Прикосновение к свету

***

      «Он вгоняет свой член глубже, проходясь по простате и выбивая стоны у партнёра…»       «Долбится в растраханный анус, крепко держа партнёра за бёдра, оставляя отметины от пальцев на светлой коже…»       «Да! — партнёр срывается на крик, — да, войди в меня глубже!»       Антон в сердцах стирает написанное и бьёт по клавиатуре ладонями! Чёрт! Чёрт!       «Глубже, — прогибаясь в спинке, выстанывает партнёр»       Чёрт! Новое предложение исчезает под обратным бегом курсора.       Белый прямоугольник экрана смотрит на Антона и насмехается над ним своей девственной чистотой. Антон Шастун, пишущий под псевдонимом Антон Шаст, признанный мэтр порнорассказов, сидит в кресле, словно раздавленный грузом собственной гениальности, или, точнее, её отсутствием. Пальцы, некогда проворно выстукивавшие на клавиатуре порнушные истории, сейчас нервно барабанят по подлокотнику. Вдохновение, эта капризная муза, сбежала от него к более достойному автору.       Он откидывается в кресле, которое жалобно скрипит, словно вторя его унынию. В голове роятся одни и те же фразы, затасканные до дыр клише, которые он использует в каждой своей истории: «Член словно каменный жезл…», «Его мускулы играют под рубашкой…», «Он раздвигает языком гладкие стеночки…». Тошнота подкатывает к горлу от одной только мысли о том, чтобы снова писать эту чепуху. Он чувствует себя шарманщиком, который вынужден крутить одну и ту же мелодию, зная, что она уже давно всем надоела.       На рабочем столе ноутбука висят черновики с коленно-локтевыми зарисовками, словно поля сражений, где он тщетно пытался выжать из себя хоть что-то новое. Он смотрит на белый экран, как на бездонную пропасть, и чувствует, как отчаяние захлестывает его с головой. «Неужели, это конец? — проносится в голове. — Неужели, я исписался? Неужели, всё, что мне остаётся — это пережёвывать старые сюжеты и повторять одни и те же фразы?».       Антон решается на ещё одну попытку, не единожды проверенную, выручающую его в периоды загулов музы. Он встаёт со скрипучего кресла, направляется в ванную и тщательно моет руки. По пути обратно достаёт из ящика прикроватной тумбочки смазку, салфетки и садится в кресло с уже оголённой жопой.       — Давай, мой хороший, поднимайся, — да, он уговаривает член встать, но тот давно научился не реагировать на прелюдии — а вдруг опять развод и все манипуляции нужны лишь для того, чтобы выдать чёрные буквы на белом экране?       Член вялой сосиской лежит в скользкой ладони, и Антон психует на него ровно также как мгновение назад истерил по поводу пустого монитора.       — Ну же, вставай, — водит подушечкой большого пальца по головке, но головка всем своим видом показывает, как ей похуй на поглаживания.       Антон даже прикрывает глаза и представляет прогнутую спинку обезличенного партнёра из порнорассказа, наигранные стоны и вид округлых ягодиц под собственными ладонями.       Но даже на эту явную картинку и непрекращающееся гуляние ладони по стволу, член лишь вяло приподнимается, несмело твердеет в руке колбаской.       Антон открывает глаза:       — Эй, ты чего?       Член реагирует на его обращение унылой улыбкой, выпуская блестящую капельку из щелки.       — Подъём, дорого́й.       Дорого́й на обращение слабо отдаёт честь как плохой военнослужащий, но усилиями поступательных движений ладони встаёт-таки по стойке «смирно». Особого удовольствия сам Антон от дрочки не получает, конфронтация с собственным членом делает его участником соревнований, в котором победитель очевиден. Антон даже хмыкает с ехидной улыбкой, видя, как ствол налился кровью, вены взбухли незамысловатым узором.       — Вот так, — выдыхает Антон и движет ладонью, плотнее сжимая её кольцом, — ты у меня кончишь, попробуй не кончи.       Член смотрит на него блестящей головкой и как бы даже соглашается, видя серьёзность намерений хозяина. Головка то появляется, то прячется в капюшоне кожаной шкурки. Ладонь по смазке скользит по стволу как по маслу, и Антон вновь прикрывает глаза в надежде увидеть новые фантазии, но на обратной стороне век кроме прогнутой спинки и растраханного ануса ничего не отпечатывается. Сотни рассказов с похожими сценами траха, литры выплеснутой спермы, несчётное количество отпечатков ладоней на ягодицах партнёра — однообразные картинки мелькают слайдами.       «А может, пора заняться более достойным делом, — думает про себя Антон, пока рука продолжает надрачивать, — может, стоит переквалифицироваться и сменить вектор?». В его архиве лежит недописанная пьеса и начатый исторический роман — в глубине души Антон считает писательство порнорассказов литературой из разряда жёлтой прессы, но количество людей с недотрахом растёт с герметической прогрессией, увеличивая спрос на дрочибельные истории и Антон с таким ремеслом никогда не останется без куска хлеба в кармане.       Член, пока Антон отвлёкся мыслями на переживания своей профпригодности, от того, как по его нежной коже наяривает скользкая ладонь, стал тем самым твёрдым жезлом. Раскраснелся, мелкими венками украсился, перетянул к себе Антоново внимание.       — Вот так, давай, мой хороший.       Антон на такую самоотдачу откидывается на спинку кресла всем телом, ноги расставляет шире и уже дрочит, срываясь на бешеный темп. Рукав кофты опускается на запястье и цепляется за головку, добавляя к привычному ощущению мелкое карябание. Чувствительная плоть посылает сигнал прямиком в простату и мозг, и в животе Антона пульсирует, тепло сменяется жаром, под мышками становится потно, мокро. Единственный участник в этом забеге выходит на финишную прямую, у Антона во рту вязкая слюна готова вылиться, и он сглатывает её, одномоментно выстреливая спермой. Вид маленького фонтанчика, пульсирующего из щелки и запах спермы окрашивают собственную слюну терпким вкусом, горьковато-сладким, возбуждающим фантазии. Антон облизывает губы, медленно и чувственно, словно смакует нектар, добытый с чужого тела. Ему кажется, что он слизывает с них не только вкус, но и отголоски чужого дыхания, чужих стонов, чужой страсти.       Тело расслаблено, ладонь выпачкана спермой, салфетки лежат на краешке стола, а Антон пальцами другой руки тянется к клавиатуре и марает белый экран чёрными буквами — идея записать идею слизывания с собственных губ вкуса чужой страсти рвётся наружу.       Вдохновение так и прёт, сексуальная энергия, пусть и специально разбуженная, пинком под зад заставляет писательское нутро вспомнить, что аванс за сборник порнорассказов Антон давно потратил, и редактор уже оборвал ему телефон, напоминая о сроках сдачи последних мини-историй.       Только когда член начинает щипать от засохшей спермы, Антон приходит в себя — пара страниц написана, начало писательской ебле положено.

