурологическом пласте Эдо пить из одного сосуда после кого-либо считается непрямым поцелуем. Я хочу сказать, что его мечта красивая. Хочу сказать, что как его сердце рвётся к нетронутому морю пшеничного золота — это очень настоящее, очень живое. И вот, что мой рот произносит вместо добрых слов. Некоторые рождены только для разрушения, и не стелларон тому вина. Просто характер у меня плохой. Фаенон совершает одну и ту же ошибку дважды. Молния несколько раз в одно место не лупит, а Спаситель повторно опростоволоситься способен. На то он и человек, в конце концов. Словом, снова попытался выпить, пока я произношу всякое. В этот раз он давится честно, по-настоящему, с жалким кашлем и укоризненными взглядами в моей адрес. Я непоколебима. Считаю, если портишь всё — следуй зову дурного сердца до конца, победный он или провальный. Ну, если бьют, то всё бросай и беги, конечно. — Где бы ни было это место, породившее подобный вымысел, — трёт рот тыльной стороной ладони, — Но если бы у нас на Амфореусе были те же традиции, я бы уже с большинством товарищей оказался обязан пожениться. — С Мидеем, думается, в первую очередь. Очень. Очень осуждающий взгляд (а сам всё равно пытается не засмеяться). Глупости всё равно работают, надёжно, как часы: настроение неизбежно теряет в тяжести. Теперь не так противно быть откровенной, так что я неловко поддеваю краешек левого кармана и тяну ткань большим пальцем, подбирая слова. — У тебя хорошая мечта, Фаенон. Смотрю, как по храброму лицу рябью меняются эмоции: удивление, осознание, неловкость. Благодарность. — …спасибо. — уровень неуклюжести его ответа превосходит мой, — Ты очень добра к глупостям, которые я говорю. Ну так и ты за мои не плюёшься. — Мы товарищи по оружию. Отчего бы и не быть друг к другу добрыми? По традиции, то, что уходит в эфир, от моих мыслей отличается. Может, не разительно, вектор мысли общий, но дьявол, как известно, в деталях. — «Товарищи по оружию», — эхом повторяет Спаситель и качает головой, — Так себе солдаты: ленимся и пьём. А могли бы что? Зря по местности кросс сдавать? Изводить себя тренировками? Мечта, говорит, остановиться хоть ненадолго. Что ты будешь с ним делать. Я не лучший кандидат поговорить о напрасном отдыхе, будь моя воля, я бы всё на свете проспала. — Не вижу ничего плохого. Времени у нас нет глобально, а так, пока ситуация не требует немедленно пойти и кинуться на чей-нибудь клинок, чего бы и не полениться? Вельт говорит, хороший отдых — на вес золота. После такой же хорошей работы. Но этого я, машинально воспроизводя жест, которым он поправляет очки, не добавляю. Фаенон улыбается мне улыбкой хронического трудоголика. — Я пытаюсь. Просто каждая передышка кажется взятой взаймы. — он переключает внимание на сопящую во сне химеру, и улыбка становится несчастной, — Будто беру в долг, который никогда не смогу вернуть. Пока он гладит брата нашего меньшего, я позорно проигрываю пьяной тоске. — Никогда не думал, что этот мир тебе тоже, вообще-то, что-то должен? Смотрю, как крупная ладонь замирает, распластанная по звериному пузу. — Что одна только вина выжившего не может оправдать весь небосклон на твоих плечах? — киваю в примерном направлении согбенного колосса, — Как-то это несправедливо? — Стелла. — мягкие лапы сонной твари ловят Спасителя за пальцы, и его улыбка ломается в гримасу бесконечной печали окончательно, — Если бы цена за общий покой и правда была такой маленькой, я бы дважды и не подумал. — Ты и так дважды не думаешь. Никогда. И думаешь ли вообще, строго говоря, вопрос открытый- Трава возле моего плеча тихо шуршит, когда Фаенон упирается в землю рукой. Он больше не улыбается. — А тебе всё мало. — произносит он с осуждением, наклоняясь ближе ко мне, — Сколько ни расскажу, сколько ни увидишь — сиятельному Первопроходцу всё равно обязательно руки мне в сердце по локоть запустить, не правда ли? Дистанция перестает быть комфортной ещё в самом начале, а к моменту риторического вопроса я уже пытаюсь вмяться лопатками поглубже в почву. — Не думаю, что это гордыня пришельца из-за облаков, ты мне такой не кажешься. Тогда — что? Любопытство? — Нет. — отвечаю я почему-то шёпотом, плавно втягивая голову в плечи. — Да что ты. — усмехается, — Тогда- Будь это кто угодно ещё, и я бы первая