послушай, детка

      хлюпающие звуки вперемешку со стонами раздражают барабанные перепонки, но серёжа продолжает вдалбливаться, продолжает сжимать тело под собой до синяков и продолжает отключать все мысли, связанные с происходящим. он пытается перестать слышать что-то связанное с женским, пытается не вдыхать слишком сильно, чтобы лишний раз не учуять женский парфюм, но каждый раз проваливается и ускоряет процесс, хватаясь за черные, как смола, волосы. девушка под ним извивается, пытается прижаться спиной к его груди, но он её опрокидывает, не желая видеть лица и осознавать полную меру всего пиздеца, который происходит.       он насильно заставляет себя не думать, когда девушка просит развернуться к нему, потому что знает, что всплывёт в его голове, как только он послушает и согласится. ему тошно от самого себя, но он вжимает её голову в подушку, не ослабляя хватку, надеясь, что это поскорее закончится. что «это» — половой акт с бывшей своего лучшего друга или мысли об этом лучшем друге во время этого полового акта — дмитриев, если честно, не особо понимает до сих пор.       он суёт свой большой палец в рот жени, чуть давя на язык, чтобы она не могла говорить, вцепляясь в талию крепче, чем было, и трахает, трахает, трахает. конечно серёжа соврёт, если скажет, что ему не нравится. что ему не нравится ощущать влагу, подчинять, контролировать, знать, что всё сойдет с рук, что дима простит, даже если узнает, потому что это дима. всепрощающий дима, терпеливый дима, понимающий дима, готовый схавать всё дерьмо дима. его дима. иногда серёже кажется, что он лишь прощупывает ту самую грань, точку, после которой ицков назовёт его полным идиотом и свалит, не оборачиваясь. а это даже в теории вообще может произойти?        вообще-то да. но дмитриев закусывает губу от этой мысли и одергивает себя. он вообще-то сейчас занимается сексом. и даже не с димой.       тьфу. черт бы его побрал, блять.       женя что-то упорно продолжает нашептывать, прикусывая его палец, но парень не слышит. ему надо заставить её кончить, что-то кому-то доказать. он же всегда таким был, нет? постоянно боролся и спорил с чем-то или кем-то даже не в материальной оболочке. соревновался. пытался выпятить: вот, смотри, как я могу. ты никогда так не сможешь. а как, собственно, не сможешь? предать своего лучшего друга? а какому адекватному человеку это вообще надо?        да и серёжа никогда не был нормальным, это стоит признать. ему всегда надо было по-еблански, по-тупому, по-вычурному. на этом строился его образ, за это его полюбили, за его отсутствие границ и фильтра того, что он транслирует на огромную аудиторию. дмитриев не считал, что он не настоящий в своем творчестве или с фанатами, наоборот. он всегда был искренен и был благодарен за возможность показывать это другим людям, знать, что он такой не один, что его можно полюбить за то, какой он на самом деле, а не за постоянные маски и лицемерие.        нирка выбивает его из мыслей, всё таки прижимаясь спиной к груди парня, взмахивая бедрами чуть устало, потому что позади был тяжелый рабочий день, наполненный стрессом и постоянным напряжением. им надо было контролировать себя на протяжении нескольких часов, не сцепиться, как собаки, из-за какой-то производственной мелочи, отдать всю энергетику публике и за всей этой толщей не потерять себя. женя тоже была там, её энергетика витала в воздухе, она постоянно крутилась вокруг ребят. но с димой было что-то не то.       дима мог притворяться дурачком, но глупым он никогда не был. старший наоборот обладал невиданным навыком наблюдения и улавливания всего, что могло просочиться даже через трехслойные маски людей. конечно, дима видел и понимал, что женя с серёжей стали близки, даже чересчур, так, как никогда не были. но парень ничего не говорил и даже не пытался, потому что в этом не было смысла. только испортит отношения с друзьями.        серёжа вспоминает каждый взгляд димы, когда тот видел их с девушкой слишком близко вместе. и хочет ещё. хочет, чтобы он застал их прямо сейчас. чтобы уловить то раздражение, которое ненароком проскакивает у старшего. чтобы впитать в себя его недовольство. дмитриев снова хмурится, проводя рукой по шее жени, чуть сдавливая. он опять думает о диме. заебало. сколько можно? может он и нирку трахает, только чтобы диму позлить? сука.        