Eternal Embrace

Чонгук сидел на кровати, прижимая колени к груди, и ещё долго смотрел на дверь, за которой исчез этот странный "друг Чимина". Шаги альфы стихли, а тишина вернулась, но она больше не казалась спокойной. Внутри всё было натянуто, как струна. Он попробовал глубоко вдохнуть, но воздух застревал в горле. Картина только что произошедшего не уходила: Сону бесшумно входит, садиться рядом, изучает его — не как человека, а как объект. Взгляд, скользящий по телу, по углам комнаты, по окну... Словно он запоминал расположение каждого предмета, каждого укрытия. Вместо того, чтобы подойти к окну и закрыть его, он наоборот ещё сильнее вжался в подушку, как будто расстояние до стекла в несколько метров могло защитить. Хватило того, что к этому окну только что с особым интересом приглядывался странный альфа. Он старался не думать, но мысли шли сами: "Если бы он хотел убедиться, что я в порядке, он бы смотрел на меня. А он смотрел на...выходы". От альфы веяло хищным спокойствием. Сону не казался обеспокоенным, не выглядел усталым от дежурств. Он выглядел так, как будто находится на своей территории. Это мысль неприятно скребанула изнутри. Он сжал колени, прижимая их к себе ещё сильнее. Минуты тянулись вязко, как будто воздух загустел. Никаких шагов, никаких голосов в коридоре. Только его собственное учащённое дыхание. И где-то на этом фоне — тихий, почти неразличимый скрежет. Не громкий, не резкий, но чужой. Чонгук вздрогнул. Звук был не от двери — оттуда было тихо. Это выглядело как что-то... за окном. Сначала омега решил, что ему показалось: может, ветка, ветер, кто-то прошёл мимо по саду. Но скрежет повторился — чуть более отчётливо. Как будто ноготь или металл слегка провели по стеклу, проверяя, выдержит ли он. Он застыл, перестав дышать. Чонгук не подошёл к окну. Даже не подумал об этом. Наоборот — инстинктивно вжал спину в изголовье, пытаясь сделать себя как можно меньше. Глаза сами уставились в сторону тёмного прямоугольника окна, но тело отказывалось двигаться ближе. Штора чуть дрогнула. Сначала едва заметно — можно было бы списать на ветер. Но за окном не было ни шторма, ни сквозняка. И стекло, до этого неподвижное, вдруг чуть, совсем чуть, словно выдохнуло — как если бы его надавили снаружи. Полоса холодного воздуха скользнула по полу. Створка окна медленно, на пару сантиметров, приоткрылась внутрь. Снаружи сразу тянуло ночной сыростью и чем-то ещё — тяжёлым, сладковато-металлическим запахом, от которого у него в желудке неприятно скрутило. В щели между рамой и створкой появилась рука. Бледная. Слишком светлая даже в полумраке. Пальцы — длинные, тонкие, с чуть заострёнными ногтями, скорее напоминающими когти, чем человеческие. Двигались он плавно, без суеты, с той мерзкой уверенностью, как у того, кто не спешит, потому что уверен в добыче. Эта рука ухватилась за раму, чуть потянула на себя, расширяя щель. Окно послушно поддалось.  Чонгук отпрянул к себе, сердце ударило где-то в горле. Он хотел крикнуть, но во рту пересохло — язык будто прилип к нёбу. Вслед за рукой в проёме медленно протиснулась тень. Сначала — силуэт головы и плеч, затем чёткий контур мужчины, который буквально перетёк из темноты улицы в темноту комнаты. Он двигался странно: без лишних звуков, слишком легко для взрослого человека, будто весил меньше, чем должен, или умел переносить тяжесть так, чтобы пол не реагировал. Когда его ноги коснулись пола, доски...не скрипнули. Ни малейшего звука. Только мягкий шорох ткани. Он выпрямился, и Чонгук наконец увидел его лицо. Лицо было... неправильным. Не в смысле уродства, а в смысле — слишком гладкое, без обычной усталости, без живых мелких морщин, которые бывают у людей. Словно его вырезали из холодного камня и слегка оживили. Кожа — бледная, почти прозрачная. Губы — чуть светлее, чем должны быть. А глаза... Глаза в полумраке сверкнули нечеловеческим отблеском — не как у кота, не как у человека, а как у чего-то, что привыкло смотреть в темноту и видеть в ней всё. Зрачки были расширены, радужка казалась