***

      Светлая макушка мелькает между раздвинутых ног, член прячется в чужом рту, и Антон наблюдает за резкими движениями, выискивая что-тот новое, неизбитое. Надеется на озарение и внезапное открытие при виде стоящего на коленях парня.       «Его мышцы играют под тонкой тканью…»       «Член реагирует на скользкий язык выступившей смазкой…»       «Губы посасывают головку, как сладкий леденец…»       Фу.       Имени сосальщика Антон не знает, даже не удосужился спросить. Муза, эта непокорная тварь, бросила Антона в пик разгара написания нового сборника. Издательство, ввиду участившихся задержек сдачи материала, несмотря на многолетнее сотрудничество, изменило условия договора и теперь Антону приходится жить, тратя накопления. Аванс за ещё ненаписанные рассказы отсрочен, муза, блять такая, съебалась в закат, оставив Антона у пустого экрана.       — Эй, поаккуратнее.       Сосальщик, стоя на коленях, так и норовит откусить головку. Антон ему руку на макушку кладёт, сдерживая натиск работающего рта. Зубы прячутся, губы тонким кольцом обхватывают ствол, и макушка вновь начинает, как на лифте, ездить вверх-вниз. Антон всматривается в торчащие вихры, кончики ушей, спину в клетчатой рубашке — глазу не за что зацепиться, чтобы разбудить спящие эмоции. Ничего. Ничего кроме отсоса за деньги. На таких вот легко доступных парней Антон спустил уже приличную часть своих сбережений, но после исчезновения мальчиков по вызову из-под его пера если и вылетает пара мини-рассказов, то ничем сверхординарным они не отличаются — те же ахи, вздохи, прогнутые спинки и каменные жезлы. Ну, хоть что-то.       «Творческий кризис» — ставит себе диагноз Антон. В арсенале действенных способов, как из него выйти, у него имеется проверенное годами средство — секс и иже с ним связанное. На продажный анал Антон не решается — постоянных отношений у него давно нет, либидо ушло в след за съебавшейся музой и трахать кого бы то ни было в отсутствии симпатии нет ни малейшего желания. Собственная дрочка выручает лишь в снятии напряжения и никак не воодушевляет на новые свершения пера, а вот сторонний отсос хоть изредка, но помогает.       — Зубы, — вновь напоминает сосальщику Антон. Тот переминается на коленях — устал, немудрено, сосёт, сосёт, а чел в кресле и не думает финишировать.       Светлая макушка сосальщика поднимается, член изо рта выпадает нетвёрдой сосиской.       — Импотент, что ли? — выдаёт рот с тонкими слюнявыми губами.       — Продолжай. — Антон знает, что это лишь… временные трудности. — Рубашку сними. Медленно.       Сосальщик с ехидной ухмылкой, не торопясь, расстёгивает пуговицы, скидывает рубашку, играясь кубиками пресса под загорелой кожей.       В душе у Антона пусто. Член реагирует на вид накаченных мышц полным похуизмом и лежит взбухшим червяком между ног.       Ловить нечего.       — Одевайся, — с пересохших Антоновых губ срываются слова его фиаско.       — Деньги не верну, — сосальщик в секунду поднимается с колен.       Антон смотрит на белый экран позади стоящего парня отсутствующим взглядом. Потеря денег — это ничего по сравнению с потерей вдохновения, тихим отчаянием, шапкой-ушанкой, нахлобученной на его голову.       Рубашка накидывается парнем на плечи, поспешные шаги удаляются к выходу, доносится шебуршение с обувью и звук дверного замка.       — Дядь, тебе бы таблеточки какие попить, может встанет, — перед хлопком двери слышит Антон не то совет, не то сожаление, не то радость в голосе за халявные деньги.       Выпить.       Рука, повинуясь неведомой силе, тянется к бутылке, спрятанной в тумбе, словно к запретному плоду. И как есть, сидя голой жопой в продавленном кресле, не отрывая взгляда от пустоты белого экрана, Антон делает пару жадных глотков тёплого виски. Жидкость обжигает горло, разливается по телу мутным теплом, ненадолго заглушая назойливый зуд тоски и разочарования. На мгновение мир становится чуточку проще, чуточку понятнее — но… похоже, наступил конец.       Антон переводит взгляд на вялый член:       — Это конец, друг мой.       Друг от таких слов внезапно дёргается, вызывая у Антона смешок:       — Поздно, братан, поздно.       Всё также сидя в кресле и пялясь на мерцающий в темноте белый квадрат, Антон надирается в хлам. В середине ночи переползает на кровать и засыпает, не натянув одеяло на голую жопу. К утру на бледных ягодицах появляются красные пятнышки от укусов комаров, и Антон безжалостно трёт себя мочалкой в душе, пытаясь смыть следы своего позора.       Фиаско, братан. Антон Шаст, признанный мэтр порнорассказов, уступает место другим, более талантливым писателям.