дмитриев кончает, вынимает член, бросает презерватив куда-то рядом с кроватью и даже не удосуживается помочь кончить жене, хотя это то, чего он постоянно добивался. девушка на это недовольно хмыкает, но завершает сама и со сбившимся дыханием ложится на грудь парня.        — слушай, а тебе вообще похуй, если нас дима спалит? — серёжа начинает разговор, хотя всегда был противником этого после секса.       — м? — женя хлопает глазами. — а с какого перепугу тебе не похуй?       — ну с такого, что он вообще-то мой самый близкий человек, а ты его бывшая, — дмитриев на неё даже не смотрит. прикосновения стали какими-то противными, взгляды надоедливыми, а сама ситуация уже заебала.        — тебя это не волновало, когда ты уламывал меня на секс полторы недели, — девушка фыркает, отстраняясь, — не еби мозги.       серёжа лежит на кровати ещё с минуты две, а потом молча встаёт, одевается и уходит. он устал, он хочет спать. а ещё он не хочет думать о последствиях всей интрижки с женей. это началось всё больше как игра, потому что «нет, сереж, я не знал, что реж там будет, так бы я не пошел» не придали уверенности и не остудили пыл. он сделал вид, что все нормально, думая над тем, как бы ответить побольнее. к его счастью нирка решила снова вспомнить о кае и навязаться с ними в тур. забавно и весело было ровно до сегодняшнего дня.       мысли пожирали его разум беспрерывно, он будто был заложником собственной головы. дмитриев шёл до своего номера не спеша, прокручивая весь день в сотый раз. вот они выступают с димой. вот он чувствует напряжение. вот он постоянно обнимает, пытается дотронуться, на что ицков только хмыкал и лишь хлопал по плечу. раздражает.       — блять! — серёжа аж подскочил на месте от неожиданности, когда в номере увидел человека.       — ты че? — ицков даже не поднял на него глаза.       — ты хули тут делаешь так поздно?        — да я зашел тебе инфу передать по концертам, тебя не было, ну я и засел чет в телефоне, — дима принимает сидячее положение, потягивается и смотрит на младшего вопросительно. — а ты где был? опять кого-то трахаешь?       прозвучало это совершенно беззлобно, но серёжа напрягся. он не знает, безусловно он не знает. да?       — а тебя ебать не должно, — дмитриев хмыкает, отмирает и заходит в комнату, прикрывая дверь в номер. — не мог что ли в тг написать?       — да думал может вместе время проведем, потупим в тик токе, — дима смотрит выжидающе, с надеждой, а майс думает: «а как бы он сейчас смотрел, узнав, кого я трахал только что?».             — заебался пиздецки, сори, в другой раз го?        дима кивает, не подает виду, что расстроился, пересылает информацию в личные сообщения и уходит, отчего серёжа выть готов. избегать друга кажется задачей из непосильных, но ему надо пережить то, что он чувствует, иначе добром это точно не закончится.       трахаться с женей он не перестает.       приходит к ней в номер, зовёт к себе, нагибает в каком-то обшарпанном туалете, ставит на колени грубо и жестко, как умеет. девушка всегда послушная и податливая, никогда не противится и не отказывается. её разрывает на частицы от адреналина, потому что трахаться в публичных местах — это одно, а трахаться в публичных местах, зная, что если вас всё таки найдут вдвоем, то вашей репутации в кругу знакомых пиздец — совершенно другое. но серёжа снова и снова ловит себя на мысли, что хочет, чтобы дима узнал. чтобы дима увидел. что-то почувствовал. примерно то же, что сам дмитриев ощутил, когда увидел фотки его с режиной.       это, наверное, не сопоставимо. навряд ли ицков всё ещё поддерживал контакт с девушкой, вряд ли он вообще его поддерживал после её расставания с серёжей. скорее всего он забыл. а вот майс не забыл. майса всё ещё злила та картинка в голове, где дима мог хоть что-то чувствовать по отношению к ней. да, он ревновал. вопрос оставался только в том, кого именно. и это заводило в тупик.       