насыщенно-теёмной, с красноватым оттенком ближе к зрачку. Он заметил Чонгука сразу. И улыбнулся. Улыбка обнажала клыки. Не "острые зубы от природы", не "немного торчащие клыки", а реальные удлинённые, чуть выступающие поверх ряда, явно приспособленные не для красивой улыбки, а для впивания. — Нашёл, — неугроско сказал незнакомец, и голос его пробрал, как ледяная вода. В нём не было ни капли удивления, ни смущения. Только спокойная удовлетворённость хищника, который увидел цель. — Человек. Слово "человек" прозвучало так, будто он сказал "добыча". Омега вжался в стену, пальцы вцепились в одеяло. — К-кто вы?..— сорвалось у него хриплым шёпотом. Незнакомец сделал шаг вперёд. Двигался он красиво, плавно, с контролем каждого движения. Как хищная кошка, только в человеческом теле. — Тише, — мягко произнёс он, прикладывая палец к губам. — А то сбежится вся твоя... "охрана". Последнее слово он произнёс с откровенной насмешкой, чуть приподнимая бровь. Он ещё на шаг приблизился, и теперь Чонгук мог различить запах — тот самый, который влетел в комнату с холодным воздухом. Нечто сладкое, тяжёлое, смешанное с железным привкусом крови и сырой землёй. Это было нечто настолько чуждое, что организм на уровне инстинкта начал паниковать. В висках застучало. — Не бойся так, маленький, — мужчина говорил тихо, но каждое слово будто заползало под кожу. — Сегодня ты мне не для того, для чего были нужны твои родители. У Чонгука земля ушла из-под ног. — Мои... родители...— прошептал он, как будто ударившись об слово. Незнакомец усмехнулся. — О, значит, ты видел что с ними стало?— он склонил голову набок. — Тени, крики, кровь, сломанные тела... Ты тогда тоже должен был быть с ними. Но тебя не было. В груди у Чона что-то хрустнуло. Он задыхался. Кадры, которые он увидел в ту ночь, внезапно вспыхнули: ночь, тело матери, потом — отца... и тот же запах. Тот же — сладко-железный, от которого тогда его чуть не вырвало. — Это были вы...— ели слышно сорвалось с губ. — Это вы... их... уб-били? Незнакомец легко рассмеялся, словно услышал забавную реплику. — Я?— он притворно прижал ладонь к груди. — Нет, маленький. Не лично я. Но... мои. Мой клан. Мои братья. Он приблизился ещё. Теперь между ними была всего пара шагов. — Считай тебе просто повезло, тебя не было дома. Не по плану вышло. И вот...— он развёл руки в стороны, как будто показывал сцену, — мы встретились. Ты даже не представляешь, как я хотел с тобой познакомиться. Глаза Чонгука наполнились слезами. Горло сжало так, что говорить было больно, но он всё же выдавил: — Зачем?... Зачем вы... убили их? — Вопрос философский, — отмахнулся незнакомец. — Скажем так: твой отец слишком много знал. И слишком много сделал не для тех, для кого должен был. Он спас... не тех. Например, кое-какого вампира, который теперь носится с тобой, как с хрустальной вазой. У уголков губ появилась кривая ухмылка. — Вампира? — Тэхён, — хмыкнул. — А ты не знал? Он чуть наклонился вперёд, заглядывая Чонгуку прямо в глаза. Взгляд был таким глубоким и тяжёлым, что хотелось отвернуться, спрятаться, исчезнуть. — А ты... ты должен был стать приманкой. И стал. Холодное понимание медленно поднималось с живота к груди. — Ка... какой приманкой?— хрипло спросил Гук. — Для таких, как они, — он кивнул в сторону стены, будто там, по ту сторону, сейчас находился весь клан Тэхёна. — Твои "защитники". Они думают, что спрятали тебя. Думают, что ты при них — в безопасности. Его голос стал чуть тише, но от этого ещё более опасным. — А на самом деле... ты — повод. Ты — наживка. Ты — причина, по которой они будут делать глупости. Он сделал ещё один шаг, и теперь от него до Чонгука было буквально меньше метра. Чужая аура будто давила, холодом и силой. — Мы знаем, что ты здесь. Знаем, что они за тебя вцепятся зубами. Значит, если сделать тебе больно... они прибегут. Если напугать тебя до полусмерти — они сорвутся. Если тебя убить — они сойдут с ума. Он чуть прищурился. — А безумные враги — самые удобные для уничтожения. Каждое слово било по нервам. — Значит... вы... все...