***

      — У тебя есть неделя, максимум две. — В телефоне голос Стаса, редактора Антоновых рассказов, не делает одолжений. — Справишься?       — Постараюсь, — на выдохе произносит Антон, нет веря в свои слова.       Не верит им и Стас.       — Антох, — обращается к нему уже не как редактор, а как приятель, — на меня издатель наседает, с нынешними законами такое чтиво идёт для узкого круга, и читатели за халтуру платить не намерены. А у тебя… всё одно и то же… пресно… Понимаешь?       Антон уныло кивает молчанием в трубку.       — Может тебе… поэкспериментировать… воспользоваться услугами определённых лиц, так сказать…       — Не помогает.       — Время сейчас другое… люди избалованные, секс-индустрия не стоит на месте, ты бы… экшена добавил… ну там… фистинг, неккинг, кляп в рот…       Смешно, конечно, что признанный некогда мэтр порнорассказов Антон Шаст многого в своей жизни, чем так красочно занимаются герои его историй, не пробовал. А уж на засовывание в рот и жопу посторонних предметов кроме фаллоиммитатора никогда и не решится. И ведь Антон ещё не старый, только-только перескочил рубеж возраста распятия, а приблуды в сексе напрочь отрицает — уверен, что лучше в доставлении удовольствия, чем член, язык и пальцы, человечество не придумало.       Стас в ответ на молчание на другом конце провода чешет репу — жаль, конечно, терять автора, сработались они с Антоном за последние годы крепко, тексты редактуре подлежали самую малость, всё же писал Шаст хорошо. Писал… Жаль. Если ничего не изменится, издательство скоро заменит Шаста на другого автора и будет Стас редачить чужие тексты.       — Собирись, Антон, — в отсутствии советов, как выйти из райт-блока, Стас нажимает отбой.       Мысленно Антон уже ищет себе занятие иного рода, но он только что и умел до недавнего времени, так это складывать буквы в слова и прочими умениями не обладал. Перспектива встать в очередь на рынок труда вызывает у него зуд на коже, и Антон пытается сменить вектор и попробовать написать детскую сказку, но к концу вечера получается какая-то хуйня и он откидывает эту идею как не имеющую права на жизнь.       К середине недели из намеченного плана в несколько десятков страниц, экран по-прежнему зияет пустотой; дрочка заканчивается семяизвержением, но отсутствием оргазма и идей. Антон идёт в сеть искать утешение своей разрушающейся жизни, гуляет по форумам и по проторенной дорожке заходит на сайт с продажной любовью в надежде урвать за хвост хоть какое-то вдохновение, но конский ценник за простой отсос кусает и без того дырявый бюджет.       Антона душит жаба — вдруг и в этот раз не получится вернуть съебавшуюся музу. Он доводит себя почти до нервного срыва — скоро ему, действительно, придётся затянуть поясок, накопления тают как весенний снег, а привычка не отказывать себе в деликатесах прочно вошла в его жизнь.       Пальцы пытаются выдать что-то нетривиальное, долбят по клавиатуре, печатают абзац за абзацем, Антон перечитывает вновь и вновь, и удаляет. «Член входит в анус, яйца гудят от скопившейся в них спермы, с закушенных губ доносятся протяжные стоны» — из-под пера выходят по-прежнему клишированные фразы.       Он пробует разные методы преодоления писательского блока: меняет рабочий график, ждёт озарения, смотрит фильмы для взрослых, даже ворует чужие идеи и переписывает их на свой порнушный лад, но результат исчезает одним нажатием кнопки delete.       Желание вызвать доступного парня как какое-то напоминание, что написать Антон должен не просто рассказ, а разбавить его дохулионом горячих и пошлых сцен, не пропадает — Антон цепляется за возможность остаться в большом сексе, если уж не в действительности, так хоть на бумаге.       Он возвращается на сайт и делает последнюю попытку, фильтрует претендентов по стоимости предоставляемых услуг. Добредает по странице вниз до одиноко висящего предложения, которого то ли раньше не было, то ли оно ускользнуло от внимания Антона.       «Арсений. Сделаю всё по вашему желанию»       Одна единственная фотография в профиле внимание Антона не привлекает, глаз цепляется за низкий ценник, отсутствие предоплаты и большие перспективы в коротком слове «всё». В бурных фантазиях золотая рыбка по имени Арсений сулит Антону триумфальное возвращение на литературный Олимп.       «Анал, минет?» — пишет ему Антон и получает тут же:       «Всё по вашему желанию»       «И то, и то?»       «Да»       «Сегодня сможешь?»       «Через час»       «Жду»       Сроки горят и Антон скидывает адрес, а сам тем временем идёт в душ — настроение вмиг поднимается; брея подмышки, он даже насвистывает незамысловатый мотив. Имеется ли в предложении некоего Арсения подвох, Антон не задумывается — желание получить на халяву снятие райт-блока и секс, застилает ему глаза, и на согласного на всё паренька Антон построил большущие планы.       В кои-то веки Антон меняет залежалую постель на чистую — ни с чего вдруг накатывает такое желание, достаёт упаковку презиков и новый флакон смазки. Даже продумывает план предстоящего вечера: сначала паренёк отсосёт ему, а потом поскачет на его члене. И никакой коленно-локтевой — упаси боже, для нового сборника ни прогнутых спинок, ни срывающихся с губ стонов не будет — для своих читателей Антон обязательно поймает за хвост новую музу. Ёмкое «всё» срывает Антоновы тормоза, и он очень рад своему настрою — давненько он себя таким не помнит.       Звонок в домофон раздаётся тика в тику с минутной стрелкой по окончании часа — пунктуальность Антону нравится. Что ж, с богом, он улыбается себе в зеркальном отражении и открывает дверь.