женя помогала сбросить пыл, охладить разум и получить удовольствие. не приходилось искать дам в срочном порядке, чтобы снять напряжение, нирка всегда была под рукой. он специально всё больше приставал к ней, показательно уделял ей слишком много внимания, отчего вся группа, ездившая с ними в туре, нервно переглядывалась между собой, но слова поперек сказать не пыталась. серёжа чувствовал, что дима намеренно игнорирует это. не ставит их вдвоем во что-то стоящее. дмитриев бесился ужасно, до головных болей. его разум орал: «ну заметь, заметь, прошу, умоляю, ты видишь? я трахаю твою бывшую, почему тебе всё равно?».        отношение димы к младшему почти не менялось. они всё так же проводили время вместе, залипали друг у друга в номерах, прослушивая новый материал и пытаясь записать совместки. они всё так же взаимодействовали во время концертов, обнимались, шутили, не прерывали тактильного контакта. но что-то изменилось во взгляде ицкова, в мелочах, которые он транслировал по отношению к майсу. что-то было не то.       апогеем пиздеца, которому дмитриев всё ещё не придумал название, стал очередной секс с женей. всё было по наитию, доведенное до автомата. но из-за состояния эйфории и обдолбанности пик пришёлся на мысль о том, что девушка углами похожа на диму. она не славилась формами, была немного костлява, а если надавить сильнее может показаться, что что-то сломалось. например серёжин разум, когда он осознал, что кончил, пока думал о диме. блять?       женя смотрит на него изучающе, пристально, молчит, как партизанка, и гулко сглатывает слюну. он сейчас что-то сказал? он не помнил этого. почему она смотрит так, будто серёжа совершил преступление?        — что? — он давит из себя, пока нирка пытается что-то разыскать в глазах напротив. что-то кроме зрачков по пять рублей.       — ты не слышал, что только что высрал? — девушка отмирает, убирает волосы в хвост, прикрывается одеялом и смотрит ещё более осуждающе.       — нет, — дмитриев предполагает, что мог сказать. но если он всерьёз об этом подумает, то сойдёт с ума.       — с каких пор, милый мой серёжа, меня димой стали звать, м? — дмитриев нервно усмехается.        — ну ты хуйню-то не неси.       — это я-то хуйню несу? я? ебанный педик, — женя подрывается с кровати, попутно одеваясь, даже не задумывается о душе.       серёжа не реагирует. он тупит в потолок, пока девушка орёт ему ещё какие-то очевидные приятности, и отмирает только тогда, когда слышит щелчок замка. ушла. были бы сейчас уместны шутки, парень не знает, но пошутить какую-нибудь второсортную херню хочется сильно. он зажмуривается и почти засыпает, когда дверь открывается снова. ну, чуть не слетает с петель.       — ты совсем берега попутал или что, я не понимаю? — дима. злой, взбешенный, видимо только из душа.        — м? что случилось? — серёжа, наверное, знает, что случилось. предполагает.       — ебанный олень, — ицков подлетает к кровати, хватает младшего за плечи рывком и бьёт прямо в нос.       — ты ебанутый, блять? — дмитриев, наплевав, что он вообще-то без нижнего белья, подскакивает с места, шипит и держится за больное место.       — это я-то? я-то ебанутый?! — дима вниз даже не смотрит. — ты в какой фазе сейчас наркоманства находишься, чтобы иметь возможность хотя бы думать о последствиях своих действий?        — ты перестанешь играть истеричку и может расскажешь, что за хуйня происходит? — парень фыркает, поднимая нижнее бельё с пола.       — может расскажешь мне, почему я после охуевшего заныра в бассике, в котором ты пообещал мне поебланить ещё вчера, натыкаюсь на бегущую женю в слезах, которая орёт о том, какой ты мудак и трахал её, чтобы погасить в себе пидорство? — кай выпаливает на одном дыхании, скидывая с глаз волосы, которые пытались туда залезть.       красивый. неописуемо красивый. серёжа не любил, когда дима злился, когда фырчал на всё и повышал на него голос. это рушило тот ангельский образ, который дмитриев построил себе в голове. сейчас же он чувствует себя так, будто выполнил свою главную миссию, достиг пика и может в принципе подыхать спокойно. младший стоит, зависнув, но молча натягивает спортивки и ухмыляется. знает, что выбесит диму ещё больше.       — по крайней мере, теперь ты знаешь, каково это видеть своего лучшего друга со своей бывшей, — серёжа трезвеет почти сразу, но о словах не жалеет. наблюдает за лицом напротив. почти осязает непонимание.       — что, блять? — ицков пытается что-то сказать, но смотрит на серёжу тупо, шокировано.       — что слышал, — дмитриев фыркает, отворачиваясь.       — я, блять, режину не видел с февраля, что за хуйню ты несёшь?        — в феврале же видел.       у димы что-то кликает в голове, серёжа это видит. понял. ну конечно он понял.       — ты ебанутый? ты до сих пор думаешь, что я с ней трахался? — дима пытается не задохнуться от злости на абсурдность ситуации. — ты хочешь сказать, что трахал женю, потому что не можешь отпустить эту хуйню и не веришь мне до такой степени?!       ну, дима отчасти был прав. но только отчасти.       — трахался, не трахался, какая разница? ты с ней был, — он моргает часто, заламывая себе пальцы.        — ты себя вообще слышишь? твоя ебучая ревность и уверенность в моем предательстве довела тебя до того, что ты предал меня, наркоман хуев! — дима скалится, пытаясь не выдать то, что чувствует помимо агрессии к персонажу, рассевшемуся на не заправленной кровати.       — я не ревновал её, — дмитриев бубнит, будто пытаясь оправдаться.       а что такое, серёж? ты же хотел, чтобы дима узнал. хотел, чтобы он разозлился, почувствовал ту же боль. хотел же?        — да мне уже похуй, блять, — ицков хочет уйти. хочет развернуться, выйти из номера, уехать подальше и никогда больше не вспоминать о парне, с которым у них было три парные татуировки. с которым его свела судьба. благодаря которому он познал себя и перекроил свою личность, двигаясь в направлении света. который помог окончательно бросить наркотики и зажить полноценной жизнью. который сделал для него так много, а потом растоптал ещё сильнее. конечно он хочет.        но остается на месте, пытается дождаться хоть каких-то объяснений. дима сравнивает самого себя с брошенной собакой и хочет рассмеяться в голос.       — а её обвинить не хочешь? ей вроде всё нравилось.       — да мне поебать на неё, ты понимаешь или нет? пошевели оставшимися извилинами, я уж попрошу! она в прошлом, я не вижу её в своей жизни в дальнейшем, я хуй на неё клал, в отличии от тебя! ты мой самый близкий друг, не она! не она, ты меня, сука, слышишь?! — ицков от боли готов разрыдаться, как беспомощный котёнок. он не мог в это поверить.       его опять оставляют одного. там же, где нашли. бросают, как ненужную сломанную игрушку. может это он такой? может он заслужил? может он пахает на свою карму?        — дим, — старший сам не понимает, как первые слёзы падают на щеки неконтролируемо, сами по себе.        — не подходи, — дима шипит, но с места не сдвигается. горло саднит от того, как хочется взвыть. его будто рвут на части изнутри.       — блять, дима, — серёжа подрывается с кровати, как резаный, хватая старшего за рукав, и вжимает в себя, несмотря на протесты.        — отпусти меня, ублюдок, сука, я клянусь, я что-нибудь отхуярю тебе сейчас, — дима бубнит в голое тело майса, чуть царапая его пресс. серёжа не слушает. сжимает тело напротив, пока тот не прекратит и не начнет рыдать.       ицков что-то невнятное говорит в его грудь. плачет. снова что-то говорит. вжимается в ответ, будто боясь, что серёжа пропадёт. тут же жалеет об этом. ругается, кроет матами. дмитриев терпит, стоит смирно, позволяет выплеснуть эмоции и наконец-то понимает, насколько сильно проебался. понимает, что натворил на самом деле. понимает, что ревновал далеко не режину и трахал он женю по совсем другой причине.       — прости меня, — серёжа шепчет куда-то в ухо димы, мажет губами висок.       кай бьет его кулаком под рёбра, снова матерится. начинает кусаться сильно, чтобы навредить, чтобы физически показать, как ему больно. выпрямляет голову и доходит до шеи напротив. кусает, знает, что метки останутся. давит в себе мысль, что делает это, потому что хочет, чтобы они остались, а не потому что реально хочет, чтобы майс мучился с консилером каждое утро.        серёжа напрягается, сжимает димину талию, но не отстраняется. это странно, непривычно. старший же делает это, чтобы навредить, да? не больше?        — ублюдок, — ицков шепчет в ключицу, пока его колошматит, как придурка, — ненавижу, блять, как же я тебя ненавижу.       