— голос Чонгука сорвался, он не мог закончить фразу, но незнакомец понял. — Мы — вампиры, — спокойно, даже с некоторой гордостью, произнёс тот. И не он один. Из-за окна послышалось лёгкое движение. Тень снаружи шевельнулась, и в тусклом свете фонаря омега заметил ещё одну фигуру. Вторая рука легла на подоконник, вторая пара глаз, вспыхнувших красным, наблюдала из темноты. — Не волнуйся, мы сегодня не будем пить тебя до дна, — лениво бросил первый, даже не глядя на напарника. — Нам запретили "Сначала напугать", помнишь?— он как будто процитировал чью-то фразу. — Ломать нужно по частям.  Скажи мне, человечек... страшно? Чонгук дрожал так сильно, что зубы едва не стучали. В голове шумело, грудь сжимало до боли. Все боли последних дней — от потери родителей, от одиночества, от непонимания — сейчас сплелись в один огромный, липкий ком, который подступил к горлу. Его вырвало из полузабытия маленьким, сиплым шёпотом: — Вы... все... вампиры... — Наконец начал догонять, — сказал незнакомец. — Да. Мы. И те, кто ходит по этим коридорам, тоже. Он насмешливо приподнял брови. — Даже твой милый, всегда улыбающийся омега-дружок. Как его там? Чимин? Думаешь, он... другой? — Н-нет...— сорвалось, но прозвучало это неуверенно даже для него самого. — Он такой же, — мягко добавил альфа. — С теми же зубами. Теми же глазами в темноте. Тем же запахом крови. Он просто научился носить маску. Для тебя. Годы тренировок, чтобы ты не убежал от него в ужасе. Голос стал шепчущим, но каждое слово впивалось в уши: — В этом доме нет людей. Только они. Мы и они — одной природы. А ты — один. Эта фраза добила. Что-то внутри оборвалось с глухим внутренним треском. — Не подходите...— хрипло выдавил Чонгук, пытаясь вжаться в стену, хотя отступать было уже некуда. — Не подходите ко мне! Незнакомец, наоборот, сделал ещё шаг, сокращая и без того крошечную дистанцию. Наклонился ближе, так, что Чонгук чувствовал его холодное дыхание у щеки. — Можем и не трогать, — прошептал он. — Нам сейчас важнее, чтобы ты кричал. Громко. На весь дом. Чтобы каждый вампир наверху и внизу услышал, как человек наконец понял, с кем живёт. Пальцы чужака на секунду коснулись его подбородка — холодные, чужие, как мёртвая рыба. Он толкнул голову Чонгука чуть в сторону, вынуждая посмотреть прямо ему в глаза. Омега судорожно вдохнул, сжал пальцы в кулаки до боли и, собрав всё что осталось от голоса, закричал.  Крик был не просто звуком — это был сорванный нервами, надтреснутый вопль. В нём было всё: осознание, ужас, предательство, боль, ненависть. Он ударился о стены комнаты, рванулся в коридор, побежал по особняку эхом, прокатываясь до самого первого этажа. Незнакомец ухмыльнулся, отстраняясь. С улицы донёсся резкий свист — условный сигнал его напарника. Вторая фигура у окна мгновенно шевельнулась. — Достаточно, — коротко бросил первый. — Они бегут. И правда — в ту же секунду за дверью послышались быстрые шаги, уже не скрытые, тяжёлые, резкие — как будто несколько человек рванули по коридору одновременно. — Пока, человечек, — шепнул незнакомец, отступая к окну. — Увидимся. Он легко, почти невесом, оттолкнулся от пола и одной рукой зацепился за раму, другой — за край стены. Втянулся обратно в темноту сада так быстро и плавно, что казалось, будто его просто всосало в ночь. Вторая тень исчезла следом — одна секунда, и в окне снова была лишь близкая чернота. Чонгук остался один, с разорванным горлом, дрожащим телом и эхом собственного крика в ушах. Дверь в следующее мгновение распахнулось — влетели Чимин, Джин, за ними ещё кто-то, но в этот момент омега уже смотрел на них иначе. Он видел не просто знакомые лица. Он видел тех, о ком только что сказал вслух: — Вампиры. Грудь тяжело вздымалась, дыхание рвалось наружу хрипами. — Вампиры...