***

      Худенький парнишка призраком растворяется в дверном проёме. Тонкая олимпийка, явно не по сезону, обтягивает его угловатые плечи, подчеркивая худобу. Мимолётно взглянув на Антона, он робко вглядывается вглубь квартиры, словно выискивает там сотни спрятанных Антонов. Внутрь не входит, нога зависает над порогом, он переводит взгляд на Антона:       — Я — Арсений, мы договаривались.       И от этого голоса, тихого и словно извиняющегося за своё существование, Антона простреливает злостью. Он шире открывает дверь, удерживая на лице вежливую, но натянутую улыбку. Чёрт, да что за день такой! Ему до зарезу нужен этот акт продажной любви, нужен импульс, вдохновение, любая искра, чтобы выдать тот самый текст, который горит дедлайном. Но перед ним стоит… это. Ангельская худоба, взгляд испуганного оленёнка и олимпийка, купленная явно в прошлом столетии.       — Проходи. Я — Антон, — он отходит в сторону, жестом приглашая Арсения войти, и говорит с нажимом, едва сдерживая раздражение. — Проходи, не стой. Только… ты не совсем тот, кто мне нужен.       Арсений переступает порог, робко оглядываясь по сторонам.       — В смысле? — тихо спрашивает, ёжась от холода.       Антон внутренне взрывается. Ему нужно накаченное тело, страстные ласки, желание, льющееся из ушей, отчаяние и похоть, чтобы выплеснуть все это на бумагу. А тут… жалость одна.       — Не понимаешь? — Антон переходит на нарочито мягкий тон, пытаясь взять ситуацию под контроль. Он прикрывает дверь и раздражение слетает с языка, — ты не совсем то, что я ожидал! У меня тут сроки горят. Мне нужен… блять… кто-то другой!       Он осекается, не в силах произнести вслух свои требования, смотрит на Арсения, который съёживается под его взглядом. Взгляд же Антона говорит, что секса не будет. Не с ним.       — Ты совершеннолетий? 18 есть? — Антон вообще не понимает, зачем впустил парня в дом и не прогнал его с порога. Внутри растёт отчаяние — ночь потеряна, текст не будет написан, а всё из-за этой ангельской внешности, скрывающей, наверняка, такое же ангельское нутро. Как такому вгонять член по самые гланды и трахать до полуобморочного состояния?       Арсений расстёгивает олимпийку. Кажется, он готов на пороге Антону отсосать, лишь бы тот его не прогнал:       — Мне 19 и я сделаю всё, что нужно, — голос его звучит глухо. Он скидывает с себя кроссовки, словно символически избавляясь от чего-то старого и ненужного, и направляется в ванную. — Сейчас руки помою и сделаю.       — Чёрт с тобой, — бормочет Антон, провожая взглядом его удаляющуюся спину. Злость сменяется каким-то странным оцепенением. Он идёт в спальню, чувствуя себя одновременно и победителем, и полным идиотом. Он получит то, что хотел, но почему-то эта перспектива больше не радует. Скорее, наоборот, вызывает какое-то смутное беспокойство.       Антон так и продолжает стоять посреди комнаты, когда из ванной, словно из тумана, возникает Арсений. Кончики его волос поблескивают влагой, будто он только что мокрыми руками пригладил их, пытаясь придать себе хоть немного уверенности. Взгляд настороженный, но решительный. Не давая Антону опомниться, не позволяя даже осознать происходящее, он стремительно подходит, сокращая между ними и без того небольшое расстояние.       Всё происходит настолько быстро, что Антон не успевает ничего понять. Вот он стоит в полумраке комнаты, сжимая кулаки от внутреннего раздражения, а в следующее мгновение Арсений хрупкой птицей тянется на носочках и прижимается к его губам своими губами, холодными и чуть влажными. Это касание — не соблазн, не похоть, а какая-то робкая, отчаянная попытка установить связь.       Встречи с мальчиками по вызову у Антона происходили не единожды, и никогда и никто не нарушал негласное правило — с проститутами не целуются. Совать член в рот таким мальчикам Антону противно не было, а вот касаться губами их губ он брезговал.       Антон ещё тот динозавр прошлого века, и поцелуй для него — это не просто соприкосновение губ и физиологическая составляющая. Для него поцелуй всегда был актом доверия, проявлением чувств, предвестником чего-то большего. Это про эмоциональную привязанность, про близость душ. Это момент, когда два человека открываются друг другу, делятся самым сокровенным, выражают то, что невозможно передать словами. Поэтому, когда Арсений внезапно прижимается к его губам, в этом мимолетном касании, несмотря на его холодность и какую-то странную отрешённость, Антон вдруг чувствует искру. Не начало страстного огня, а что-то нежное, отчаянное, жаждущее тепла и ласки.       Изменяя своим принципам и повинуясь внезапно нахлынувшему внутреннему желанию, Антон обнимает Арсения за спину. Боже, какие острые лопатки! Они врезаются в ладони, словно крылья, пробивающиеся сквозь тонкую майку. Внутри всё переворачивается от нежности и щемящего чувства, что он держит в руках что-то невероятно хрупкое, почти нереальное. Он чувствует, как под его руками бьётся сердце Арсения, быстрым и испуганным ритмом отзываясь на его объятия.       Губы у Арсения не просто холодные — ледяные, словно прикосновение зимы. И Антон, пытаясь растопить этот лёд, своими пухлыми и тёплыми губами аккуратно целует их. Сначала верхнюю, проходится по изогнутой линии нежными, почти невесомыми касаниями, стараясь не спугнуть, а согреть. Затем переходит на нижнюю, чуть приоткрывая свои губы, приглашая в тепло. Он полностью сосредоточен на этом акте исцеления, на этом тихом обещании защиты, и не замечает ничего вокруг. Только ощущает обжигающий холодок на своей талии, когда Арсений, очнувшись от оцепенения, кладёт на его пояс свои ладони.       