серёжа молчит, серёжа терпит. он ненавидел признавать свою вину. ненавидел извиняться. он считал, что это подрывает его гордость, подрывает значимость в глазах других людей и делает его слишком нежным. будто он открывает возможность для других проезжаться по себе катком. но это же дима. его дима. он знал, через что ицкову пришлось пройти. знал, что для него значила дружба с серёжей. это его нежный разбитый дима, которого нужно оберегать, защищать и не давать в обиду.        по честному, дмитриев готов был лица рвать за старшего. его всегда бесила та мерзость, которую про него могли написать в интернете. серёжа всегда перебарывал в себе желание написать пару ласковых в ответ комментаторам, которые, прикрываясь анонимностью, несли чушь и оставались безнаказанными. это раздражало. он всегда хотел посмотреть им в глаза, пристыдить как следует и повозить лицами по полу.        но он сам сделал больно. больнее всех вместе взятых фриков в интернете. это типа, бей своих, чтобы чужие боялись?        — почему она сказала, что ты пидорство своё прикрывал? — ицков резко отстраняется, сжимая ладони в кулаки.       — я ебу что ли? — серёжа закатывает глаза, делая вид, что орнамент на полу его интересует больше, чем диалог с другом.       — мозги мне не полоскай. что за хуйню ты сделал опять? — дима давит. конечно дима давит. он всегда так делал.       — да ничего я не сделал, я же говорю, — он огрызается.       по диме видно, что он не верит ни одному серёжиному слову, смотрит выжидающе, хочет избить стоящего напротив и избавиться от чувства, что он упускает что-то очень важное.       — а с каких теперь пор я верить должен? — знает, что полосит ножом по плоти. видит во взгляде серёжи.       — я же извинился.       — а ты думаешь твои слова что-то решают? — дима прикусывает кончик языка от вновь нахлынувшей обиды.       — блять, ну дима, — серёжа берет за руку, оглаживая костяшки, — ты знаешь, что я не извиняюсь обычно.       — о, спасибо за одолжение, многоуважаемый сергей дмитриев! — кай выдает агрессивно, но не отодвигается. ругает себя за это. бесится. но стоит на месте, наблюдая за серёжиными движениями. — чем я заслужил это?        вопрос бьёт под дых, отчего дмитриев поднимает глаза на лицо напротив. всматривается. молчит. видит подрагивание губ. хочет самоуничтожиться, лишь бы не чувствовать ответственность за чужую боль. почему с девчонками так просто? ему всегда было плевать, он никогда не перезванивал, даже не думал о том, что сделал что-то не так. с димой было по-другому. с его димой было по-другому, и серёжа считал важным проговаривать это у себя в голове каждый раз. а чей ещё? только серёжа знает тот мрак, который несёт в себе дима. только серёжа знает его страхи, его травмы, его боль, его потаённые желания. только серёжа вечно успокаивал диму после приступов тревожности.       только серёжа знал диму. никто больше не сможет понять ицкова так, как понимал он. поэтому это его дима. весь. полностью. это осознание тепло отзывается внутри, и дмитриев давит в себе улыбку, чтобы не показаться психопатом. ну, он наверное всё равно так выглядит.       с его димой было по-другому. он хотел брать ответственность за свои поступки, хотел держаться за остатки разума, которые твердили ему, что он мудак, хотел извиняться и ползать на коленях, лишь бы его простили и не ушли. серёжа гордый чересчур, всегда уверенный в своей правоте, но один разочарованный взгляд в его сторону, и он чувствует этот безбожный стыд за себя.       — дим, пожалуйста, — он снова обнимает, чувствуя шмыгание носом и легкий удар по спине, — я просто-       — что ты просто? у тебя всегда всё просто, серёж, — ицков противоречит самому себе, когда прижимается снова, ещё ближе, чем до этого.       — с тобой не просто. очень сложно, и я, блять, лишь бы у меня было с тобой всё сложно, чем с кем-то другим просто, — дмитриева, если честно, ведёт. он уже не соображает, что говорит, как изъясняется, лишь бы старший понял, что тот имеет ввиду.       — я так устал от этого, — дима бубнит, но майс слышит. — устал от постоянной нервотрепки, почему все не может быть спокойно? почему ты ведёшь себя так, будто я пустое место?       — это неправда.       — блять, ты переспал с моей бывшей, потому что ревновал свою ко мне.       — да не ревновал я её, — серёжа чувствует тупиковость этого разговора, но не отпускает.       — а кого? меня что ли? — дима смеётся почти не зло, скорее уставше.       — если и так, то что? — чувствует напряжение мышц. чувствует моментальную скованность и попытку посмотреть в глаза. серёжа не даёт.       они стоят молча, но тишина эта ни разу не комфортная, а нагнетающая, кричащая о надвигающемся пиздеце. серёжа кладёт подбородок на плечо старшего, цепляясь за его футболку. надеется, что дима забудет, стерпит, промолчит. он же всегда так делал, почему не может сейчас?        — конченный долбаёб.       дмитриев согласен. он, если честно, готов был согласиться со всем, что скажет ицков, лишь бы они продолжали стоять вот так, хватаясь друг за друга, будто одно лишнее движение, и всё разрушится. серёжа начал первым, ему сложно отрицать.        в комнате душно. хочется открыть окно или выйти на свежий воздух, потому что голова забивается излишней глупостью, которой майс противостоять просто не мог. желание присвоить диму себе росло, но противоречие не угасало: они, блять, друзья. ну, вроде как. пока дима не вынес окончательного вердикта, они поддерживали этот хрупкий статус друзей. а в дружбе была ревность обычно? желание пометить, будто они два диких животных? это нормально?       конечно, серёжа перестал давать лейбл нормальности вещам, которые творил. они были далеки от таких терминов. например, губы на шее старшего. например, руки, не желающие останавливаться. например, стояк на резкие звуки от димы.        — что ты делаешь? — ицков, наверное, пытался быть жёстким, показать своё недовольство ситуацией. его рваный выдох на очередной укус серёжи говорил за себя.       — бешусь, что ты не только мой, не видно?        — блять, давай закодируем тебя к чертям собачьим, чтобы ты чушь всякую не морозил? — дима пытается оказаться голосом разума. собственные чувства и острое желание почувствовать себя нужным являются внушительными препятствиями для этого.       — красивый, — серёжа выпаливает, а дима на грани сойти с ума, — очень, — берёт лицо в ладони, аккуратно проводя подушечкой большого пальца по иммортал.       — серёжа, давай мы не будем, — голос подрагивает, становится еле слышным, а дмитриева не волнует особо.       губы находят друг друга сами по себе, будто живут обособленную от хозяев жизнь, и диме хочется выть. серёжа чуть ли не вылизывает его рот, кусает за нижнюю губу, вжимается сильнее. они стукаются зубами, мажут языками друг о друга, дышат сбито, а рука майса, которая не зарыта в волосах ицкова, безбожно лезет в штаны другу.       другу. они же друзья.        дима думает об этом. думает о том, какой терпила. хочет ударить самого себя, но горячая ладонь серёжи находит его член и выбивает все мысли из головы, как одну. диме хорошо. дима хнычет в плечо серёжи, пока тот, не сбавляя темпа, водит рукой вверх вниз, особое внимание уделяя головке. он жалеет, что не купил смазку тогда в аптеке на экстренный случай. очень жалеет. ему недостаточно раскрасневшегося, податливого димы. ему нужно было больше.        ицков дрожащими руками зеркалит действия серёжи, выбивая из того гортанный звук, больше похожий на хрип. хочет сделать приятно.        они дрочат друг другу. после ссоры о диминой бывшей. точно, женя. насколько уместным будет это рассказать?        — я назвал её твоим именем, когда кончил, — серёжа хрипит, пытаясь не сбрасывать темп.       — что? — дима убирает налипшие волосы на лоб от пота.       — женю. ты спрашивал. она очень на тебя похожа, я поэтому и, блять, сука, — дмитриев жмурится изо всех сил, лбом вдавливаясь в плечо старшего. кончает. следом доводит диму и только после этого на подкашивающихся ногах уходит в поисках салфеток.       — еблан, — дима заявляет, пока майс вытирает их обоих. беззлобно. как факт.       он знает, что он терпила. он готов стерпеть вещи похуже секса с его бывшей. ещё дима знает, что похоже любит. наверное, слишком сильно. беззаконно. по-уродливому. но любит. он жалок? может быть.       однако когда серёжа смотрит на него, словно тот — скульптура из лувра, дима может потерпеть ещё дрянь в свою сторону.