сделала что-нибудь ужасное. Схватила бы за ворот, дернув к себе пока лбами не столкнёмся, отвесила бы умную ремарку. Но где вся моя ловкость, когда вплотную от меня проклятый Спаситель? Моя ладонь поднимается вверх быстрее, чем я успеваю понять. Фаланги ложатся поперёк чужих губ, эффективно и останавливая Фаенона на середине движения, и мешая ему говорить. Да, я же слов его боюсь, конечно же. Пат. На добрый десяток секунд мы так и замираем, глаза в глаза, пока горе-герой не сдаётся первым. Он вздыхает (тепло чужого дыхания я ощущаю даже через ткань перчаток), трётся лицом о мою руку и чуть подаётся назад. И произносит всего одно слово: — Трусиха. Мне хочется канючить, как маленькой. Что это нечестно, что ни ему с его бесконечными кармическими долгами, ни мне с далеким от оседлого ритмом жизни не до того. Что Амфореус того гляди накроется допотопным медным тазом, какое тут… — Сдаюсь. Пока на его лице расцветает удивление, я всё же берусь за этот дурацкий высокий ворот. А второй рукой сгребаю химеру. Животное тяжеловато, но я всё равно преуспеваю, перекладывая четвероногое по другую сторону от себя. — Только один раз, хорошо?.. Ответить он не успевает, только почти испуганно вздыхает в мои губы. Новеллы, которые мне рекомендовала Март, лгут. Все эти закрученные описания не могут уложить в себя простую неловкость, когда ни один из вас целоваться не умеет. Не способны описать дурацкую лёгкость между висков, будто вот-вот упадёшь в обморок. Всё время я только и переживаю о глупостях: уже дважды носами столкнулись, может, я что-то не так делаю? Или вот вдруг нечаянно слюну пущу, я же вообще не- Когда между нами вновь появляется хотя бы подобие расстояния, я не столько задыхаюсь, сколько не могу убедить себя сделать вдох. Лёгкие и мозг явно парализованы растерянностью, и только сердце колотится так, будто переехало жить к основанию шеи. Пальцы сжимаются, стискивая ткань воротника Спасителя. Тот делает эти свои скандально известные собачьи брови: — Ты же сказала «один». Какие же у него, проклятье, длинные ресницы. Это вообще честно? Я думаю, что нет. Ещё я думаю, что очень удобно будет свалить потом всё на амброзию. Что у нас всё равно не будет времени разбираться с последствиями локальной сердечной катастрофы. Что я так давно этого хотела — и теперь уже не смогу отказаться, пока саму за шиворот не потащат прочь. Или пока Фаенон меня не отпихнёт. А он не отпихнёт. Красный, как рак (вряд ли я выгляжу лучше), но во взгляде ни тени сожаления. — Мм. Один. — соглашаюсь, но тут же уточняю, — Ещё один. И я тяну его обратно. В этот раз ориентируется быстрее, и встречает меня на середине движения. Ещё один. Ещё. Ещё-

***

Дань Хэн не выглядит впечатлённым, когда я появляюсь в дверях нашей комнаты. — Не слышал новостей о беспорядках. — произносит он, оглядывая меня, буднично пересекающую порог, — Уже было решил, что ты хорошо себя вела. То, как дракон тянет носом воздух и морщится, я нахожу оскорбительным. Качаюсь я от волнения, вообще-то! В первую очередь. — Твои привычки смущают меня, Стелла. — Хоть что-то способно тебя смутить. Я ничего такого на самом деле в виду не имею, и он об этом в курсе, потому что ремарку мою пропускает мимо острых ушей. — Сколько ты выдула в этот раз, пьянь? — видьядхара вздыхает, садясь на своём спальном месте и откладывая книгу. Сегодня все меня обзывают. — Даааань. Я не хочу говорить про эксперименты с амброзией. Или обсуждать мои деструктивное поведение. Вместо этого я выбираю нетрезво излить душу самой неподходящей, наверное, персоне во всей столице. — Что. Ни у кого так хорошо не получается спрашивать с утвердительной интонацией! Я глупо хихикаю, стаскивая обувь — от каблуков у меня уже гудят ноги. — Мне нравится мальчик, Дань! Представляешь! Он становится настолько удивлённым, что я успеваю пребыть в заблуждении: неужто великий дракон действительно беспокоится о моих чувствах? Но Дань Хэн моргает, возвращая лицу прежнее подозрительное выражение, и снова принюхивается. — Ещё один раз так напьёшься, уважаемая леди Первопроходец, и спать ты будешь снаружи. С химерами. Хватаюсь за сердце, показывая, как ранена равнодушием и обвинениями. Дань Хэн едва заметно улыбается и льёт в кубок воду из кувшина. Такой он заботливый! Когда не нудит.