Они словно поменялись местами, и Антон выступает в роли человека, за деньги оказывающего ласки. Чувствуя Арсения, Антону сама мысль о продажной любви становится противна и он отгоняет её — в его руках не хвост пойманной музы, а птенец, который вызывает в Антоне непривычный, но приятный трепет.       Птенец отвечает на поцелуй робко, неуверенно приоткрывает губы, и Антон с замиранием сердца чувствует этот трепетный отклик. Арсений мягко впускает в себя язык, и Антон не напирает, не торопит события, даёт возможность почувствовать себя в безопасности.       Вкус Арсения приятный, не сладковато-ментоловый, а освежающий, чистый. Антон целует потеплевшие губы, словно вдыхает жизнь в Арсения, даже на талии начинает ощущаться тепло от его ладоней. В объятиях Арсений будто пёрышки распушил, расслабился, и ледяной кончик его носа уже не тычется льдинкой в щеку Антона.       Когда-то спящее либидо Антона вдруг просыпается, словно вулкан, дремавший под слоем пепла, и заставляет его творить дичь — иначе не объяснить, почему он вдруг отрывается от этих приоткрытых, робко отвечающих губ, и начинает медленно, как околдованный, сползать по телу Арсения вниз.       Он опускается перед ним на колени, не отрывая рук от его талии, чувствуя, как под пальцами вздрагивает тело. В этот момент Антон не думает ни о тексте, ни о цели визита Арсения в его дом, ни о том, кто сейчас должен стоять на коленях. Он просто следует за инстинктом, за желанием прикоснуться к этой хрупкости, к этой нежности, к этой красоте.       Пальцы Арсения зарываются Антону в волосы, мураша кожу, и мурашки маленькими ножками разбегаются по телу. Особенно достаётся члену — тот уже затвердел, и когда перед глазами оказывается пах Арсения, а руки держат его за бёдра, член Антона готов выпрыгнуть из штанов.       В комнате звучит вжик расстёгиваемой ширинки и сглатываемой Антоном слюны. Ни он, ни Арсений за это время не проронили ни слова — какое-то добровольное согласие чувствуется в их движениях и молчании. Джинсы Арсения спускаются на щиколотки вместе с трусами и ладони Антона накрывают голые ягодицы — господи, они тоже холодные. Он гладит их, согревая и придерживая, пока перед глазами маячит полувставший член и мелкие колечки волос в паху… Антона от одного вида этих тёмных завитков, контрастирующих с бледностью тела и едва прикрывающих нежную кожу, пронизывает током. Это не просто возбуждение, это что-то глубинное, первобытное, заставляющее забыть обо всём на свете. Ему хочется коснуться их губами, почувствовать их шелковистость, вдохнуть их аромат. Хочется раствориться в этом моменте, не думать о будущем, а только о настоящем, о том, что этот хрупкий парень, доверившись ему, стоит сейчас перед ним, обнаженный и беззащитный.       Антон тянется губами к члену Арсения и, прежде чем накрыть головку губами, дышит на неё, будто и она требует тепла. По телу Арсения проходит дрожь, и Антон чувствует это под своими ладонями. И уже не медля, берёт в рот нежно-розовую головку и… да, она тоже, хоть и кровь к ней прилила, ощущается холодной. Антон обхватывает её губами, водит по ней тёплым языком, и Арсений издаёт тихий стон, похожий на выдох облегчения, и Антон замирает, боясь спугнуть едва зародившееся чудо. Этот звук, лёгкий, почти неслышный, полный неловкости и начинающегося удовольствия, обжигает Антона изнутри. Стон, извиняясь, говорит: «Да, пожалуйста, продолжай» и этот безмолвный призыв пробуждает в нём волну нежности и желания продлить хрупкий момент.       Минет Антон не делал… даже и не сосчитать, сколько лет. Он давно не в отношениях и последние годы довольствуется дрочкой или услугами специально обученных на то людей, и стоять на коленях с членом во рту ощущается таким… долгожданным, словно он одним движением вернул себе себя настоящего: с желаниями, эмоциями и молодостью, той самой, бесшабашной, когда можно было без оглядки отдаваться чувствам, не боясь осуждения и насмешек. Антон чувствует, как тает лёд в его сердце, как оживает давно уснувший вулкан страсти, и это ощущение восторгает его.       Повинуясь эмоциям, ему непременно хочется и доставить удовольствие Арсению, и проверить, не разучился ли он сам наслаждаться не в угоду написанному тексту, а по собственному желанию, и со всем упоением Антон посасывает член Арсения, выпускает его изо рта и целует по всей длине ствол, проходится губами, вылизывает языком и, наконец-то, господи, утыкается носом в основание, в те самые мелкие тёмные завитки волос. Утыкается и вдыхает. Полной грудью, медленно, чувствуя каждый миллиграмм воздуха. Задерживает дыхание, словно вбирает в себя частичку молодого парня, колышащейся тонкой тростинкой в его руках.       Поднимая глаза вверх, Антон встречается с глазами Арсения, и то, что он там видит, заставляет его сердце проснуться, выйти из долгой спячки. Во взгляде Арсения робко проглядывает любопытство, удивление и… доверие? Антон тонет в этом взгляде, теряя ощущение реальности. В эти секунды он понимает, что больше не контролирует ситуацию, что он попал в плен к этому хрупкому юноше, и сопротивляться этому плену он совершенно не хочет.       Арсений делает мимолётное, почти неуловимое движение бёдрами вперёд, и Антон это понимает как взмах флажка перед началом долгожданного забега. Как будто все колебания отброшены, и Арсений даёт понять — он готов довериться, отдаться во власть Антону.       