Собрать тебя по осколкам

Запах жареного бекона, который раньше заставлял его прибегать на кухню, как щенка, услышавшего зов миски, теперь висел в воздухе непрошеным гостем. Слишком жирным, слишком навязчивым, слишком... громким. Он резал ноздри, смешиваясь с сладковатым ароматом кленового сиропа — идеальное сочетание, которое Феликс когда-то обожал. Хёнджин стоял у плиты, старательно выкладывая на тарелку идеальный «смайлик» из бекона-глаз и яичницы-улыбки. Руки его двигались с преувеличенной, почти театральной энергией. Каждое его движение было криком в тишине, которая окутала их квартиру плотным, звукопоглощающим одеялом. Тишина здесь была особенной. Она не была комфортной или умиротворяющей. Она была живой, пульсирующей, как незаживающая рана. Она звенела в ушах. — Ёнбок-а, завтрак готов! — голос Хёнджина прозвучал фальшиво-бодро, сорвавшись на высокой ноте. Он тут же поправил себя, стараясь придать тембру бархатистую, спокойную теплоту. — Твой любимый. Он повернулся, улыбаясь. Улыбка была настоящей. Она всегда была настоящей, когда он смотрел на Феликса. Но в последнее время ей приходилось пробираться сквозь колючую проволоку отчаяния, и до глаз она уже не доходила. Феликс сидел за кухонным столом, обхватив руками кружку с чаем, который уже давно должен был остынуть. Он не поднял головы на зов. Его поза была расслабленной, но в этой расслабленности была страшная, вымученная скованность. Казалось, он просто забыл, как двигаться. Его взгляд был прикован к какой-то точке на столешнице — пустой, ничем не примечательной. Он не смотрел, он смотрел сквозь. Хёнджин пододвинул тарелку прямо перед ним. Яркая, пахнущая, живая. — Смотри, как получилось. Почти как в том кафе в Итэвоне, помнишь? Мы тогда чуть не опоздали на сеанс, потому что ты уплетал вторую порцию. Он ждал. Ждал хоть чего-то. Света в карих глазах, которые теперь казались выцветшими, как старые фотографии. Легкой ухмылки. Ворчливого «Хёнджин, shut up». Даже раздражения. Что угодно. Феликс медленно, с задержкой, как робот с разряженными батарейками, перевел взгляд на тарелку. Он смотрел на нее непонимающе, словно видел не еду, а абстрактную картину, смысл которой от него ускользал. Его пальцы сжали кружку чуть сильнее. Он молча отодвинул тарелку на сантиметр, ровно настолько, чтобы она не мешала его линии зрения к той самой точке на столе. И снова замер. Улыбка на лице Хёнджина дрогнула. Он чувствовал, как по его спине ползет холодный, липкий пот отчаяния. Он проделывал это каждое утро вот уже три месяца. С тех самых пор, как Это случилось. С тех пор как из Феликса будто выдернули шнур, оставив лишь идеальную, красивую оболочку. Стеклянную куклу. — Хорошо, — прошептал Хёнджин, больше самому себе. — Не хочешь сейчас — поешь потом. Чай остыл, я налью горячего. Он взял его кружку. Их пальцы случайно соприкоснулись. Кожа Феликса была холодной. Хёнджин едва не отдернул руку — не от холода, а от боли, что пронзила его этим прикосновением. Раньше его кожа была такой теплой. Он подошел к чайнику, отвернулся, чтобы Феликс не видел его лица, и на мгновение зажмурился, делая глубокий, прерывистый вдох. Он собирал себя по кусочкам. Каждое утро это был ритуал: надеть маску силы, залатать дыры в собственном сердце цементом из надежды и притвориться, что все будет хорошо. Что он сможет его вернуть. Он налил кипятка, заварил новый пакетик того чая, который Феликс всегда любил — с медом и лимоном. Его руки дрожали, и он расплескал немного горячей воды на столешницу. Он быстро вытер ее рукавом. — Держи, смотри, не обожгись. Он поставил кружку перед ним. Пар от нее заклубился в холодном воздухе кухни. Феликс не пошевелился. Хёнджин сел напротив, отодвинул злополучную тарелку с беконом и взял его руки в свои. Они безвольно лежали в его ладонях, холодные и гладкие, как отполированное морское стекло. — Послушай, — начал он, гладя его пальцы большими пальцами. — Сегодня хороший день. Светит солнце. Давай куда-нибудь сходим? Просто пройдемся. Или поедем за город. В горы. Ты всегда любил смотреть на город с высоты. Мы можем молчать. Вообще не разговаривать. Я просто... хочу, чтобы ты вышел на воздух. Он говорил тихо, ласково, выискивая в его лице хоть малейшую искру. Какую-то тень эмоции. Тоски. Нежелания. Раздражения. Чего угодно. Феликс медленно поднял на него глаза. Его взгляд был пустым и бездонным. Он смотрел сквозь Хёнджина, словно тот был не человеком, а оконным стеклом. — Хорошо, — сказал он тихо, безжизненно. Его голос был шелестом сухих листьев, в котором не осталось ни тембра, ни тепла, ни Феликса. И это «хорошо» было в тысячу раз хуже, чем крик или отказ. Потому что ему было все равно. Ему было все равно, сидеть здесь, идти в горы или шагнуть с обрыва. Абсолютно. Хёнджин почувствовал, как внутри него что-то снова, с болезненным хрустом, надламывается. Он поднес руку Феликса к своим губам, поцеловал его костяшки. Они пахли мылом и тишиной. — Ёнбок... — его голос сорвался в шепот. — Я здесь. Я тут. Он повторял это как мантру. Себе. Ему. Вселенной. В ответ лишь пар от чая медленно таял в воздухе, а прекрасное, стеклянное лицо напротив оставалось неподвижным и ясным, отражая агонию Хёнджина, но не пропуская ее внутрь. Сквозь тонкую, почти невидимую кожицу на виске Хёнджин мог разглядеть голубые вены. Казалось, одно неловкое движение — и все треснет, рассыплется на тысячи острых, невозвратных осколков. И он сидел, боясь пошевелиться, затаив дыхание, единственный хранитель хрупкого, разбитого мира по имени Ли Феликс.