— повторил он чуть громче, взгляд метался от одного лица к другому. — Вы.. вы все... Комната будто сжалась. Чимин застыл на месте, губы дрогнули. Джин напрягся, боковым зрением оценивая расстояние до двери, до окна и до омеги. Намджун на долю секунды замер, прежде чем сделать небольшой шаг вперёд, подставляя собой вход, как живой щит. — Гук, — тихо позвал Чимин. — Посмотри на меня, хорошо? Только на меня. Омега вскинул голову. В его глазах был ужас, смешанный с отчаянием. — Ты же... ты мой друг, — голос сорвался. — Ты... тоже?... Это... правда? Пак медленно кивнул. Не оправдываясь, не маскируясь. — Да, — спокойно ответил он, делая шаг ближе. — Я вампир. Чонгук резко дёрнулся, ударившись головой о стену. — Не подходи! — выкрикнул он. — Не надо... пожалуйста... Не трогайте меня! Тень боли мелькнула в глазах Чимина, но он остановился, подняв руки в примиряющем жесте. — Я не разу не причинил тебе вреда, — мягко проговорил он. — Ни до того дня, ни после. Я был с тобой, когда тебе было страшно, когда ты плакал, помнишь? Это всё был я. Тот же самый. — Ты врал мне, — прошептал Чонгук, сжимаясь.— Всё это время... Ты... как они?... Такие же, как те, кто.... Он не договорил. Слова застряли в горле. Сокджин тихо вмешался, голос его звучал спокойно и уверенно: — Чонгук, посмотри на меня. Омега с усилием перевёл взгляд. — Я врач здесь, — продолжи Джин. — Тоже вампир. Да. Но эти трое, — он кивнул на Чимина, Тэхёна и Намджуна, — те, кто сейчас в комнате, не убивали твоих родителей и никогда бы этого не сделали. Мы занимаемся тем, чтобы чужие не могли безнаказанно творить такое. — Ты лжёшь...— глухо выдохнул Чонгук. — Вам всем нельзя верить. Тэхён впервые заговорил, голос низкий, сдержанный: — Ты имеешь полное право нам не верить. — Он слегка наклонил голову. — Но факт остаётся фактом: если бы мы хотели тебя убить, ты бы не сидел сейчас здесь, в этой комнате. Тишина повисла тяжёлым грузом. Чимин сделал медленный вдох. — Гук, помнишь ту ночь, когда тебе было настолько плохо, что ты не мог дышать?— его голос стал тише, почти шёпот. — Кто сидел с тобой до утра? Кто приносил воду? Кто всех отгонял, когда ты не хотел никого видеть? Чонгук моргнул, взгляд дрогнул. — Я, — спокойно произнёс Пак. — Вампир. Твой лучший друг, который всё это время просто... старался быть рядом. В глаза омеги мелькнуло замешательство. Ужас немного отступил, смешавшись с горькой растерянностью. — Почему... почему вы не сказали? — голос сорвался на шёпот. — Я... Я даже не знал, что вы существуете. А теперь выходит... я жил среди вас? Юнги стоявший неподалёку от Чимина, ответил первым: — Если бы ты знал раньше, ты бы не смог жить спокойно, — произнёс он. — Ты бы в каждом тёмном углу видел угрозу. В каждом шорохе — нас. Чимин защищал твой покой. Чимин сжал кулаки. — Я хотел... дать тебе нормальную жизнь, — глухо произнёс он.— Настолько, насколько вообще возможно в нашем мире. Я не хотел, чтобы ты смотрел на меня, как сейчас. Его голос дрогнул, но он продолжал: — И да, я врал. Каждый день. Но ни одно из этих враньё не было, чтобы причинить тебе боль. Чонгук опустил взгляд, губы мелко задрожали. Слёзы блеснули в глазах. — Но моих родителей всё равно убили, — выдохнул он.— Вампиры. Такие же, как вы. — Не такие же, — твёрдо отрезал Тэхён. — Очень важно, чтобы ты это понял. Среди людей тоже есть убийцы. Это не значит, что все люди одинаковы, — он вздохнул. — И твой отец, разве он продолжал бы  общаться со мной, если бы я был плохим? Он был очень мудрым и честным, если бы он чувствовал угрозу, думаю мы бы не стали друзьями. Намджун, стоявший у двери, вдруг напрягся, перевёл взгляд на коридор. В его голосе промелькнула сталь: — Нас кто-то слушает. Он резко распахнул дверь и шагнул в коридор. Там было пусто, только слабый запах чужого парфюма, не принадлежащий никому из их близкого круга. Намджун стянул воздух носом, нахмурился. "Чужой",— пронеслось в мыслях. Вернувшись в комнату, он тихо закрыл дверь. — Я чуть позже усилю охрану этажа, — сказал он. — Чимин, сейчас главное — чтобы Чонгук успокоился. Омега, всё ещё дрожа поднял голову: — Отпустите меня, — прохрипел он. — Я не хочу быть здесь. Я не хочу среди вас жить. — Сейчас это невозможно, — спокойно, почти холодно ответил Тэхён. — Снаружи охотятся те же, кто удил твоих родителей. Один ты не