Губы Антона возвращаются к головке, накрывают её, обволакивают языком и гладью щёк. Выступившая из щелки смазка взрывает Антоновы вкусовые сосочки, а нежная головка во рту ощущается самым долгожданным деликатесом, редким и изысканным, и Антон смакует её, наслаждается.       Он даже причмокивает, настолько увлекается её посасыванием, пролазит кончиком языка в щелочку, и Арсений на это издаёт тонкий писк и вытягивается в тоненькую струнку, и бёдрами, вперёд, вперёд подаётся.       Нравится, боже, как же нравится! Одно на двоих желание заполняет пространство, мозг отказывается думать, нарастающее возбуждение отодвигает любые мыслительные всплески, на повестке только одна цель: доставить и получить удовольствие.       Видимо, Антон, действительно, избрал неверное направление профессиональной деятельности, потому что его рот прямо создан для минета. Член Арсения, от возбуждения достигший немаленьких размеров, помещается в большом Антоновом рту полностью, тычется головкой в стенку горла, приятно щекотит гладкие стеночки. Никакого рвотного рефлекса, неприятных ощущений — одно желание заглотить его, удержать, насытиться невероятным кайфом.       Ягодицы Арсения уже горят под ладонями Антона, он пальцами фиксирует их, притягивая ближе, — теперь Антон целиком окружил Арсения, проник в него, обволок собой. Непонятно, как так у него получается, но он одновременно посасывает, проталкивает в рот, облизывает и сжимает член.       Неведомо, были ли у Арсения клиенты до этого вечера, сколько их было, оказывал ли он ласки, стоя перед кем-нибудь на коленях, или молодой парнишка, осознав свою ориентацию, в отчаянии решил выбить из себя всю дурь и причинить боль, унизить и растоптать себя, отдавшись на растерзание похотливым мужикам, но Антон сердцем чувствует его смятение и единственное желание, которое возникает у Антона, лаская Арсения, — дать понять ему, что он попал в правильные руки. Эти руки притягивают Арсения за ягодицы ещё ближе, так что Антон ладонями чувствует себя сквозь тонкий арсеньевский стан. Член по-прежнему не выпускается изо рта, кружит при помощи Антонова языка от щеки к щеке. Арсений прогибается в спине, цепляясь за Антоновы кудри. Антон не видит, но уверен, что тот запрокинул голову назад и прикрыл глаза, дыхание его становится громче, слышатся частые выдохи и вдруг пальцы Арсения отпускают волосы, и он ладонью хлопает Антона по плечам, пытаясь оттолкнуть и вырваться из плена.       Глупенький, это то, ради чего ты очутился в нужных руках! Антон двигает головой, сам насаживается на член Арсения, выпуская его полностью изо рта и вновь проталкивая внутрь. От такого темпа Арсений замирает, вздрагивает и через мгновение изливается спермой глубоко в горло. Антон зажимает головку во рту, она сочится нектаром, и он не сдерживается, высасывает её, опустошает полностью, проглатывает всё до последней капельки.       Только когда дрожь тела под ладонями Антона стихает, он выпускает головку из своего плена, но не двигается с места. Антон даже не замечает, что его волосы прилипли к вспотевшему лбу, лицо вымазано слюнями, губы покалывает, его руки в напряжении крепко держат Арсения за ягодицы.       Звуки ласк затихают и наступает тишина. Непонятная, звенящая тишина. И в этой тишине Антон чувствует, как ускользает что-то важное, как обрывается невидимая нить. Арсений перестаёт дышать и как испуганный зверёк, по-прежнему не говоря ни слова, скидывает с себя руки Антона, натягивает штаны, путаясь в них от спешки, и практически выбегает в коридор. Антон, словно парализованный, не успевает среагировать. Пока он соображает, что происходит, поднимается с колен, шатаясь от внезапно нахлынувшей слабости, Арсения уже и след простыл. Лишь приоткрытая дверь квартиры напоминает о его недавнем присутствии. Кажется, он просто схватил свои кроссовки и выбежал босиком в подъезд.       — Арсений! — кричит Антон в бездну и его голос гулким эхом отражается от обшарпанных стен, усиливая ощущение безысходности. Он смотрит вниз, но видит лишь пустой лестничный пролёт. Где-то внизу хлопает дверь, и Антон неосознанно бежит в квартиру к окну, но окна выходят на сторону, противоположную входу в подъезд, и разглядеть хоть что-то невозможно.       Антон ничего не понимает. Внутри — пустота, холод и нарастающее отчаяние, словно он что-то потерял, что-то очень важное, но что именно — не может осознать. Он чувствует себя обманутым, брошенным, использованным. Но самое ужасное — он чувствует себя виноватым. Будто он сделал что-то не так, спугнул эту хрупкую душу, оттолкнул того, кто только начал ему доверять. Ярость на себя, на Арсения, на весь этот проклятый мир душит его.       Он, словно сомнамбула, идёт в ванную умыться. Холодная вода немного приводит его в чувство, но не может смыть с ладоней ощущения чужого тела, с губ — привкуса чужого поцелуя, из памяти — образ испуганного парня.       Поднимая глаза, Антон видит в зеркале свое отражение — растерянное, жалкое, полное разочарования. Вдруг взгляд падает на лежащую на краешке ванны олимпийку Арсения. Тонкая, с потёртыми следами времени, с белыми полосками на рукавах. И в этих полосках, в этой дешевой ткани Антон видит не только вещь, но и всю жизнь Арсения — бедную, несчастную, полную страха и одиночества. И сердце Антона сжимается от щемящей тоски. Он понимает, что не просто упустил возможность написать текст. Он упустил шанс помочь человеку, шанс изменить хоть чью-то жизнь к лучшему. И эта мысль не даёт ему покоя. Сжимая олимпийку в руках, чувствует, как уголки глаз пощипывает чувство отчаяния, вины и какой-то странной, непонятной тоски, будто он потерял частичку себя.

***

      До окончания данного Стасом времени из-под пера Антона не выходит ни строчки. Компьютер выключен и чёрный экран безмолвно напоминает о приближении даты, с которой Антон Шаст будет навсегда свержен со своего Олимпа. Но эта боль — ничто по сравнению с тем, что творится в душе Антона. Полторы недели проходят в состоянии отчаяния и стресса. Он излазил пресловутый сайт вдоль и поперёк, но появившееся однажды объявление Арсения исчезло с лица Земли, словно и не существовало вовсе. Антон пишет сотни сообщений в пустоту удалённого аккаунта, обращаясь к призраку, и ночами мучается бессонницей, ворочаясь в постели и прокручивая в голове их короткую встречу.       Десятки часов Антон проводит, пялясь в потолок, пытаясь понять, что гложет его душу. Идентифицировать свои чувства ему даётся с трудом, он разбирает себя по косточками, вспоминает и вспоминает Арсения, его острые лопатки и робкий взгляд.       Жалость? Её он отметает, совсем не из-за неё Антон становился на колени перед Арсением. А может и не Арсений это был вовсе. Парень мог оказаться Никитой или Олегом, быть старше или того хуже, не достигшим совершеннолетия. Антон даже пытается очернить его в своих глазах — ну не может нормальный человек зарабатывать деньги, продавая своё тело. И тут же, как только в мозгу рождаются такие мысли, Антон бьёт себя наотмашь тумаками — кто он такой, чтобы оценивать чужую жизнь? Он тапки Арсения на себя не примерял и по его дороге не хаживал.       Но не нравственная составляющая беспокоит Антона — человек, выпустивший сотни рассказов про еблю в жопу, даже смотреть в сторону нравственности не имеет право — переживания Антона направлены вглубь него самого.       Что он чувствовал рядом с Арсением, что не может отпустить его из своей памяти, и уж дело здесь, наверняка, не в минете. Эта встреча каким-то образом отозвалась в Антоне, пробудив в нём давно забытое желание заботиться и любить. Он чувствовал рядом с ним не просто физическое влечение, а какую-то глубинную близость, словно они были связаны невидимой нитью. И теперь, потеряв эту связь, он ощущает не просто пустоту, а потерю части себя.       День икс и принятое издательством решение о прекращении контракта Антон воспринимает с облегчением — писать лишь только про один трах ему давно надоело, душа требует глубоких чувств, и Антон решает завершить важный этап своей жизни бутылочкой коньяка двенадцатилетней выдержки и тащится в магазин. Но, стоя у прилавка, Антон задаёт себе вопрос, а этого ли он хочет на самом деле? Ответ отводит его в другую часть магазина, и корзинка наполняется свёклой, морковкой и белокочанной капустой.       Наверное, он стареет, раз для празднования, пусть и такого не радостного события, выбирает сваренный собственноручно борщ вместо рюмочки алкоголя.       Антон сидит за кухонным столом в тягостном одиночестве, в кастрюле на плите томится борщ, источая уютный, домашний аромат, который только усиливает ощущение внутренней пустоты. На улице стемнело, и сквозь неплотно задернутые шторы пробивается тусклый свет фонаря, отбрасывая на стены причудливые тени. И вдруг — стук в дверь. Неуверенный, тихий, словно кто-то не решается потревожить его покой.       Очнувшись от наваждения, Антон вздрагивает — кого это принесло на ночь глядя? Соседи с очередной жалобой? Курьер с запоздалым заказом? Или, может, это просто хулиганы балуются? Он поднимается из-за стола и направляется к двери. Внутри почему-то робко теплится надежда, которую он тут же старается подавить. Глупости. Это не может быть он.       