выживешь. Здесь, как бы ни было страшно, для тебя безопасней. — Безопасней... среди вампиров, — горько усмехнулся Чонгук, но уже без истерики, больше отчаянно. — Отличная шутка. Чимин сделал шаг ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. — Ты можешь ненавидеть меня, — тихо сказал он. — Можешь кричать, никогда больше не разговаривать со мной. Но, пожалуйста, не закрывайся от помощи. Ешь. Пей. Дай себе хотя бы шанс дожить до дня, когда сможешь сам решать, где ты будешь и с кем. Омега долго смотрел на него. Потом резко отвернулся к стене. — Уходите,— хрипло произнёс он. — Все. Я не хочу вас видеть. Сокджин кивнул первым. — Хорошо. — Он перевёл взгляд на Чимина. — Оставим его на время. Но, Чонгук, — голос стал мягче, — если станет плохо физически: голова, сердце, дыхание — просто позови. Я услышу. Даже если тебе кажется, что ты не хочешь никого видеть. Ответа не последовало. Они один за другим вышли из комнаты. Последним задержался Пак. Он обернулся, глядя на сгорбленную фигуру друга. — Я здесь, — тихо произнёс он. — Даже если ты сейчас меня ненавидишь. Дверь мягко закрылась. Тишина навалилась так резко, что у Чонгука зазвенело в ушах. Будто вместе с ними из комнаты вышел весь воздух, и стало ещё труднее дышать. Сначала он почувствовал не облегчение, а какую-то пустоту. Только что вокруг были голоса, движение, тепло чужих тел, а теперь — четыре стены, полумрак и собственное тяжёлое дыхание. Ему было страшно. По-настоящему, до онемения пальцев. Страшно от того, что он среди вампиров. Страшно от того, что снаружи, по их словам, ещё хуже. И ещё страшнее от того, что он начинает верить их словам. Он злится именно за это: за то, что часть его тянется к ним как к единственному безопасному месту. Это ощущается как предательство по отношению к себе и к своим родителям. Как будто, принимая помощь вампиров, он признаёт, что без них слабый, что сам не справится. Ему обидно, что они решили за него. Не спросили, чего он хочет по-настоящему. Сказали: "Снаружи ты не выживешь"— и поставили точку. Чонгук чувствует себя запертым. Не только в комнате, но и в обстоятельствах. Омега обижен на Намджуна и Тэхёна за холодную логичность. Их слова звучат разумно, и от этого ещё больнее. Он привык бояться "монстров", а не людей, которые спокойно объясняют, почему его свобода невозможна. Чонгук в обиде на Чимина отдельно. За то, что тот вообще посмел заботиться. За мягкий голос, за "ешь, пей, дай себе шанс"— потому что от этих слов внутри что-то сжимается и хочется либо разрыдаться, либо вцепиться в него и не отпускать. Но он не может себе этого позволить. Он боится, что если позволит себе принять эту заботу, то перестанет сопротивляться. Смирится. Привыкнет к ним. И тогда как будто окончательно признает: его прежняя жизнь закончилась. Родителей нет. Дома нет. Всё, что было "до", осталось по ту сторону, туда уже не вернуться. Чонгуку стыдно за свою слабость. За дрожь в руках. За то, что он не смог смотреть им в глаза до конца. За то, что внутри, под всей этой злостью и отчаянием, сидит крошечная, мерзко упорная надежда: "Может, они и вправду меня не тронут. Может, и правда хотят защитить". Обида в нём сейчас — не только на них. Она ещё и на мир, который так обернулся. На родителей, что не смогли выжить. На себя, что остался жив. Чон чувствует себя преданным и одновременно виноватым. Преданным — потому что его лишили выбора. Виноватым — потому что внутри он уже не до конца хочет этот выбор возвращать. Он верит им ровно настолько, чтобы это делало ещё больнее. И не верит равно настолько, чтобы продолжать их отталкивать. И, оставаясь один, он чувствует себя как зверь в клетке: клетка защищает от тех, кто снаружи, но от этого она не перестаёт быть клеткой. А в это время за дверью стоит Тэхён, облокотившись спиной о неё. Он вспоминает ужас в глазах омеги: страх, недоверие, обиду и влагу на ресницах от нахлынувших слёз. " Я пойду на всё, чтобы защитить тебя",— подумал альфа. Потому что Ким Тэхён дал обещание Чон Хёну и себе, что будет защищать. Всегда.