Антон приоткрывает дверь и замирает, пораженный молнией. На пороге, словно видение, стоит Арсений. Такой же худенький, с бледной кожей и синими тенями под глазами, но всё такой же невероятно красивый. Он робко смотрит на Антона, словно прося прощение за своё внезапное появление. Вселенная сжалилась над страданиями Антона и преподнесла ему самый неожиданный и самый желанный подарок.       — Я олимпийку в прошлый раз забыл…       Арсений произносит это тихо, почти шепотом, и в этот момент сердце Антона делает какой-то немыслимый кульбит. Олимпийку… Какая, к черту, олимпийка? Это сейчас совершенно не важно! Важно лишь то, что он здесь, стоит перед ним, живой и невредимый. Важно, что он вернулся. И в этой робко произнесённой фразе, Антон слышит не только оправдание, но и что-то большее. Смутную надежду, робкое желание сблизиться.       — Я олимпийку в прошлый раз забыл, — повторяет Арсений, словно убеждая самого себя остаться, не рвануть вниз по ступенькам.       Антон смотрит на него, не в силах вымолвить ни слова. Внутри бушует ураган эмоций. Радость, облегчение, страх — всё смешалось в один неразделимый ком. Ему хочется обнять его, прижать к себе, сказать, как сильно он переживал, но он боится спугнуть эту хрупкую птицу, боится разрушить мимолётное мгновение. Но… Антон давно принял для себя решение, что, если чего-то хочется, нужно это делать, и он делает шаг ближе к Арсению, обнимает его.       — Не убегай больше, хорошо? — произносит, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри все дрожит от волнения.       Арсений приподнимает голову и смотрит в глаза Антону, и видит там не похоть, не жалость, а тепло, заботу и какую-то невероятную нежность. И тогда, словно сбрасывая с плеч непосильную ношу, он медленно, почти незаметно кивает головой. Один короткий кивок, но в нём — вся его жизнь, вся его надежда, вся его готовность довериться. И в этот момент Антон чувствует, как Арсений облегчённо расслабляется в его руках, как напряжение покидает его тело, словно тающий лёд.       — Я как раз борщ сварил, будем ужинать, Арсений.       Сидя напротив Арсения, Антон следит за каждым его движением, за каждым выражением его лица. Запечатлевает, как тот аккуратно подносит ложку к чуть приоткрытому рту, как вытягивает губы и тонко дует, остужая борщ, боясь обжечься. И в душе у Антона рассветает новое чувство, и он точно знает — взаимное.       Им с Арсением многое предстоит узнать друг о друге, пройти долгий путь, полный взлетов и падений, радостей и разочарований. Но Антон верит, что их встреча — это не случайность, а судьба, что они посланы друг другу, чтобы исцелить свои раны и обрести настоящее счастье.       Перед глазами Антона Арсений — как чистый лист, девственно белый, не исписанный чужими историями. На этом листе от руки Антон выводит каллиграфическим почерком:

Антон Шастун

Прикосновение к свету

Роман

*

      Он появился в моей жизни случайно, в момент отчаяния на профессиональном поприще, когда я уже почти смирился с тем, что как писатель, я умер.       Муза для моих специфических историй, балансирующих на грани порока и искусства, похоже, сменила адрес. И вот тогда, в момент профессиональной агонии, он и появился. Арсений.       Я всегда смотрел на мир сквозь призму цинизма. Любовь? Сказки для идиотов. Чувства? Лишь гормональный сбой. Мой мир был уютным, предсказуемым, контролируемым. До него.       Он возник на пороге моей квартиры словно из ниоткуда, хрупкий и испуганный, как подстреленная птица. Ещё не зная его, я видел в нём лишь источник вдохновения, возможность выжать из его боли новый шедевр, но в итоге он изменил мою жизнь навсегда. Он научил меня любить, заботиться, научил меня быть собой…       The end